16

— Бона сэра, бона сэра, синьорина.

Сейчас я ему запичужу ответочку. Не сводя глаз с грязи на досочках, марширую как на парадном смотре. Не пойму и сейчас, как умудряюсь смотреть Бесаеву в глаза и на ботинки одновременно.

Прямо перед Давидом низко наклоняюсь, чтобы взять остатки веника производства «МаксоЕрмакэйшэн». Нечаянно упираюсь взглядом на бляшку вычурного супермодного ремня. Она так низко сидит. Прямо почти на… Так! Встряхиваюсь.

— Ну не при всех же, — низко рыкает. От дежавю леденею. Сразу чертово место грехопадения вспоминается. — Я тоже рад тебя видеть, наяда.

— Не взаимно, Бесаев! — шиплю гусыней. — Я не рассчитывала, что нам с тобой в каморке со спичечный коробок нужно будет ютиться. И еще — показываю на порожек, — прибиралась здесь. И мыла все!

Невесть откуда взявшийся ветер раздувает волосы. Они взметываются, падают на лицо. Яростно отплевываюсь, верчусь в разные стороны. Это уже чертов знак какой-то. Чуть что — волосы на лицо! Состригу их к чертовой матери. Меж делом замечаю, как предатели смотались по своим убежищам. Аах, какие.

— Стой, — крепкие руки хватают.

От неожиданности замираю. Бесаев тянет руки и так нежно убирает пряди с лица, что вначале не могу уловить разительный контраст от грубого хвата и совершенно противоположного прикосновения. Выпячивая губы. Нечего меня трогать. Отбой! Как там у них! Кругом и шагом марш отсюда.

— Руки не распускать! — взвизгиваю, отскакивая на два больших шага.

Послушно опускает. А что это он такой смирненький? Где засады ждать, м?

Стою, пытаюсь уместить в голову как мы будем существовать здесь. Даже уйти некуда. Не отправишь же его ночевать под открытое небо и третьим к семейным не положишь. Может Макса сюда пригнать или Сашку? Ды да. Оторвешь их от своих жен, как же.

— Тазик дать? — язвительно.

— Что?

Бесаев стоит на верхней ступеньке. Засунул руки в карманы и насмешливо обиженно наблюдает за моими метаниями. А я мечусь, да. Как сраный растрепанный веник между прочим. Во мне сейчас много чего бушует, не знаю, как достойно выйти из ситуации.

— Блеванешь смотрю от радости сейчас, — чуть заметным разочарованием.

— Я не рада тебя видеть.

Говорю честно. И краснею.

Благо сумерки спускаются, не видно моего стеснения. Натягиваю капюшон, желая скрыться от всего мира. Ну почему у меня внутри снова дурацкий холодец. Это не Бесаев, это Бесячий какой-то. Никаких нервов не хватит.

— Почему? — достает без конца пиликающий телефон.

Ответ не слушает. Отвечает, быстро набирая текст. Да и пошел ты. Со стеной я еще не разговаривала. Гордо поднимаюсь в жилище, попутно совершенно нечаянно заглядываю в дисплей.

Давидик… Встретимся… Скуч…

Фууу! Фу! Фу! Фууууу!

Блямкает второе сообщение.

Почему не звонишь. Пожалуйста… Все, что хочешь.

Вот же козлина! Козлина несмотря на то, что блочит и удаляет сообщения тут же. Раздражается он еще. Давай от злости продави еще экран пальцем. Понараздавал свой телефон, а теперь строит из себя.

— Задрали дуры, — с досадой шипит.

Брехло!

Он что с несколькими сразу? Как же мне ужасно и неприятно. Я стояла в этой блядищенской очереди. Его член что, талон на сахар в непростые времена?

Бесаев гад и проститутский нимфомант в беспамятстве. Вот кто он. Тьфу. Я его сейчас убью тут. Просто раздушу несмотря на все его пояса и супер-способности гребаных спецназовцев. Долбаный летучий мышь.

Решительно поднимаюсь.

Нечаянно толкаю телефон локтем. Очень сильно нечаянно. Поскользнулась я, понятнооо?

Давид ловит трубу с матами. С сатанинской радостью прошу меня извинить и хлопаю дверью перед носом главного героя всех фильмов горячей немецкой индустрии.

Пусть свое «Я! Я! О, гуд!» в сраный телефон пишет. Прям представляю, как он вопит сие извращенство.

Падаю ничком на кровать и закутываюсь в одеяло. Сплю. До свидос.

Страдала по нему еще немножко. Зря. Давид времени не терял. Его членское величие девок изволили обхаживать. Вагинолюб. Шлюханский предводитель. Призываю женские кары на его голову.

— Лин, — мягко прогибается кровать.

Подскакиваю от неожиданности. Как Бесаев так тихо вошел. Не слышала ничего. Отлетаю, сметая подушки в одну сторону. Сидит в темноте. В углу его огромная сумка стоит.

— Ты чего как неродная? — недовольно.

— Есть повод встретить тебя радостно? — язвлю.

Волосы дыбом по всему телу. Искрю как шаровая молния. Изнемогаю от желания разодрать лицо в клочья.

— Нет?

— На каких правах? — звеню.

— На правах… ну… знакомых? — сглатывает. Нервно смеется, как дурак. Попробуй только скажи что-то не то, будет апокалипсис. — Что тебе не так постоянно? Я тебе что-то сделал?

— Много чести. Мне все равно на тебя.

— Да? — с подколом. — Злишься чего? Ну пошутили пацаны, сняли нам один дом. Тут все равно больше нет.

— Если бы знала, не поехала! — рявкаю.

Молчит. Пои лицу мрачная тень прокатывается. Чувствую, где-то я перегнула.

— Такой противный? — злится в ответ. — Некоторое время назад так не считала.

Взвиваюсь к потолку, как росомаха. Сейчас когтями шкурку с черепа сниму и кровь высосу.

— Настоящие мужчины не напоминают о минутной слабости женщины.

— Ты оху… прости. Охренела? — с силой притягивает к себе. — Мы, блядь, три часа без передыха трахались. Какая минутная слабость⁈ И мне знаешь, как кайфово было? Ты хоть что-нибудь понимаешь, Лин? — повышает голос. — Дура только не сообразит, что нравишься. Тянет к тебе, прикинь? Че тупишь-то?

Залепляю ему звонкую пощечину.

Площадный хам! Мужлан! Хвастун! Проститут опять же! Ненавижу!

— Ты что творишь?

В темноте совершаю дикий кувырок. Постельное все в ядреную кучу слипается. От взлета и резкого приземления звезды из глаз. За пол секунды лежу на кровати распятая мощным телом чертова Бесаева.

— Руки распускаешь, да? — хрипит куда-то в ухо. — Мне нравится. Еще хочу, — шепчет.

Ухо меня предает. Оно становится резко особенной эрогенной зоной, на которую одуряюще воздействует концентрат голоса Давида. Долбанный ты виагрический тембр. Волоски на теле встают дыбом.

— Придется тебя наказать, Лин, — по щеке скользит влажный язык сволочи.

Зажмуриваюсь. Дыхание останавливается. Я читала про удушение, как некоторые извращенцы его практикуют, когда вот-вот должны кончить. Якобы испытывают невероятный кайф. Официально — я кажется они.

— Ничего тебе не дам, — из последних сил ругаюсь.

В бедра упирается бугор. Мама… Мамочки…

— Я с той самой ночи ни одну не тронул, — касается языком верхней губы. — Не хочу никого, кроме тебя. На хрен всех! Только ты. Снишься. Ты мне ночь за ночью снишься. Ворожейка чертова. Наколдовала все-таки в бане, — вибрирует. — Дай потрогаю немножко. Скучал же, Линка. Я так по тебе скучал.