Глава 81

Ева

— Ева! — сердце сжалось, когда я услышала папин голос.

Обвела взглядом людей, столпившихся у самолета, и тут же наткнулась на родное лицо.

— Папа! — выпустила руку Адама и побежала к родителю, идущему ко мне от машины. — Папочка! — слёзы хлынули из глаз.

Не знаю, почему так получалось, но стоило увидеть его, и я сразу превращалась в маленькую девочку, которой требовались защита и забота родителей. А теперь, после пройденного ада, особенно остро ощущалась нехватка папиного тепла.

Кинулась к нему на грудь, ощутив, как он крепко сжал меня в объятиях и уткнулся мне в голову, судорожно втягивая воздух. Спрятала лицо в его пальто и молча всхлипывала, проживая весь ужас, через который пришлось пройти.

Отец осторожно отпрянул от меня, отодвигаясь и острым взглядом осматривая лицо. Я рассматривала его в ответ и видела, как он снова осунулся, каким уставшим выглядит с этой отросшей щетиной и покрасневшими глазами. Будто он и не спал все эти дни, что меня держали в заточении. И казалось, словно он постарел сразу на десяток лет.

— Что эти сволочи с тобой сделали? — скользил по лицу взором, а затем взял за плечи, слегка отстраняясь и осматривая на вытянутых руках.

— Со мной все в порядке, — поспешила его успокоить.

— Андрей Васильевич, — услышала голос Адама за спиной.

Папа посмотрел поверх моей головы и сжал челюсти. Таким злым я его видела всего пару раз в жизни. Вот и сейчас он будто пытался испепелить Панкратова взглядом, не пытаясь даже скрыть своего презрительного отношения к мужчине, спасшему меня.

— Адам, — процедил сквозь зубы отец.

— Пап, — одернула родителя. — Пожалуйста, только не сейчас, — взяла Адама за руку, и на мгновение мне показалось, будто он расслабился, ощутив мои пальцы в своей ладони.

Отец перевел взор с Панкратова на меня, задумчиво всматриваясь в мои глаза. Выражение лица смягчилось, и он шумно вздохнул, посмотрев куда-то в сторону, а затем вновь сосредоточив все внимание на мне.

— Дочь, — начал он, — поехали домой, — смотрел пристально, и я видела в его глазах столько боли, столько невысказанных слов, что горло сжималось и сдавливало грудь.

— Ева поедет со мной, — ответил раньше меня Панкратов. — В наш дом.

— В ваш дом? — полоснул его взглядом отец, вмиг ощерившись. — С каких пор он стал вашим? — раздувались его ноздри, а глаза будто наливались кровью. — И что, Ева имеет на него такие же права, как и ты? Долго он будет “вашим”? — буквально выплевывал слова. — Или это временно, до следующего похищения или того хуже — покушения?

— Андрей… Васильевич, — понизил голос Адам. Я слышала, с каким трудом ему давалось произнести папино отчество.

— Адам, — сильнее сжала пальцы Панкратова, давая понять, что сама разрешу этот спор. — Пап, — с трудом выдавила из себя, — прости. Я приеду, но не сегодня, — вина раздирала меня на части. Мне не нравилось разочаровывать отца, не нравилось заставлять его переживать и становиться той, из-за кого он мучился и не спал ночами. Но по-другому я не могла поступить. Сегодня я должна быть с Адамом, мне физически это необходимо. А что будет потом… Не знаю.

— Ева, прошу, — надломился папин голос. — Он погубит тебя.

— Папа, — освободила кисть из ладони Адама. — Я тебя очень люблю, — обняла родителя за шею, прижавшись к его щеке своей. — Но и Адама я тоже люблю, — впервые призналась в этом вслух, и стало так легко на душе, будто, сдерживая эти слова, я носила тяжкий груз, не позволяющий мне дышать полной грудью. — Пойми, прошу, — заглянула в такие же серые, как у меня, глаза. — И не рви мне душу. Умоляю, — в горле стоял ком, и язык поворачивался с трудом. Но он должен мне позволить проживать свою жизнь самостоятельно, совершая ошибки, теряя голову и растворяясь в чувствах.

— Курносик, я… — папины глаза наполнились влагой.

— Со мной все в порядке, — попыталась улыбнуться. Никогда он не узнает о том унижении, через которое я прошла. — Я обязательно приеду, и мы поговорим.

Поцеловала папу в щеку и вернулась к Адаму, взяв его за руку.

Папа и Панкратов испепеляли друг друга взглядами, разрывая меня на части своей враждой. Мне хотелось кричать им, что они убивают меня, ведь оба дороги мне и я никогда не смогу выбрать кого-то одного. В груди будто кто-то ковырял раскаленными щипцами, переворачивая внутренности, как угли, и заставляя корчиться от болезненных ощущений.

— Адам, — прочистил голос отец, — благодарю, что вернул мою дочь… — хотел добавить что-то еще, но промолчал, протягивая руку для пожатия.

— Не мог иначе, — сухо ответил Панкратов и ответил на рукопожатие.

От этого простого жеста у меня в животе все стянулось в комок и перехватило дыхание.

— Не обижай ее, — выдавил папа.

— И в мыслях не было, — хмурился Адам.

А я снова подлетела к отцу, чмокнув его в щеку и прошептала:

— Ты у меня самый лучший. Люблю тебя, папочка!

— И я люблю тебя, Курносик, — слегка улыбнулся он.

Отправляясь к машине, я чувствовала жжение в затылке от папиного взгляда. Он провожал нас, стараясь смириться с тем, на что не мог повлиять. Я знала, как тяжело ему это дается, но верила, что со временем он примет Адама, если таковым будет мой выбор. А когда я расскажу ему, какую спасательную операцию провернул мой мужчина, то он обязательно пересмотрит свое отношение к нему.

Сев в салон, ощутила покалывание на щеке. Обернулась к Адаму, встретившись с его темным обсидиановым взглядом, поблескивающим от подсветки на приборной панели автомобиля.

— Домой? — ласково спросил он.

— Домой, — вздохнула с облегчением.

Он взял мою руку в свою, положив себе на бедро, и ласково поглаживал большим пальцем тыльную сторону ладони. Только вдохнув знакомый запах кожаного салона, пропитанного парфюмом Панкратова, я поняла — все позади. Я в безопасности.

— Спасибо, — повернулась к мужчине.

— За что? — нахмурился он.

— Что не бросил меня там.

— Глупая, — помотал он головой, не отрывая от меня взора. — Как тебе могло такое только в голову прийти, что я тебя оставлю! — искренне возмутился, отчего морщина между его бровей стала еще глубже.

— Просто… — закусила губу.

— Что? — подгонял Панкратов.

— Я думала, что для тебя я лишь эпизод… Одна из…

— Малыш, — устало вздохнул, — тебе давно пора понять, что ты не одна из, а одна-единственная.

— Какая? — сердце ускорило ритм.

— Ради которой я готов перевернуть вверх дном весь этот гребаный мир, — смотрел на меня, и я видела в его глазах огонь, сжигающий нас двоих и обещающий, что гореть в нем мы будем вечность.

— Правда? — чувствовала, как в груди разливается тепло, перетекающее в вены.

— Правда, — ответил он. — И я тоже люблю тебя, — сказал это как бы между делом, но произнес это с таким выражением лица, что не оставалось сомнений, он действительно чувствует то, о чем говорит. Адам любит меня.