17

Соврало чердак и покрышки сгорели. По ощущениям будто в лютый гололед на лысой резине рассекаю. Скорость две сотки как минимум. Или будто с парашюта сигаю, не дернув за кольцо. И вот только перед самой землей, проебав безопасное расстояние, раскрываю спасительный купол.

Нижнему рычагу — шиздец. Он дергается и рыдает, прокапываясь эякулятом, но Лина плевать хотела на мое изнывающее голодное тело.

У нее очередной заёбус.

— У тебя нос огромный.

Замираю. Не пойму. Целоваться мешает? Вроде никто не жаловался.

— Не понял.

Лина ужом выскальзывает, пока охреневший разум понять поворот событий пытается. В эти три секунды, помимо тела, психует еще и мозг. Какого черта я в ней нашел? Помешался совсем. Вызверяюсь на упрямо таращащуюся на меня Линку.

Ведь ехал с четким намерением: приехал-трахнул-свалил. Наказана! Прощай, встреча была ошибка.

И все!

Да кому я брешу? Когда полушария при виде наяды в трусы стекли и по ходу возвращаться оттуда не собираются. Точно порчу навела из-за сраных тех цветочков. И в баню ночью не просто так ходила! Ведьма длинноволосая.

Роняю взгляд вниз прямо на ее попочку. Ну какая! Сразу слюни течь начинают. Кругленькая, мягонькая и в целом отвал башни. Да за такой допинг можно душу дьяволу продать. В штанах происходит последнее восстание машин, еще немного и носителя уничтожит или разорвет. Никаких «айлбибек»-ов не случится.

— Ты Пиноккио! (*сказочный герой Коллоди — прим. авт.) — Чем больше врешь, тем сильнее нос растет.

— Этот? — показываю на член.

— Этот! — в нос втыкается палец.

— И где же я тебе напиздел?

— Возьми свой телефон и прочти! — швыряет подушкой.

Отбиваю.

— Дела давно минувших дней. Алё!

— Пхах! — презрительно. — Ставлю последний рубль, что врешь как дышишь.

— Поставь кое-что другое, — мстительно задираю, потому что знаю, что ни хрена я им не отвечал! И никого я не еб… то есть не трогал! — Слабо⁈

— Мнее? Слабооо?

Ох, моя наядовская дикая кошечка. В душе не колупаю бывает ли такое, но бестия разъяренная выдает по первое число. Ревнует же. Отворачиваюсь, потому что сейчас рот лыбой порвет. Она откликается. Видно все как на ладони.

— Ротик…

В лицо летит какая-то херня. На этот раз отклониться не успеваю. В бровь втыкается острое.

— Твою мать! — рявкаю, смахивая херню.

Мелок или уголь. Хрен пойми что! Бровь болит просто пиздец. Почему все время именно от Линочки так больно⁈ Я в обычной жизни спокойно могу операцию без наркоза выдержать. Фигурально брешу, но все ж таки реально не дрогнуть — это про меня. Пацаны подтвердят.

— Ой, — бледнеет.

Хватается за стенку. Пугаюсь до заикания. Взлетаю почище искандера и мчусь. На подлете торможу. Поддерживаю за талию.

— Че такое?

— У тебя кровь.

Дурочка! Напугала же! Сердце выскочит сейчас.

— И? Ты же вроде не боишься, — вспоминаю, как разглядывала мои счесанные тазиком пальцы.

— Так на ногах же, — пищит. — Не на лице.

— Ерунда, — присаживаю Лину на кровать, сую под спину подушки.

Вспоминаю, как когда-то спросил ее «ссыканула»? Все возвращается бумерангом. Теперь я это сделал. Почти натурально.

Обмахиваю наяду полотенцем, наяриваю как вентилятор, чтобы чуть легче стало. И слава яйца, начала розоветь опять. Зеленая Лина — это то еще зрелище. Очень беспокойное.

— Пфф.

Открывает глаза. Шустрым веником смахиваю влажность на брови, делаю вид, что так и было.

— Извини, — искренне. От умиления накрываю ладонью узенькую ладошечку. — Я правда думаю, что нам не стоит ничего такого… Эээ…

Убираю руку.

Вот зараза! Сука, чо за жизнь у мужиков? Ну просто удавиться! Дам не дам, хочу не хочу. Соблазню и откажу. Ах, у меня настроение изменилось. Какой-то сраный миг все ломает. Миг!

Меня порвет сейчас на британский флаг от яркой припадочной вспышки, что внутри колобродит. Не видно, что она мне нравится?

Прерывает стук в окно. Голос Макса трубит.

— Товарищи отдыхающие и проебывающиеся от жарки мяса, просьба подойти к мангалу. Вас ожидают мягкие кресла, пледы, яркий костер и истекающее соком стейки.

Сдуваюсь.

Пока мы тут Бородинское сражение устраивали, парни все поделали, а девочки столы накрыли. Стыдно? Да не. Не очень.

— Идем! — ору.

— Давид, — зовет.

Оборачиваюсь. Лина так смотрит, что на душе переворачивается.

— Еще раз тебя прошу — не надо. Ничего хорошего у нас не получится.

— Нэгато! (*отказано по-итальянски — прим. авт.)

— Чего?

— Дважды нэгато, Лина. Собирайся, идем мясо есть. И хватит тут мне нервы делать!