Глава 9

Глава 9

Это было хорошо… Роман улыбнулся, касаясь губами ароматной, пахнущей немного необычно, но в то же время очень вкусно кожи за ушком, и прижался изнывающим стояком между широко раскинутых женских ног. Одежда мешала! Он не совсем понимал, какого черта девица под ним вообще оделась. Впрочем, это только добавляло пикантности происходящему. Не открывая глаз и еще не совсем проснувшись, Роман провел острыми зубами по выступающей тонкойключице. Безошибочно нащупал грудь и осторожно очертил пальцами… Никакого силикона. Небольшая, в его ладонь две поместится, но какие соски… охренеть! Во рту собралась слюна – так хотелось их попробовать. Просто увидеть – ему было бы мало. Роман опустил лямку майки и, наконец, вобрал ртом нежную розовую вершинку. Она была сладкой, нежной и такой горячей…

Горячей… Горячей… Горячей… - тревожной сиреной пронеслось в голове. Поляков бы, наверное, еще тогда одумался. Если бы в тот момент девица под ним не застонала. Так чувственно, подхлестывая его желание низкими хриплыми звуками. Роман коротко выругался, запутавшись в одеяле. Просунул ладонь под резинку… штанов? Господи, на кой черт ей штаны? И сам застонал, когда пальцы коснулись чуть влажных лепестков. Удержаться не было сил. В полусне, полудреме, двинулся дальше, нащупал вход, отступил подразнивая, чувствуя, как дрожат ее ноги от желания, что разгоралось все сильней и сильней. Он и сам с трудом держался. Член стоял так, что его можно было использовать вместо уровня. Роман сложил два пальца вместе и погрузил внутрь. Дерьмо… Она была такой невозможно узкой… Как будто ее не трахали тысячу лет. А ведь накануне…

Женщина под ним снова застонала и толкнулась бедрами навстречу его ладони.

И тут до него дошло.

Роман отшатнулся, скатился кубарем с Глаши и, едва не упав с дивана, замер в ногах. И вот тогда Аглая открыла глаза. Сонные… еще не до конца осмысленные.

Поляков вскочил. Стояк тоже не желал падать. Роман схватил блистеры с таблетками и принялся выдавливать их на ладонь. Скрывая собственную растерянность. Какого черта? Это что сейчас, мать его, было?

Он плеснул из графина воды в стакан и протянул Аглае.

- У тебя опять температура.

Вот почему она была горячей, гребаный ты урод!

Глаша на него не смотрела. Но это, а еще румянец, разливающийся по ее бледным щеками, только подтверждало, что от нее не укрылось произошедшее. У нее, конечно, был жар, но до галлюцинаций дело все же не дошло.

И что теперь ему прикажете делать?

- Спасибо, - тихо пробормотала Аглая, отдавая стакан. – Мне уже лучше, правда. Вы можете ехать домой.

И она себе даже не представляла, как много он сейчас бы отдал за эту возможность, но! Шестой час… Женька спит, а совсем скоро в детский сад. Все против него. Все! Буквально…

- Я сейчас сгоняю домой переодеться и взять Женьке что-нибудь из вещей. Потом вернусь. Отвезу их в детский сад. Ты меня слышишь?

Глаша слабо кивнула. Но глаз так и не открыла. Она бы их вообще больше никогда не открывала, если бы это было возможно! Потому что просто не представляла, как будет смотреть Полякову в глаза, после того как его руки побывали в её трусиках.

Черт-черт-черт… Как давно она брилась?

И какого дьявола ее это волнует?!

Со стороны окна послышалось какое-то шуршание. Аглая приоткрыла один глаз. Поляков одевался. Мягкие солнечные лучи, проникающие в ее незашторенное окно, скользили по его безупречному телу… и ее взгляд скользил вместе с ними. Идеально прокачанная грудь, набор из шести кубиков пресса, которые проступили еще отчетливее, когда Поляков потянулся за рубашкой… Скульптурно вылепленные руки с голубыми венами выступающими на плотном атласе кожи. Такой экземпляр… а она даже не потрогала! – подумала Глаша с жалостью и тут же себя одернула.

Никаких красавчиков! Все… Наелась. А ведь Ганапольский и наполовину не был так хорош… Только и того, что смазливая физиономия, которую, к счастью, унаследовала Дашка. Счастье поначалу казалось сомнительным – каждый день видеть перед собой лицо того, кто так жестоко предал, но потом врожденный оптимизм Аглаи взял верх. Она посмотрела на ситуацию под другим углом и успокоилась. Ведь если папа ребенка красив – почему бы и не взять от него самое лучшее? Тем более что кроме этого там и позариться было не на что.

В общем, да… Ганапольскому до Полякова было как до звезды. Особенно в том, что касается общего впечатления. Тот мог пыхтеть в спортзале хоть до Марфуткина дня и смотреть на мир иронично-снисходительным, отработанным у зеркала взглядом, а всё равно никто его не воспринимал всерьез. Ведь то, за что цепляется глаз, то, что заставляет тебя слушать мужчину с открытым ртом и оборачиваться ему вслед – стать, взгляд, сила, стержень… они в мужике либо есть, либо нет. Взрослая самка это всё за версту чует. Потому что там такая сила… такая убойная мужская энергетика! В Ганапольском же этого отродясь не было. Беда в том, что когда он прибился к Аглае, той до взрослой самки было, как до луны. Она, так, котенком была. Глупым и лелеемым всеми. Не знающей жизни и не видевшей грязи. А еще такой запутавшейся в себе…

А Кошманы Ганапольского сразу раскусили... И ведь предупреждали её не раз. А она… глупая! До сих пор не знает, как смотреть им всем в глаза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Ну, я пойду!

Аглая опять кивнула. Ей хотелось крикнуть – иди! И никогда не возвращайся… Тело все еще горело. И она бы рада была списать это все на ангину, но… Горело в тех местах, которые к ангине вот вообще никакого отношения не имели. Аглая сжала ноги и со стоном перевернулась на бок.

А потом у нее зазвонил телефон. Очень странно. Потому что и рано еще, и звонить ей в общем-то некому, если только не…

- Да!

- Доброе утро, Аглая.

Глаша сглотнула. С силой вцепилась в телефон. Будь в ней чуть больше силы, тот бы затрещал, развалился на части. Но силы не было, и она просто сжимала пальцы, пока те не побелели.

- Доброе утро, мама…

- Надеюсь, я тебя не разбудила.

- Нет… Нет, я уже не спала. Что-то случилось?

- А что, по-твоему, я могу позвонить своей дочери, только если небо упало?

Небо Глаши упало очень давно… Но она научилась жить… без неба. В открытом космосе бескрайнего мира, в котором она потерялась.

- Просто… мы не разговаривали так давно.

- Разве это не твой выбор?

- Может быть… Я…

Аглая не договорила. Слезы набежали на глаза, и она заморгала часто-часто, их отгоняя. Как же она соскучилась! Как чертовски сильно она соскучилась… по ней, по маме… по её тихому голосу, в котором было столько силы!

- Тебе нехорошо? Как-то ты хрипишь странно…

- Нет-нет! Все нормально! – тут же запротестовала Аглая, в попытке скрыть от матери свою болезнь. Она еще помнила, сколько им всем пришлось пережить, когда оказалось, что обычная ангина дала ей осложнение на сердце. Глашу года два потом по врачам таскали. Пока не убедились, что все хорошо. Где ее только не обследовали… Германия, Израиль, Америка… Ужас, короче. – Я просто немного осипла.

- Нужно себя беречь!

- Я знаю, мама… Я знаю.

- Как поживает Дарья?

Аглая слизала слезы и, подтянув подушку повыше, села на кровати. Таблетки начали действовать, температура спадала. И под одеялом было ужасно жарко. Глаша избавилась от него и настороженно нахмурилась. Почему она спрашивает? Неужели Пашка что-то разболтал?

- Хорошо поживает. Спит, вон, без задних ног. А потом в детский сад поедет.

- Я бы хотела увидеть внучку.

- Э-э-э… Хорошо?

- Ты у меня спрашиваешь?

По тому, как это было сказано, Глаша поняла, что её мать улыбается. Она зажмурилась, воскрешая перед глазами образ матери, и замерла, не дыша.

- Кхе-кхе… Нет, не спрашиваю. То есть… Раз хочешь, то надо… увидеться.

- Да… Павел сказал, что ты устроилась на работу.

- Угу…

- Я могла бы заниматься ребенком, пока ты занята.

Сердце Глаши подпрыгнуло и заколотилось где-то в горле. Самой ей в детстве занимались по большей части няньки. Чопорные британки, холодные немки… Нет, мать, конечно, старалась видеться с ней как можно чаще… Но в основном… да, Аглаей занимались няньки и отец.

И теперь её мама предложила свою помощь с внучкой. Чудны же, господи, твои дела.

- Даша ходит в детский сад, - осторожно напомнила матери Аглая.

- Угу. Но как ты собираешься успевать ее забирать? Мотаться туда-сюда из Иванковичей? Два часа туда, два назад… И сколько же ты будешь работать?

Аглая закусила губу, с тоской думая о том, что два часа дорога до дворца Никоновых занимает, только если, как мать, ездить с кортежем и мигалками. На ее же развалюхе на дорогу будет уходить часа три. Поэтому она вообще не собиралась мотаться туда-сюда. Снимет какой-нибудь домик в деревне, и они отлично отдохнут с Дашкой и от садика, и от городского шума. Места в Иванковичах просто сказочные…

И только тут до Аглаи дошло, что мать в курсе, где она будет работать! Впрочем, чему она удивляется? Кошманы… они все знают. Глаша не на шутку разволновалась. Ввязаться в проект реставрации отцовского родового гнезда – это одно. А вот сделать так, чтобы угодить матери, доказать, что и она на что-то годна – со-о-овсем другое.

- Аглая, ты меня слышишь?

- Да, прости! Отвлеклась… Я думала снять какой-нибудь домик в Иванковичах.

- Зачем тебе снимать? У нас там прекрасный дом…

- Да. Но это ваш дом, мама.

- Опять ты за эти глупости, Глаш? Ваше – наше...

- Мам, пожалуйста… Давай не будем. Я очень рада тебя слышать, правда. Но я не хочу опять начинать этот разговор.

Аглая буквально услышала звук, с которым её мать глотала слова, готовые сорваться с языка. Прав Пашка… Она стареет. Еще пару лет назад ничего бы не заставило маменьку промолчать. А сейчас… сейчас её мать стала терпимей, сдержанней, мягче…

- Ладно… Мы обсудим это как-нибудь потом. А пока, я надеюсь, ты не забыла, что у Павла юбилей. Ничего особенного. Закрытое мероприятие для своих…

Аглая понурила плечи. В последний раз, когда она бывала на таком закрытом-ничего-особенного-мероприятии, гостей развлекала Бейонсе, и было их человек пятьсот. От Ротшильдов до четырех действующих лидеров не самых последних в мире стран.

- Да, конечно, я помню…

- Торжество запланировано на субботу. Аккурат через неделю. И если ты сейчас ищешь повод, чтобы не прийти…

- Ничего подобного я не делаю!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Прекрасно, тогда мы будем ждать тебя к семи. Впрочем, я тебе еще напомню…

- Отлично. Мам…

- Да, Аглая?

- Как ты? – сглотнула Глаша, не желая… не находя в себе сил попрощаться с матерью. Ей так много хотелось ей рассказать, извиниться, но… Она не знала, как это сделать. Её с детства учили, что слова ничего не значат. А вот поступки… да.

- Здесь мне, видимо, нужно сказать «не дождутся»?

- Мама!

В трубке послышался громкий отрывистый смех. Тамара Егоровна смеялась редко, но уж если это случилось, не улыбнуться в ответ было попросту невозможно.

- Все хорошо, - отсмеялась она. - Но будет лучше, когда моя беглая дочь и внучка вернутся в семью.

Глаша долго молчала, кусая губы. Не потому, что от затянувшегося разговора горло стало болеть невыносимо, нет… Просто она не знала, что тут ответить.

- Я люблю тебя, мама! – скороговоркой выпалила в трубку и трусливо сбросила вызов. А потом перевернулась на спину и счастливо улыбнулась в потолок. За стенкой проснулись девочки, Аглая слышала, как они щебечут и тихо посмеиваются, в окно стучал дождь, ей было плохо так, что не только горло болело, но и каждая косточка в теле, но… Уже тысячу лет Аглая не ощущала себя такой живой и счастливой. Это ощущение счастья, поселившееся у Глаши внутри, не по силам было испортить даже некстати вырвавшимся на волю воспоминаниям о Полякове. И о его умелой руке в её трусиках… И о его губах на груди…

Аглая застонала и зарылась носом в подушку. Да кого она, ей богу, обманывает?