Глава 8

Глава 8

Когда Глаша родилась, её маме было без малого пятьдесят пять. Кто только не обсуждал это событие, какие только догадки не строились… И про суррогатную мать писали, и про искусственное оплодотворение, и про то, что богачи совсем побесились с жиру. Ни слова правды, в общем… А ведь на самом деле Глаша родилась от Большой Любви.

Тамаре Георгиевне Кошман повезло ее встретить дважды…

Первый раз Тома полюбила в юности. Когда сопливой девчонкой пришла по распределению на завод. В невзрачной дерматиновой сумочке лежал диплом об окончании техникума, а в голове – целый план по завоеванию мира. Тома твердо решила, во что бы то ни стало, вырваться из нищеты, беспросветной убогости, в которой прошло все её безрадостное сиротливое, перечеркнутое войной детство.

Впервые она увидела Льва Кошмана на планерке. И влюбилась в него с первого взгляда. На тот момент он был прочно женат, но Тамару этот факт не смущал, равно как и далеко не юный возраст её избранника. Любые недостатки Кошмана перечеркивал тот факт, что Лев Израильевич был не каким-нибудь работягой, а главным бухгалтером известного на весь союз промышленного гиганта. То есть человеком далеко не последним. Вписывающимся в план Томы по завоеванию мира на все сто процентов. Впрочем, завоевать такого мужчину было нелегко. Тамара понимала, что рассчитывать на внешние данные ей не стоит, и брала другим – острым, как бритва, умом. Томе потребовалось два года, чтобы Кошман ее заметил. А дальше было легко… С женой у Льва Израильевича детей не было. А Тома забеременела без всяких проблем – первенец Кошманов, горячо любимый и лелеемый отцом Пашка, родился уже в законном браке. И как ни билась бывшая жена Льва Израильевича, какие жалобы только ни писала – помешать этому браку она не смогла. А еще через три года у Тамары и Льва родился второй сын – Константин. Посчитав на этом свой долг перед мужем выполненным, Тамара Егоровна (теперь Тому называли исключительно так) отошла от пеленок и полностью сосредоточилась на работе. Кошман стал ее учителем в мире больших денег, Тамара – его прилежной ученицей. Умной, амбициозной, расчётливой. К тому моменту, как союз распался, они уже были неприлично богаты. А после капиталы Кошманов лишь приумножались.

Лев Израильевич ушел в девяносто третьем. Оплакав смерть мужа, Тамара Егоровна взяла на себя управление всеми активами семьи и постепенно ввела детей в бизнес. Так и жила. Работой, повзрослевшими и выпорхнувшими из гнезда сыновьями. Пока на одной из выставок не встретила свою Вторую Большую Любовь.

Александр Васильев на тот момент был уже довольно известным художником. Но, несмотря на это, их брак с Тамарой Кошман в прессе называли не иначе, как мезальянсом. Ну, во-первых, потому, что невеста была на целых двадцать лет старше жениха, а во-вторых – на двадцать миллиардов богаче. Впрочем, самим молодожёнам было плевать на досужие сплетни. Они купались в счастье и нежданной поздней любви. От которой и родилась Аглая…‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌

- Мама… мама! Ты меня слышишь? Там в дверь звонят!

Глаша сонно потянулась, растерла лицо ладонями, стряхивая обрывки сна, и посмотрела на дочку мутными глазами.

- Кажется, ей нехорошо, Дашка… Может, сами откроем?

- Мне мама не разрешает самой дверь открывать.

- А мы в глазок посмотрим!

Аглая попыталась встать, сказать что-то… Но не смогла. Горло болело просто нечеловечески, и было ужасно холодно.

А в это время за дверью Роман все сильнее нервничал. Он думал, что управится быстро, но на стройке такого наворотили, что не тут-то было. Поляков понятия не имел, как его мужики могли ошибиться почти на метр, монтируя систему отопления. Теперь либо ему придется весь план менять, либо им - к черту все переделывать. А это деньги – сами понимаете. В общем, Роман задержался. В который раз сплоховал. Это уже становилось какой-то недоброй традицией!

- Ну, слава богу! Чего так долго не открываете? - Роман шагнул в открытую Женькой дверь и замер посреди коридора: - А где Аглая?

- Там… Похоже, она заболела, - отрапортовала Даша, ткнув пальцем в сторону комнаты.

Роман, который только и мечтал, как отсюда поскорее свалить, проглотил готовые сорваться ругательства, стащил с ног безобразно грязные ботинки и шагнул за порог. Аглая лежала на диване, закутавшись в одеяло, как в кокон. Когда за ним захлопнулась дверь – разлепила глаза и тут же снова зажмурилась.

- Вам нехорошо?

Аглая показала на горло и покачала головой. Что? Так плохо, что она и говорить не может? Поляков насупился и подошел ближе. Включил лампу на тумбочке – в полумраке ни черта не было видно.

- Что вы делаете? – просипела Глаша.

- Включаю свет, что ж еще?

- По глазам… бьет.

- Ничего. Переживете. Ну-ка, откройте рот, – непонятно зачем скомандовал Роман. Что он там надеялся увидеть? Он же архитектор, мать его, а не врач!

- Это простая ангина. Я тысячу раз ей болела… в детстве.

- Открывай!

Аглая тяжело выдохнула. Облизала сухие губы и широко, вытянув язык, открыла рот. Признаться, он не впервые видел нечто-то подобное. Только раньше барышни делали так совсем при других обстоятельствах.

Дерьмо! О чем вообще он думает?! Извращенец чертов… Но, как говорится, поздно было метаться. Член выпрямился и натянул его порядком измятые брюки.

В который раз за этот проклятый день.

Поляков включил фонарик на телефоне, поднес к лицу и посветил.

- Ого! Да тут действительно ангина… - присвистнул. Аглая захлопнула рот, клацнув зубами, и устало прошептала:

- А я вам что говорила?

- Да у тебя и температура! – Поляков приложил ладонь к Глашиному вспотевшему лбу и еще сильнее нахмурился.

Аглая никак это не прокомментировала. Только еще сильней скукожилась под одеялом.

- При температуре нельзя кутаться. Снимай! – скомандовал Поляков. Боже, почему он просто не свалит и не оставит ее в покое?! Глаша попыталась вернуть одеяло на законное место, но их силы с Романом явно были неравны. – Да снимай же! Что ты как маленькая?! Жаропонижающее у тебя где?

- Нету…

- Блядь! Не женщина, а тридцать три несчастья.

- Почему сразу тридцать три? – искренне заинтересовалась Аглая, а потом, подумав, добавила: - И не ругайтесь! Здесь вообще-то дети…

А Поляков замер дурак-дураком, удивленный её вопросом. И правда… почему тридцать три? И почему он ругается? Здесь же вообще-то дети, да… И что ему с ними со всеми делать? На часах – одиннадцатый час. У этой дурынды даже парацетамола нет. Пока он в аптеку сгоняет, пока вернется – ночь на дворе. А завтра новый день, детям в сад вставать рано.

Нет… Ну, какого хрена? Как он вообще до этого докатился? Дети, больная баба… А главное, по его ведь вине! Не чувствуй он ее за собой, так, может, и ушел бы с чистой совестью. Но ведь где он, а где чистая совесть?

Идиот! Это ж надо было ее окатить… Что за мальчишеская выходка? Как ему вообще такое пришло в голову?

- Так, лежи здесь! Я сейчас приду… - пробормотал Роман, как будто она и впрямь могла отсюда куда-то деться. В дверях переминались девочки. И если Женька была просто взволнована, ее подружка с трудом подавляла слезы.

- Ну-ка, чего стоим? Давайте умываться и спать.

- Как спать? Здесь? – удивилась Женька.

- Угу! Пока я вернусь из аптеки, чтобы вы уже лежали в кровати.

- Вы не уйдете? – с облегчением выдохнула Даша, уставившись на Романа прозрачными Аглаиными глазами. Это было, пожалуй, единственное, что ей передалось от матери.

- Никто никуда не уйдет. Знаете, как в песне? Друг в беде не бросит…

- Так вы мамин друг!

- Ага… - соврал Поляков, так и не найдя ответа, как же с ним могло приключиться такое дерьмо.

- А мама точно поправится? – раздался тоненький голосок, когда Роман уже обулся и открыл входную дверь, чтобы выйти.

- Точно. Это обычная простуда. Для жизни не страшно.

Что ж так тошно-то, а? Поляков захлопнул дверь и сбежал вниз по ступенькам. Луна светила так ярко, что фары в машине запросто можно было не выключать. Дом Глаши был крайним в ряду, и в нем, на удивление, не было аптеки. Роман уселся в машину, открыл карты и нашел ближайшую.

- Большую пачку Дюрекса… - бросил Поляков по привычке заспанному провизору – дородной женщине с завивкой, модной еще, наверное, в Мезозой. И только потом вспомнил о настоящей цели своего визита: - То есть, нет. Презервативов не надо. Мне бы жаропонижающее и что-нибудь от ангины.

- Для ребенка, для взрослого?

- Для женщины! У нее ангина… - зачем-то повторил Роман.

- Ох уж эта ангина. Ни дать, ни взять… - ухмыльнулась тетечка, и пока Поляков ошарашенно размышлял о двусмысленности ее последнего замечания, пошерудила в шкафчиках и бухнула перед ним аж целых три коробки с лекарствами.

- Это от жара, это – горло полоскать, а это – для профилактики осложнений.

- А что, может и такое быть?

- Еще бы. Ангина – серьезна штука. Может и на суставы осложнение дать, и на сердце. С этой болячкой шутить нельзя.

Роман побледнел. Сгреб лекарства в пакет и торопливо зашагал к выходу. Нет, когда боженька раздавал мозги, он точно стоял последним в очереди!

Когда Поляков вернулся из аптеки – девочки и вправду спали. На его Женьке была надета какая-то незнакомая ему рубашонка, наверное, это Даша поделилась с подружкой. Роман сделал себе пометку не забыть привезти Жене чистых вещей, и заглянул в гостиную. Глаша тоже спала. Но ее сон был беспокойным. Глазные яблоки под тонкими веками шевелились, ресницы трепетали, и вся она казалась напряженной. Как будто не спала, а претворялась. Поляков осторожно коснулся Глашиного плеча. Конечно, она его не послушалась, и сразу же, как он ушел, вновь укуталась в одеяло. Но во сне оно спало почти до груди. Открывая вид на бледную, гладкую, как мрамор, кожу с россыпью веснушек чуть пониже плавной линии ключицы.

- Эй! Просыпайся… Глаша!

- Господи, вы еще здесь?

- Давай, вставай… Я принес таблетки и градусник. Нужно измерить температуру и выпить жаропонижающее.

- Я бы и сама справилась.

- Ага! Видел я, как ты справляешься. Ну-ка! Суй…

- Я правда сама могу.

Осоловело хлопая глазами, Аглая забрала из рук Романа градусник и сунула его подмышку. Глаша могла сколько угодно храбриться, но то, что она вновь уснула, даже не дождавшись, пока градусник подаст сигнал, говорило о том, что дело плохо. Слова аптекарши об ужасах осложнений звенели в голове. А когда Поляков самолично достал набравший температуру градусник, стало совсем паршиво. Сорок почти!

- Глаша! Глаша, да проснись ты! Вот, выпей. И горло нужно опрыскать.

Аглая сделала все, что от нее требовалась, и кулем упала на диван. Поляков дал себе зарок вызвать скорую, если температура не спадет в ближайшее время, но, к счастью, до этого не дошло. Минут через сорок Аглая остыла, и только тогда он хоть немного перевел дух. От нахлынувшего адреналина спать не хотелось. Да и негде ему было разместиться. На кровати в спальне спали девочки, на диване в гостиной – Аглая.

Поляков вспомнил о том, что так и не сообщил царице Тамаре об обнаруженных фресках. И хоть у Романа в контактах имелся её личный номер, он не совсем понимал, уместно ли ему по нему звонить. А потому просто отправил письмо ей на электронную почту, сопроводив его снимками фресок и коротким отчетом об уже проделанной работе. На всякий случай похвалил Аглаю. Царице Тамаре это должно было понравиться. Не зря же она за каким-то чертом втащила Глашу в его проект.

Когда освободился, был уже третий час. Глаза щипало от недосыпа и усталости. На телефоне было сорок восемь пропущенных от разъяренной Крис-руки-ножницы. Он еще на объекте ей позвонил и разрешил заказывать в «Милано» все, что ее душа пожелает. А ему что? Он ни платить за это, ни приезжать не собирался. Но этой сучке об этом знать было не обязательно. Роман усмехнулся, представив лицо Кристины, когда та поняла, что он ее кинул. Выбрался из кресла, потянулся так, что затрещали кости. Подумал о том, чтобы устроиться на полу, но тот был холодным и твердым, в отличие от пустующей половины дивана. Недолго думая, Поляков стащил с себя осточертевшую рубашку да брюки и улегся к малахольной под бок.