Глава 60

Ева

Тишина, растянувшаяся на вечность, и пристальный папин взгляд въелись в кожу, расползаясь по телу свинцовой тяжестью. И чем дольше он молчал, тем тяжелее меня придавливало виной и стыдом. Застывшее выражение на лице папы пугало. Невольно начала ерзать под его пронзительным взором. Чувствовала, как лицо покрылось пятнами, а губы наоборот побледнели.

Внезапно стало так страшно, что он сейчас скажет о том, как он разочаровался во мне, что не ожидал подобного и что я вонзила нож ему в спину. И с каждым продолжающимся мгновением тишины во мне все сильнее натягивалась струна, вибрирующая от напряжения и готовая лопнуть в любое мгновение. Казалось, дотронься, и она со свистом улетит в неизвестном направлении.

Во рту настоящая Сахара. И мне бы сказать что-то еще, объясниться. Но проблема в том, что я не имела понятия, как оправдать сложившуюся ситуацию. Сколько размышляла над этим разговором, репетировала мысленно, и каждый раз слова застревали в горле. Поскольку невозможно понять подобное. И, наверное, невозможно простить…

Старалась убедить себя, что, невзирая ни на что, главное лишь то, что папа на свободе. А остальное лишь сопутствующий ущерб. Разве он не пошел бы на жертвы ради меня? Уверена, он сделал бы все возможное, чтобы спасти свою единственную дочь. Так почему я должна безучастно смотреть, как единственного близкого человека пытаются сгноить заживо за решеткой?

Эти мысли придали сил и уверенности. Выпрямилась, посмотрев в глаза отцу.

— Я не могла оставить тебя отбывать наказание за то, что ты не совершал, — проговорила хрипло.

Папа шумно втянул воздух, опуская взгляд к столу. Плечи напряжены, на лбу морщины от того, как сильно он нахмурился. Играл желваками, сжав пальцы до побелевших костяшек.

— К тому же я могла все это предотвратить. Если бы сразу сделала, как он просил, — а вот это совсем не прибавляло плюсов Адаму, и, наверное, следовало уже молчать и сделать акцент на том, какой он сейчас со мной. Но почему-то я совершенно разучилась вовремя закрывать рот.

— Не могла ты ничего предотвратить. Сама знаешь, — наконец-то взглянул на меня исподлобья.

Глаза покраснели, и столько боли на лице родителя, что я будто вернулась в день смерти мамы. Но даже тогда я видела лишь муку, отчаяние и растерянность. В то время он был сам не свой, не понимая, как быть дальше. Лишь рядом со мной вспоминал, что жизнь продолжается. Сейчас же в его взгляде преобладали злость и ненависть. И даже я не способна смягчить его в этот миг.

Горло сжало спазмами, глаза защипало.

— Папа… —начала объяснять. — Ты же у меня один-единственный. Я умирала, зная, что тебя могут закрыть на такой дикий срок. Как бы я жила? Я не жалею, — упала на колени, рядом с отцом. — Слышишь? Я нисколько не жалею о том, что сделала. Ведь теперь ты здесь, со мной, — говорила сбивчиво, заглядывая ему в лицо, чувствуя стекающую по щекам влагу. — Папочка, любимый мой, родной! Я бы не смогла пережить, если бы с тобой что-то случилось там. Просто не справилась бы одна с этой жизнью, — уткнулась лицом в его колени, рыдая в голос.

— Ну все, Курносик, — ощутила тёплую ладонь, что гладила по волосам, и начала плакать еще сильнее, не сдерживаясь.

— Не плачь, моё Солнце, — его голос дрогнул. — Мы переживем это. Обязательно переживем, — не переставал меня утешать, хотя я слышала, что он тоже с трудом сдерживал слезы.

Замерла, посмотрев на отца, и, увидев блестящую в его глазах влагу, кинулась к нему на шею.

— Папочка! — обняла так крепко, как в детстве, когда мы играли в “кто сильнее” и показывали через объятия, насколько сильна наша любовь.

Папа обнял меня в ответ до хруста, и я ощутила как дрогнули его плечи. Моего сильного, уверенного, стойкого папу сломили. И даже не заключение, сломанная карьера и психика, а сломала его я своим поступком. Это осознание прострелило меня нестерпимой болью, от которой хотелось выть вслух. Но разве я помогу нам этим? Теперь уже я гладила папу по голове, успокаивая.

Не знаю, как долго мы пробыли в таком положении. Но когда оба успокоились, то я вытерла слезы с лица и вернулась на стул, ощущая, будто тело стало легче. Словно меня наконец-то вытащили из-под завала, где я находилась неделями без еды и воды.

Папа встал из-за стола, подошел к барной стойке, заглянув под нее и достал оттуда бутылку с янтарной жидкостью. Поставил тяжелый стеклянный бокал для виски на столешницу, заполняя его алкоголем наполовину и выпивая его залпом, и сразу же освежил бокал.

И снова в помещении повисла тягостная тишина. Мне следовало обсудить с ним отношения с Адамом и сказать, что я живу теперь с ним и не смогу остаться дома. Но стоило открыть рот, как слова обжигали язык и не могли покинуть рот.

— Он… — тяжело сглотнув, заговорил папа. — Обижал тебя?

Отец боялся посмотреть на меня и увидеть утвердительный ответ, а я боялась рассказать ему всю правду. Не нужна она ему. Тем более теперь, когда я упорно пыталась ее забыть.

— Нет, — постаралась звучать как можно тверже, думая о последних двух с половиной неделях. — Адам очень заботлив и нежен…

Челюсти родителя сжимались крепче, а пальцы белели от нажима, с которым он сжимал бокал.

— Пап, — набрала побольше воздуха, чтобы наконец-то расставить все точки над “и”. — Я живу с ним. И… не хочу прекращать эти отношения.

— Нет, — замотал головой отец. — Нет, нет, нет, Ева! — крикнул, ударив кулаком по стойке так, что я вздрогнула. — Ты не в себе! Это Стокгольмский синдром или какая-то другая ебучая психотравма.

Никогда еще папа не выражался при мне матом, но сейчас это меньше всего волновало меня.

— Он пользовался тобой, — его глаза налились кровью. — Только последняя мразь будет использовать девочку ради того, чтобы потешить свое эго, насолить врагу. А он мразь! Да такая, которых надо убивать еще в утробе матери! — рычал он.

— Папа, прекрати! — в ужасе смотрела на него. — Ты не можешь говорить это серьезно! — последняя его фраза повергла меня в настоящий шок.

Никогда он не был таким жестоким и кровожадным. Неужели это заключение сделало его таким? Или все-таки я?

— Да, возможно, у нас с ним началось все не очень красиво. Но… сейчас, сейчас я чувствую, как он дорожит мной. Тебе просто нужно мне поверить. Прошу, — умоляюще смотрела на него.

— Как ты представляешь себе это? — усмехнулся он. — Хочешь, чтобы я дал благословение на связь с криминальным авторитетом? Это он в глазах людей порядочный бизнесмен и меценат. Но ты понятия не имеешь, какие дела он проворачивает за закрытыми дверьми, — говорил с жаром и неконтролируемой яростью. — То, что случилось со мной — это цветочки. Выжил, и уже можно сказать спасибо. Но моя дочь никогда не будет с ним.

— Хочешь ты того или нет, но я уже с ним. И мне придется уехать сегодня же. Или он сам приедет за мной.

— Никуда ты не поедешь! Это блажь! — скулы заострились, и взгляд стал таким диким, что чем-то напомнил мне Адама. — Он пустил пыль тебе в глаза, показав шикарную жизнь. Да и то, что это твои первые отношения, тоже отложило след. Но пройдет неделя, другая, и ты поймешь, что я прав. Или хочешь дождаться момента, когда он наиграется и бросит тебя как использованный презерватив?

— Папа! — возмущенно вскрикнула. Никогда не слышала от него столько грубости.

— А что? Думаешь, он действительно любит тебя? — усмехнулся. — Глупая. У него азарт! Дочь его врага у него в постели. Такое очень возбуждает извращенцев вроде него. Но долго он будет на адреналине с тобой? Нет! Такие как он не заводят длительных отношений на стороне.

Замерла, уставившись на родителя, зацепившись за последние слова.

— Что значит отношения на стороне? — сердце побежало вперед в каком-то диком ритме, с космической скоростью перегоняя кровь.

— Только не говори, что ты не знала, что он женат? — спросил с неприкрытым разочарованием в голосе.

Дикая боль пронзила грудную клетку, а из легких будто выкачали весь кислород. — Нет… Он бы тогда не выводил меня на люди… Зачем, — лепетала что-то, старалась отрицать услышанное.

— Он не признает законы и правила. Он женат, Ева. И жена закрывает глаза на таких, как ты… Потому что все они приходят и уходят, а она с ним навсегда, — увидев выражение моего лица, немного смягчился, проговорив последнее с явной жалостью.