10

Стоять голожопым на морозе и думать — это мое все. Остальное так себе. Стихоплет-с. Поперло в поэзию, мать твою.

Поднимаю ворот бушлата, зло пялясь в темноту. Хотя какая темнота. Звезды тут загляденье. Задираю голову. Как на ладони лежат.

Красота. Тишина. Благодать.

И зараза эта.

Передергивает аж.

— Словил клина, — пораженчески бурчу.

Тут можно говорить. Никто не увидит. Все спят. Время часа три ночи. Или утра. Похрен какое время суток. Все равно не до сна. Все подружки по парам, а я в гордом одиночестве. Алкашка Лола спит как сурок, да и не очень-то и хотелось. В смысле хотелось, но не с ней.

Короче! На хрен!

Не извинилась.

Вот козень. Ни в какие ворота. Прочесываю пятерней затылок, пытаюсь расчехлиться, что Линка себе вообразила? Да от меня все девки тащатся. Мне ничего делать не надо, они сами в руки падают.

Только этой барыне не зашло.

Видите ли я, типа, недоразвитый? Ни хера не угадала, дорогая. Про поэзию слыхала? Это я тебя еще на выставку Рубенса* (знаменитый художник на картинах которого дамы размера иск-эль — прим. авт.) не водил. То есть… как раз на эту выставку не поведу. Иначе сожрет с костями. Можно на… на… Шишкина* (знаменитый художник, славящийся прекрасными картинами о природе (и не только) — прим. авт.)

Вбиваюсь затылком в торец дома. Дожил, блядь. Сам с собой разговариваю. Доказываю стенке от дома, что я не пустоголовый. Провались пропадом тот момент, когда с Линкой зацепился. Не мучался бы. Теперь из головы не идет.

Хлоп. Скрип. Скрип.

Я же не пьяный? Встряхиваюсь, как псина. Нет. Все нормально. После парилки ни капли. Тогда почему слуховые галюны наступили? Цепко осматриваю территорию. Бесшумно подхожу к углу. Протираю глаза.

Фигура. Женская.

Волосы наядовской волной по спине рассыпаются. Колышутся в полном безветрии. Шелковистая жемчужная ткань сливается со снегом. Такое ощущение, что призрак не идет, а плывет. С развесистого куста неожиданно взлетает огромная птица. Наяда тихонько взвизгивает, разгоняет нежной рукой сыплющийся снег и, рассмотрев улетающие крылья, тихо хохочет.

Замираю.

Га-лю-ны… Не дай бог. Протираю снегом лицо. Но как же красиво-то.

Переливчатый хрустальный смех трогает затаенные навсегда засекреченные струны души. Она у меня есть, да. Спрятана, как кощеева смерть, но это не важно. Душа звенит сейчас.

Наяда поднимает голову к звездному небу и, мне кажется, что свет небесных тел оттеняет ее кожу. Играет, переливается. Мраморная, воздушная, такая красивая девушка.

С трудом двигаю пальцами рук. Как в сонном параличе сейчас плаваю. Колдовка какая-то. Чародейка. Неужели чудится?

Раскидывает руки, кружится. Волны ткани облепляют ноги, а потом разлетаются. Мелькают коленочки. Волосы тоже разлетаются. Поет что-то. Изо всех сил реанимируюсь, прислушиваюсь.

— Даже если землю покроют дожди, солнце раствориться в бездонной ночи. Чувствуешь свет изнутри? Это любовь, что озаряет вес мир.*

(Любимая песня героини, Мирави — прим. авт.)

Подождите…

Отмираю.

Лина!!!

Меня вышвыривает из потустороннего. Очумело моргаю. Это что такое? Почему не спит? Куда идет? Что происходит?

Лина прибавляет шаг, быстро скрывается в бане.

Какого черта?

Кстати, о нем. Там колдуют, да? Бабушка в детстве что-то рассказывала. Так и знал, что она ненормальная. Вот, сошелся пасьянс. Отмираю окончательно. Ну шибанутая, хуле. Кто будет мотаться посреди ночи по баням? Только ведьмы! Поэтому меня к ней и тянет. Пасьянс сошелся.

Сейчас я тебя, моя хорошая, рассекречу. Что ты, кто ты и чем дышишь. Вот вам и скромница с претензиями.

Тихо направляюсь за ней. Пока иду, ересь в башке перебираю. Я, наверное, окончательно крышей поехал, если в Лине пытаюсь этакое нарыть. Вот нельзя просто признаться себе, ты идешь потому, что в шоке от неземной красоты девушке. Сразили тебя наклеп танцы под звездным небом, че наворачивать мистификацию.

Но с другой стороны…

Тихо поднимаюсь по порожкам. Света нет. Тускло мерцает фонарь внутри.

Красивая Линка, сил нет. Мелькают в сознании кадры, где она в купальнике. Грудь, талия, бедра молочные. И попочка сладенькая. И губки у нее вау-вау. Едва не задохнувшись, сгибаюсь пополам.

Вот тебе, Бесаев, лови приход. Ходил неделю нетраханный, ешь результат.

С минуту борюсь с собой, а потом сдаюсь.

Я ее хочу. Ясно? И не хрен тут рассусоливать.

Перемахиваю ступени, как жеребец в гоне. Внутри все дрожит. Пах ощутимо ноет и сердце колотится. Будь что будет, но я сегодня эту наяду трахну так, что потом сама просить будет.

Тяну дверь на себя, в темноте тихо захожу в предбанник. Моргаю, привыкая к полумраку. На столе стоит навороченный фонарь Макса, светят боковые стороны.

А где она?

Пригибаюсь.

На полу стоит Лина. На четвереньках.

От вида дурею. Она под широкой лавкой. На обозрение только попочка выставлена. Подол аккуратно подобран, чтобы не испачкать, и я… вижу. Тонкая ажурная полоска трусиков туго перерезает плоть. Вид такой, что у меня встает как статуя. Забываю, как дышать. По спине художницы струятся волосы. Лина что-то шипит, нашаривая рукой.

— Помочь? — сиплю.

Лина визжит. Мгновенно вылетает из-под треклятой лавки. Сверкает всем, чем не попадя. Тонкие бретельки соскальзывают и мне в целом — полный шиздец. Успеваю заценить все. Каплевидную упругую грудь, обнаженные ноги, на которые Линка судорожно пытается натянуть подол. Испуганные огромные глаза.

— Давид!

— Мгм.

— А я… это, — вытягивает ладошку. — Телефон потеряла. Не спалось и… вот.

Моя ты хорошая. Не спалось. Как во сне отлепляюсь от двери. Иду к ней.