24

Независимо лью гель на мягкую губку. Засмотревшись на склоненную шею Бесаева ожидаемо проливаю пахучую жидкость на кожу. По позвоночнику растекаются тягучие капли.

— Ммм, самый девичий аромат выбрала, — язвит.

Закатываю глаза. Вот вечно всем недоволен. Я с ним, как с дитем. Все побросала, сижу днем и ночью, а ему гель не тот.

— Ваниль и кокос.

Мстительно говорю. А что? Хоть где-то я должна была отыграться? Пусть пахнет как самая избалованная дева из сетей.

— Ведьма, — себе под нос.

— Да.

Проверяю насколько замотан бок, правильно ли обезопасила. Не дай бог вода попадет, у Давида масса перевязок впереди. Осторожно мочу потрепанное, но от этого не менее прекрасное тело водой. Бесаев сидит смирно, не ерничает.

Намыливаю аккуратно и бережно. Волосы. Шею. Плечи. Спина. Тщательно прохожусь мочалкой, не пропускаю ни единого сантиметра.

— Прекрасно быть немощным, — сквозь зубы бросает.

Едко. Горько.

— Пф, — непримиримо фыркаю. — Это временно.

Хмурится.

Как бы треснула сейчас! Задрали мужики со своими принципами. Ранен же! Если активно работать руками, то станет больно. Швы опять же. Что выделываться? Постепенно накаляюсь. Немного активнее прохожусь в опасной близости к ране. Бесаев болезненно шипит.

— Ой, прости, — расстроенно бормочу.

— Добивай. Чего уж.

Ладно. Все хорошо.

Смываю пену, перехожу к опасной зоне омовения. Грудь и живот Давида. Как же хорошо, что он в трусах, только это ничего не значит. Пизанская башня занимает видное и достойное место в обозримом пространстве. Такова селяви. Но я стойкая! И нечего тут намекать на то, что врачами не положено. И вообще, я здесь не за этим.

— Откинься немного, — прошу, снова щедро поливая губку гелем.

Затуманенный взор Бесаева повергает в смятение. Разве так больным положено смотреть? Очумело моргаю в ответ. Давид неторопливо елозит по мне взглядом. На веке быстро-быстро бьется пульс.

Зависает на мокрой футболке. Я и сама туда таращусь. Боже мой, я дура. Хлопок насквозь и чертово кружево тоже. Забыла надеть бюстик с поролоновыми вставками. Сдвигаю руки, закрывая грудную порнографию.

— Нечего пялиться, — бормочу.

Наклоняясь, возюкаю мочалкой по подсушенному телу. Кисти ходуном ходят, их не унять. Дава еще дышит так, будто не водные процедуры принимает, а нормативы сдает. Задерживаюсь на ключицах, ниже спускаться боюсь. И правильно делаю.

Руки Бесаева ложатся на бедра. Он бесстыдно раскладывает ладони на промокшем трикотаже. Гладит и откровенно лапает. А я судорожно глотаю влажный воздух.

Влажность везде! Здесь. По стенам. По полу. По моим трусам. Вез-де!

— Ниже, — хрипло.

Послушно опускаю ниже. Юзаю по животу, наблюдая как пена стекает по резинке боксеров. В голове борьба. Там просто вселенское сражение, где проигрывают обе стороны. Нет победителей. Да какая к черту борьба, я готова сдать позиции. Иначе зачем с ним в больнице пропадаю.

— Давид, — не своим голосом говорю. — Я сейчас выйду, и ты сам помоешься дальше.

Ноги Бесаева разъезжаются по скользкой плитке. А я въезжаю между, как нож в масло. Он крепко обнимает меня и лицом вжимается в мой живот. Трется, что-то болезненно стонет. С осторожностью глажу бритый затылок, слегка царапаю ногтями. Знаю, что ему так нравится.

— Долго мучить меня будешь?

— Я не мучаю, Давид.

— Не, — гладит пальцами поясницу, — как с чужим себя ведешь.

— Совесть есть так говорить? — намекаю на то, что постоянно с ним нахожусь.

— Я не о том, — морщится.

— О сексе? — затрагиваю пизанскую башню.

Вздыхает. Заглядывает в глаза. Меня накрывает, потому что впервые вижу, чтобы он именно так смотрел. Открыто и уверенно. Но все равно в глубине зрачков плещется измученность и болезненность. От этого Бесаев становится уязвимым, а я не хочу делать Даву уязвимым.

Наклоняюсь и осторожно целую в потрескавшиеся губы.

— Я о нас, Лина.

— Ммм. И что «мы»?

— Лин, — вода льется, создавая нам странную атмосферу. Со стороны вдвойне странно. Больница, душ, гель и мы двое. Раненый и больная на голову девушку, свихнувшаяся на раненом парне. И по какой-то дурацкой причине у этих двоих что-то все время не складывается. Две долбанутые страдашки. — Лина, — заглядывает в глаза. Прижимает сильнее, чувствую бедрами, как оглушительно тарабанит сердце Давида. — Я тебя люблю.

Прикрываю глаза. И пусть весь мир подождет. Это отходняки от наркоза? Так вроде бы наркоз был давно. Что мне с этим делать?

— Давид…

Тяжело сглатываю.

Мне тоже хочется сказать, что люблю. Тоже хочется обнять, хочется раствориться в признании, но я же долбанутая.

Долбанутая от ревности, потому что на телефон Бесаева все еще приходили ужасные сообщения с просьбами встреч, секса, обещаний неземного кайфа и так далее. Как с этим жить? Как я буду делить его с очумевшими девками? Пусть Бесаев не ответил ни одной и пусть для него это не имеет никакого значения, мне как быть?

Он их тупо удаляет, блочит, все равно послания не заканчиваются. Давид их даже не читает, их читала я! У меня ощущение, что его номер как реликвию из лап в лапы передают. Как с этим быть?

— Не надо ничего говорить, Лин, — кривовато улыбается. — Я без всяких там тебе сказал. Ответка не нужна. Я все понял. Просто хотел, чтобы ты знала. Влюбился, — ранено улыбается. — Как пацан голову потерял, представляешь? Ну если ты не…

— Ты ничего не понял, — наклоняюсь. — Ничего. Дурак! — обиженно обзываю. — Неужели не видно, что я…

В дверь душевой нетерпеливо и нахраписто стучат.

— Поторопитесь, пожалуйста. Там очень много людей, вы не одни.