9

— Давид, — на него не смотрю. Не хочу и все тут. Что я там не видела? Ходит тут голым. Дурак! Он к даме вышел или где? Мог бы и срам прикрыть. Выпячиваю губу, назидательно философствую. — Я понимаю, что наш диалог сложился несколько, — закатив глаза, щелкаю пальцами, — неподобающим образом, но смею заметить, что произошедшее… эээм… в парной никоем образом не преследовалось мной в целях…

— Эй, — присаживается, заглядывая в глаза. — Але! Аллеее! Я на лекции что ли какой? Хер понял?

— Кхм, — выразительно-терпеливо кашляю.

Так…

Скажите мне, господа? Какого черта, как только ты пытаешься блеснуть словарным запасом и вывести диалог на новый уровень, чтобы не думали там всякие, что все женщины сводятся к уровню леопардовой зоны глубокой депиляции мозга и в целом способны вербально решить проблемы в качестве…

Поднимаю глаза.

Господи.

Ну перед кем я стараюсь, а? Лупится, как Алеша Попович в одноименном мультике. Накидываю броню глубже, потому как чувствую той самой точкой, не отошью сейчас любыми способами, хлебну я горюшка. Не то, что Бесаев пристает. Я работаю на опережение.

— Лин, ты че? — обескураженно спрашивает. — Перегрелась что ли? Выражение лица смени пожалуйста, а то мне прям не по себе.

— В смысле?

Вытаскивает сигарету. Закуривает, размахивает дым возле меня. Не вынеся вонищи, оглушительно чихаю.

— На математичку сейчас мою похожа. Та, как заводила про свои формулы-хуермалы, меня в пот кидало. И главное, лицо один в один. Прикинь? Выражение в смысле.

Снять, что ли, валенок дать Бесаеву по шее? Или бороться бесполезно?

Уныло набираю воздух.

Плевать на все.

Устала от возни.

Пойду я прочь.

— Давид, — впервые по-человечески говорю. — Хватит вести себя, как дети. Извини, что я сок на тебя пролила и все такое. Но ты тоже хорош, — не забываю на его косяки указать. — Хватит задирать. Не знаю какие цели преследуешь, поверь ты не в моем вкусе.

Бесаев внимательно слушает мою тираду. Поглядывает сквозь ресницы, такой весь из себя. Но что-то цепляет все равно. Хочешь не хочешь, красивый подлец. Это так я, к слову, говорю. Мне так-то другие парни нравятся. Посубтильнее, попроще и вообще.

Я замолкаю, он отвечать не спешит. Стоит себе, пускает густой дым кольцами. Так и будем медитировать, не понимаю!

— А кто в твоем вкусе? — небрежно.

Играет надменно бровями.

Не хочет по нормальному. Видно по лицу. На хрена тогда выперся? Продолжить разговор в стиле детсад штаны на лямках. Да кто его такого на работу взял? Он же абсолютный конченный раздолбай.

— Леха Питковский (искаженное вы сами знаете чье имя, — прим. авт.) Он хотя бы умный и поговорить есть о чем.

— О как, а че у меня херовая шапка? — стягивает. Пристально рассматривает. — Не таблетка канеш, как у него, и кабриолета у меня нет, но в целом я тоже зачет.

Глаза дальше не закатываются. Я бы закатила, но физически места больше нет. Если поднатужиться, назад они не вернуться.

— С тобой говорить бессмысленно. Паяц. Пусти, я замерзла.

— Стой, — взгляд мимо меня. Наклоняется к ушку и так проникновенно раздает. — Мне бы только смотреть на тебя, видеть глаз злато-карий омут и чтоб, прошлое не любя, ты уйти не смогла к другому. Поступь нежная, легкий стан, если б знала ты сердцем упорным. Как умеет любить хулиган. Как умеет он быть покорным.*

(Любимый мой Есенин — прим. авт.)

Замираю под шепот. Меня буквально парализует. Он так читает стихи, что сердце колотится как сумасшедшее. Стихи наспех не выучены, Давид их определенно знает, раз так умело расставляет интонационные паузы. В шоке поднимаю на Бесаева взгляд.

Что происходит? Какого черта он меня мучает? Или поражает. Я не знаю.

— Шаганэ, ты моя, Шаганэ, — продолжает, пристально глядя в глаза, — Потому, что я с севера, что ли. Я готов рассказать тебе поле. Про волнистую рожь при луне, — затягивается. — Достаточно?

Отмираю. Меня буквально вырывает из плотного слоя.

— Что?

— Достаточно? — злой прищур.

— Чего достаточно?

— Того, блядь! — тушит окурок. — Понять, что я не тупой качок!

— А причем тут это? — теряюсь.

— При том, Лина. У тебя на лбу презрение ко мне большими буквами написано. Начиная с того сраного кафе, заканчивая сейчас. Вот поэтому тебе за жопу прилетело. Хотя она у тебя очень даже ничего.

— Замолчи, — останавливаю.

Мы стоим как две бойцовые собаки. То грыземся, то в ожидании. Только чего? Собаки хотя бы знают, что делать дальше, а мы нет. Вот я не понимаю, он так клеит меня или где? Что это блин такое? Что сие значит, ааа?

Да с какой стати. Почему я должна подстраиваться под его дурацкие выверты?

— Короче, я приходил мириться. Извини.

Не затягиваю паузу, хотя насмерть обескуражена происходящим. Вида не показываю. Подумает еще, что меня стихи Есенина наповал сразили. Хотя да. Сразили. Это же Сергун! (так называли Сергея Александровича друзья — прим. авт.) Золотая голова. Устоять без вариантов.

— Извиняю.

— И все? — округляет глаза.

— Что-то еще?

— А ты извиниться не хочешь? — застывает в ожидании.

П-ф-ф.

— Я? — думаю очень внимательно. Так… Там еще цветы сломанные были. Пожимаю плечами. Улыбаюсь — Нет!

Сматываюсь.