Глава 72

Адам

Помню, мне было восемь, когда мама впервые пропала на несколько дней. Я тогда с ума сходил от страха. Оставаться одному не страшно, страшно было, что она не вернется. Боялся того, что она как и отец решила, что не любит меня и может просто не возвращаться ко мне. И тогда я остался бы совершенно один против большого и жестокого мира.

В девяностые, на которые пришлось мое детство, общество плевало на чужих детей, сосредоточив внимание на выживании и том, как прокормить свою семью. Поэтому никто из соседей даже не заметил голодного пацана, никто не обратил внимание на мамино отсутствие. Помню, как слизывал хлебные крошки, оставшиеся в хлебнице от сухарей, что я сметелил на вторые сутки одиночества, ведь сваренную гречку и молоко я съел в первый же день, ведь не знал, что нужно растягивать запасы еды, как и не думал, будто мама может поступить со мной вот так.

Ладно отец. От него я и не видел ничего хорошего, кроме подзатыльников, тумаков и ремня по заднице за любую оплошность. А оплошностью считалось практически любое мое действие. Посмотрел не так — получил, надкусил свежую булку хлеба, пока нес из магазина — снова расплатился синяками, встретил на улице с любовницей — и за это тоже нес наказание.

Только став взрослым и задвинув детские воспоминания в дальний чулан, я понял, что отец просто срывал на мне свою ярость и злость за то, что якобы по моей вине просрал счастливую жизнь. Любил он по пьяни трепаться, как упустил любимую девушку, трахая ее пронырливую подругу, быстро сообразившую, что подружку-недотрогу можно обскакать в постели. Мать была такой, да. Завистливой и корыстной. Вот и залезла в койку к чужому мужику, намеренно залетев от него, наплевав на дружбу и пересуды, после того как заявилась к невесте отца и продемонстрировала пузо. Надо ли говорить, что для тонкой натуры тургеневской барышни, читающей классику, заплетающей густые волосы в косу и играющей на скрипке, оказалось настоящим потрясением. Тем более ребенок, как напоминание предательства.

Пытался отец отправить мать на аборт, но та оказалась слишком хитра. Предъявила ему беременность уже тогда, когда стало слишком поздно для прерывания.

Женился он на матери лишь назло своей зазнобе, что не простила измены и в скором времени вышла замуж за молодого лейтенанта, скромно ухаживающего за ней несколько месяцев, и укатила на другой конец страны.

Мать считала, что поймала джек-пот. Красивый, статный, при квартире, машине и деньгах, и плевать, что деньги эти появлялись не самым честным способом, и то, что вылавливала его ночами из чужих коек — все плевать. Главное ведь статус. С таким ни одна перестройка не страшна. Всегда сытые, одетые, в то время как вся страна жила впроголодь и вместо денег получала фантики.

Только мать не учла одного, что муж видел в ней лишь змею, разрушившую жизнь, а ее ненавистный приплод оставался мерзким напоминанием того, как он похерил единственную женщину, что любил с самого детства и вкалывал как проклятый, вписываясь во все мутные схемы, чтобы родители-интеллигенты отдали наконец-то ему их дочь в жены. Но он все и проебал.

Последующие после женитьбы годы он упрямо шел по пути полного саморазрушения. Подсел на наркоту, что сам же и распространял, пил, трахал все что движется, а нас с мамой колотил, стоило попасться на глаза.

Когда он погиб, я даже обрадовался. Не верил, что не нужно бояться возвращения отца домой и не нужно быть хорошим мальчиком, тихо отсиживаясь в своей комнате, пока мама кормит его, волнуясь, чтобы в этот раз не прилетело за пересоленный суп или пересушенную рыбу, а потом позволяла трахать себя, называя чужими именами.

Но с гибелью отца пришлось матери столкнуться с тем, что она упрямо старалась избегать все эти годы: безденежье и голод. Машину отцову давно прибрали к рукам его кореша, они же выгнали нас из просторной квартиры, предоставив однокомнатную халупу. Оглядываясь назад, понимаю, как нам чертовски повезло, что нас просто не выбросили на улицу. Пусть у нас была разбитая, тесная квартира, но она была наша.

Мать ничего толком делать не умела. Все надеялась снова подцепить какого-то богатого ухажера, который станет ее содержать. Помню ее еще веселой и красивой. Как она завивала волосы, красилась, подмигивая в зеркало, и говорила:

— Все у нас с тобой еще будет, мальчик мой!

Так и начала пропадать ночами, совершенно наплевав на то, как я живу и чем питаюсь.

Тот день, когда она наконец-то появилась после первого исчезновения, я не забуду никогда.

Колотили какие-то стекла с пацанами во дворе, когда к дому подъехала иномарка и оттуда вывалилась мать, потрепанная и не управляющая собственным телом. Только за ней захлопнулась дверь, как тачка, взвизгнув шинами, умчалась с места, а мама никак не могла подняться на ноги, путаясь в них и падая. Тогда я подбежал к ней, но она лишь оттолкнула меня.

— Всю жизнь ты мне испоганил, — сказала она, а у меня от ее слов сердце разлетелось на части. Неужели и для матери я лишь обуза?

Видел, что она не в состоянии самостоятельно дойти до дома, и все равно помог ей. Довел до квартиры и уложил спать. Помню синяки, что покрывали ее ноги под порванными колготками и рассыпавшиеся по рукам. Внутри бушевала ярость, разрывающая меня на части. Я даже радоваться не мог тому, что она вернулась живая. В тот миг возненавидел ее так же сильно, как и отца, а еще тех, кто сделал все это с ней.

Несколько дней она пролежала дома, практически не вставая. У нее обнаружились деньги, на которые купил продукты. Благодаря этому мы жили спокойно около недели. А потом она оклемалась и, забрав оставшиеся деньги, вернулась с целым ворохом импортного шмотья. Даже мне джинсы откуда-то притащила, но так и не извинилась ни за исчезновение, ни за горькие слова, что навсегда осели в памяти тяжким напоминанием моей никчемности.

После этого она стала исчезать на регулярной основе. И через какое-то время у нас в доме начали появляться непонятные мужики, выгоняющие меня на улицу. Если поначалу к ней приезжали на иномарках, то со временем дорогие машины исчезли. Мама реже крутила кудри и улыбалась, а в квартире все чаще мелькали рожи соседских мужиков, оплачивающих утехи банкой тушенки, конфетами и бутылкой водки.

Постепенно я сам перестал возвращаться домой. Все чаще ночуя у кого-то из приятелей, в подъезде или на теплотрассе. Тогда понял, что если хочу нормальной жизни, то должен нагнуть всех этих уродов, использующих мою мать как им вздумается и даже не утруждающихся помыться. Понял, что должен быть жестче остальных, насмехающихся над матерью-шлюхой и получающих после своих насмешек сотрясение мозга.

И как только заработал свои первые большие бабки после первого угона тачки, отвез мать в клинику зашивать. Позже, когда многие считали меня лишь оборзевшим щенком и пытались нащупать слабое место, понял, что через родительницу до меня может добраться любой. Какой бы она ни была, но рисковать единственным родным человеком я не мог. На все имеющиеся бабки отправил ее в Испанию, купил ей сначала небольшую квартиру, а затем и целый особняк прямо у моря. И навсегда оградил ее от необходимости торговать своим телом. Но и не прощал ее за за то, какой матерью была, за те жуткие слова и за то, что всегда выбирала кого угодно, кроме меня.

Не дозвонившись до Евы и Олега, я сначала впал в ступор, затем меня сковало ледяным ужасом, что они на пару сбежали, что она выбрала не меня. Предала, скрылась, бросила одного. Снова вспыхнули те самые эмоции из детства, когда я думал, будто теперь один навсегда, никому не нужный, и никто не способен меня любить, а ведь с ней в груди начало что-то оттаивать. Неужели она, как и все они, не способна на искренние чувства? Этот холодок, что расползся по венам, парализовал, мешал думать и трезво оценивать ситуацию.

Поэтому постарался скинуть морок и взял себя в руки. Вызвал Кира и отправил своих людей выяснить, что случилось с Голубкой и моим водителем. А уже через час просматривал записи с видео камер. И теперь ощутил настоящий, первобытный ужас и неконтролируемую ярость. Кто-то забрал мою девочку.