Глава 15

Он поджидал меня возле мраморной лестницы, ведущей из центрального крыла в большой холл, в конце которого находились распахнутые двери в сад. Стоял — черная одежда, сосредоточенное лицо, темные волосы собраны в хвост, — и я, увидев его, почувствовала…

О, я многое почувствовала — меня захватила даже не волна, а целый шквал эмоций. Настолько сильный, что пришлось приложить усилие, чтобы устоять на ногах.

И я застыла, вцепившись в прохладный мрамор перил, проклиная противную слабость. А еще предательскую нерешительность, которая тут же принялась нашептывать на ухо, что мне стоит убежать. Вот так, развернуться и спрятаться от проблем в своей спальне. Прижать к себе «плакательную» подушку, в обнимку с которой я провела несколько часов, и продолжить страдать.

Потому что по непроницаемому лицу герцога невозможно было понять, дожидался ли он меня для того, чтобы покарать, заявив, что больше знать меня не хочет, или же Джеймс прочел мое письмо и теперь караулит возле лестницы, чтобы перед испытанием сообщить, что он не злится за увиденное.

Именно об этом я размышляла последние часы, проснувшись на рассвете. Думала, сможет ли он меня простить, хотя я ни в чем не была виновата.

Размышляла бы и дальше, но в дверь моей спальни постучали горничные. Оказалось, пришло время вставать и собираться на шестое испытание, которое должно было пройти вне стен Стенстеда. К тому же явившаяся с завтраком служанка напомнила, что у меня есть обязательства — не только глухое отчаяние, в которое я впала после вчерашнего свидания с королем.

Потому что она нашептала мне на ухо заветные слова.

— «Морская Звезда», — сообщила девушка. — Корабль Южного Торгового Союза Арондела. Прибудет в порт Стенстеда из Амроса, — это был один из крупных портовых городов Зарейна, — завтра ближе к закату.

Вот и все, что Жиль поручил мне передать, а больше ничего она не знала.

На это я кивнула. Потянулась к ложке, размышляя о том, как мне поговорить с Джеймсом, если с ним никак не поговорить — я понятия не имела, где его искать! Но тут горничные вспомнили, что герцог Раткрафт приходил навестить меня поздно вечером, но его не впустили.

Почему не впустили?

Потому что негоже благородным господам тревожить покой королевских избранниц на ночь глядя. Хорошо, хоть герцогиня Варден и графиня Идасская встали на стражу моей репутации и выставили герцога вон!

На это я мысленно застонала, но… ничего им не сказала.

Ну что же, Джеймс приходил меня навестить, но его выгнали вон. Это хороший знак. Или же плохой?!

Думала об этом все время, пока меня причесывали и помогали облачиться в ту самую подаренную Джеймсом вишневую амазонку. Размышляла, что мне обязательно нужно с ним поговорить. Уж не знаю, как это сделать, но наша беседа должна состояться до завтрашнего вечера. Потому что ему обязательно нужно услышать о «Морской Звезде», даже если мне придется покинуть дворец и оббегать в поисках его всю столицу!

Он должен узнать о тех, кто ввозит Желтую Смерть в Арондел. А еще всю правду о проклятом поцелуе с его кузеном!..

Все утро я молила Богов о том, чтобы Джеймс оказался во дворце и мне удалось бы с ним встретиться еще до отъезда в горы. И Они меня услышали — герцог поджидал меня возле лестницы, нетерпеливо расхаживая взад-вперед по мозаичному полу. И именно в этот момент, несмотря на то, что я так долго его ждала, на меня напала проклятая нерешительность.

Но я все же не сбежала, осталась.

Стояла, комкая от волнения кожаные перчатки, и молча смотрела, как он подходил. Но и Джеймс не спешил ничего мне говорить — все так же молча взял меня за руку и увлек вниз по лестнице. Завел куда-то вбок, к картине с суровым всадником и драконом над его головой, остановившись рядом с перилами, украшенными миниатюрными статуями главных Богов Арондела. После чего повернул к себе и уставился мне в глаза.

Впрочем, ему не нужно было ничего объяснять — мне и без слов стало понятно, что он собирался сделать. Потому что я хотела того же самого.

Потянулась к нему, потому что какие-либо слова в этот момент показались мне лишними. И уже в следующую секунду он обхватил меня за талию, прижимая к себе, словно каждая секунда вдали от меня была для него настоящим мучением.

Но я тоже обхватила его за шею и закрыла глаза, дожидаясь, когда он меня поцелует. Потому что каждая секунда вдали от него тоже была теми самыми муками…

Долго ждать не пришлось — в следующую секунду его губы накрыли мои.

…Это походило на жажду, которую невозможно утолить. Потому что с каждым новым глотком, с каждым следующим мгновением нашего поцелуя, когда его губы ласкали мои, а я смело касалась его в ответ, эта жажда становилась лишь сильнее.

Но мне хотелось, чтобы она длилась вечно. Как путник, припавший к живительному источнику после долгих блужданий по пустыне, я впитывала в себя новые, неведомые доселе ощущения.

Потому что наш первый поцелуй в театре сейчас казался мне лишь легким узнаванием, тогда как этот… Этот унес в мир, где было место лишь нам двоим.

Правда, разум все-таки восторжествовал над чувствами, вернув нас в реальность, хотя это произошло далеко не сразу. И не по моему решению — Джеймс отпустил меня первым. Вернее, прервал наш поцелуй, из-за чего я посмотрела на него совсем уж ошалелым взглядом, пытаясь прийти в себя.

Но это оказалось непросто — мысли порядком путались, а каша в голове давно уже стала моим вторым «я». В этот момент мне хотелось лишь одного — бесконечно смотреть на его любимое лицо, наслаждаясь тем, что все разрешилось.

Джеймс больше на меня не злится. Он никуда не пропал; наоборот, он здесь, рядом, смотрит на меня, а в его глазах беснуется огонь, из-за которого попытавшийся было успокоиться мой собственный вспыхнул с новой силой.

— В твоем участии на отборе нет никакого смысла, — наконец, произнес он. Это были первые его слова после поцелуя. — Надеюсь, ты понимаешь, почему?

Кивнула, заявив, что понимаю.

— Если Брайн по очередной выдуманной им причине сегодня снова тебя не отпустит, тогда завтра ты уйдешь сама, во время финала. — Сказав это, Джеймс уставился на меня давящим, темным взглядом. — Надеюсь, ты тоже понимаешь причину? Но если у тебя все еще остались сомнения, я помогу тебе их развеять.

И с выразительным видом уставился на мои губы.

На это я кивнула, подумав, что не отказалась бы, чтобы он что-то там развеял, хотя никаких сомнений не было и в помине.

— И еще: так целоваться ты будешь только со мной, — добавил он. Затем сам себя поправил: — Вернее, впредь целоваться ты будешь только со мной.

Снова покивала, потому что ничего не имела против.

Открыла было рот, чтобы ему об этом сказать — у меня собралось много всего, о чем ему непременно нужно было сообщить! — как внезапно над нашими головами раздался стук каблучков.

Кто-то спускался по лестнице. Где-то на середине девушка замерла и… посмотрела на нас сверху вниз. Я тоже подняла голову. Оказалось, это была Тэль.

Впрочем, она тут же округлила глаза, быстро поздоровалась и поспешила себе дальше.

За ней по лестнице с высокомерным видом прошествовала Бэсси в вызывающе-алой амазонке, словно леди Берналь собиралась отправиться в горы и лично бросить вызов всем Богам Арондела в битве за сердце Брайна Стенвея. Окинула нас насмешливым взглядом, а потом фыркнула настолько презрительно, что мне захотелось поинтересоваться, все ли у нее в порядке со здоровьем.

Потому что такие взгляды могут вызвать очередные желудочные колики.

Но Джеймсу было привычно все равно, что увидят или же что о нас подумают остальные.

— Агата, это важно! — начал он после того, как сообщил, что очень сильно скучал и ему жаль, что вчера днем он был вынужден срочно покинуть дворец. И эта ночь, как и вчерашний день, тянулись для него бесконечно. — На испытание в горы везут Сердце Пламени.

— Знаю, — отозвалась я. — Леди Виторина мне об этом уже рассказала.

— Я пытался отговорить Брайна от этой затеи, но он, как всегда, оказался упрям, как баран.

Я с трудом удержалась от смешка — Джеймс запросто говорил такое о короле Арондела!..

— Поэтому я прошу тебя — будь осторожной! — добавил он.

— Разве мне что-то угрожает? — удивилась я. — Наоборот, это несказанно редкая возможность и удивительный шанс — увидеть древний артефакт своими глазами. Он пролежал в сокровищнице почти тысячу лет, а теперь я смогу на него посмотреть вблизи, да еще и на утесе, где его сотворила сама Святая Истония!.. О, а нам дадут к нему прикоснуться?

Джеймс покачал головой.

— Не думаю, что это будет разумно. К тому же артефакт везут в горы вовсе не для того, чтобы выставить его напоказ. Брайн собирается каждой из вас задать по вопросу, на которой вам придется ответить предельно честно. — Тут он поморщился, после чего признался: — Артефакторика никогда не была моим любимым предметом, но я подозреваю, что близость к Сердцу Пламени не даст соврать.

На это я пожала плечами, заявив ему, что готова ответить на любой вопрос короля абсолютно честно. Мне нечего скрывать.

Но почему Джеймс об этом так печется?

На это он произнес, что признания не являются его любимым времяпрепровождением, поэтому ему стоит потренироваться, чем он сейчас и собирается заняться. Будет тренироваться, а потом повторит, но в куда более подходящей обстановке.

Услышав это, я окинула взглядом мозаичный пол и убегающие вверх белоснежные мраморные перила, украшенные статуэтками, после чего заявила, что это отличное место. Так в чем же он собирается мне признаваться?

Оказалось, с первой же нашей встречи я произвела на него столь сильное впечатление, что Джеймс хотел бы, чтобы я производила его и дальше.

Всю оставшуюся жизнь.

И мне стоит это учесть, когда стану отвечать на вопросы его кузена.

Я застыла с открытым ртом, но Джеймс тут же сменил тему, заявив, что мы поговорим обо всем позже, когда я покину отбор.

К тому же он тоже скоро меня покинет. Нет, на этот раз ненадолго — Джеймс собирался проследить за тем, чтобы испытание на Утесе Святой Истонии прошло без происшествий. Его будут проводить на высоте более трех тысяч метров, поэтому он уже распорядился, чтобы мне принесли плащ потеплее.

Так вот, склон практически отвесный, и единственный безопасный способ туда добраться — это идти порталами. Да, дорога тоже существует, хотя она больше похожа на облагороженную тропу, которую проложили паломники. В течение столетий эту самую тропу несколько раз расширяли — в некоторых местах даже пришлось вгрызаться в гору, — а через самые опасные места перекинули навесные мосты.

Но дорога на Утес все равно забирает несколько дюжин жизней каждый год, потому что она небезопасна. Особенно сегодня, после прошедшего ночью дождя, везде должно быть скользко.

Поэтому часть пути мы проделаем верхом — как раз до перевала Гурназ, — а самый опасный участок тропы пройдем с помощью порталов. Но так как он привык доверять только самому себе, то собирается проконтролировать все лично.

Сказав это, он посмотрел мне в глаза.

— Ты хоть представляешь, — спросил у меня, — насколько ты мне дорога?

И я, собиравшаяся рассказать ему про «Морскую Звезду» и Жиля деСоля, внезапно поняла, что сейчас этому совсем не время.

Я сделаю это позже, сказала себе. Корабль прибудет завтра вечером, у меня полным-полно времени.

Мы вернемся во дворец после испытания, и я с Джеймсом поговорю — потому что мне нужно спокойное место, чтобы все-все ему объяснить, — а по лестнице все время кто-то ходит. Вот, спустилась принцесса Элиза, посмотрела на нас с улыбкой и пошла себе дальше.

Сейчас куда важнее ответить, что я понимаю.

Что он тоже… Тоже несказанно мне дорог!

И я ответила. А потом, как оказалось, у нас вполне хватает времени для еще одного поцелуя, и разгуливающие по лестнице люди нисколько этому не помеха.

Это я прочла в его глазах, и сама к нему потянулась. Но на этот раз поцелуй вышел совсем другим — куда более требовательным и страстным.

Уже скоро он заставил меня раскрыть рот, а потом его язык скользнул внутрь, лаская мой, вызывая во мне бурю новых, самых разнообразных эмоций, складывавшихся в одну…

В острое и непереносимо-сильное желание, сладкой болью пронзившее все мое существо.

Это ощущение оказалось настолько всеобъемлющим, что я покачнулась на ослабевших ногах и, чтобы не упасть, вцепилась в камзол Джеймса. Он меня удержал, а позже, когда разжал свои объятия, я уставилась на него с расширенными глазами.

Мне казалось, что он и сам едва не утратил привычного самообладания.

Но он все же его не утратил.

— Со свадьбой придется поторопиться, — заявил мне. — Иначе дела принимают довольно мучительный оборот!

* * *

Дворец мы покинули только через час из-за затянувшихся сборов, ожидания опоздавших — нет, не меня, я-то как раз явилась вовремя, — многократных проверок лошадей и сопровождающих нас повозок с провизией, так как возвращение в Стенстед планировалось только к вечеру.

Мельком видела короля — Брайн подходил поздороваться и пожелать нам хорошего пути, заявив, что поговорит с каждой, но уже на Утесе Святой Истонии. Джеймса тоже видела и тоже мельком, когда он отъезжал от дворца с группой магов. Они отправлялись в горы раньше остальных, чтобы проверить дорогу и установить порталы.

Наконец, все-таки собрались — и разноцветная кавалькада в сопровождении целого отряда гвардейцев, десятка слуг и нескольких повозок с провизией покинула дворец.

Долгое время я ехала рядом с Элизой где-то в середине колонны. Мне хотелось поговорить с Тэль — да-да, расспросить у нее о «Морской Звезде», потому что я краем уха слышала, что ее отец как раз занимался морскими перевозками. Но в суете сборов пообщаться с ней не удалось, а по дороге у Тэль нашлось чем заняться.

Дирк Хатрейз, оказавшийся среди наших сопровождающих, уже успел утешиться после моего отказа и нашел новый объект своего интереса. Ехал рядом с леди Найд, о чем-то рассказывая ей проникновенным голосом, и Тэль завороженно ему внимала.

Что именно вещал королевский маг, мне не было слышно, но я нисколько не сомневалась в том, что Хатрейз говорил о своем небывалом карьерном росте и планах на будущее, в которые, несомненно, входила женитьба на титуле.

Вернее, на девушке с титулом.

Потому что он умел ставить ясные цели и шел к ним напролом. Не получилось со мной — передохнул немного и снова ринулся в бой. Только на этот раз новая «цель» выглядела куда более заинтересованной.

На это я, украдкой вздохнув, отвернулась. Подумала, что Тэль уже взрослая и разберется во всем сама. К тому же разве Дирк Хатрейз плохая партия?

Вполне отличная, но не для меня. Быть может, для нее будет в самый раз?

Этого я не знала, но решила не вмешиваться. Повернулась к Элизе, и мы всесторонне обсудили наше примирение с герцогом Раткрафтом, а затем я честно призналась принцессе, что не знаю, как поступить.

Мое сердце отдано Джеймсу Стенвею, в этом у меня нет ни малейших сомнений. Тогда стоит ли мне показывать свои магические умения на шестом испытании? Быть может, сделать все, чтобы его провалить?

Про дядю и наш с ним договор рассказывать Элизе я не стала, но меня не оставляло ощущение, что очень скоро все разрешится и без моего участия на отборе.

Братство идет по следу Маклахана, и, если мне удастся договориться о встрече, они передадут мне досье. Если граф нагрешил в прошлом — так сильно, что его грехи протянулись и в настоящее, — у него не будет шансов избежать наказания.

К тому же слова Джеймса вселяли в меня надежду в наше с ним счастливое будущее. Если он не захочет со мной расставаться — я тоже этого не хотела — и даже заговорил о свадьбе — которую я хотела, и еще как! — неужели он не поможет моему маленькому брату?

— Нет же, Агата! — покачала головой Элиза. — Даже и не вздумай этого делать! Не стоит искушать судьбу… На Святом Утесе мы будем слишком близко к Богам, и Они сразу же почувствуют твою ложь. Зачем тебе брать грех на душу? К тому же сама Святая Истония станет глядеть на нас сверху вниз — это принцесса произнесла благоговейным шепотом, — поэтому нам стоит быть искренними в своих помыслах и деяниях.

На это я поблагодарила ее за совет, решив, что не стану ничего утаивать. Покажу Брайну, что умею в магическом плане, а потом искренне признаюсь в том, что мое сердце несвободно. В нем нет места для короля Арондела, потому что оно отдано его двоюродному брату — и пусть Боги и древний артефакт будут мне свидетелями!

Тогда Брайну не будет никакого смысла оставлять меня на отборе.

— О, Агата! — неожиданно выдохнула Элиза. Этим утром, с горящими от предвкушения глазами, одетая в приглушенно-бордового цвета амазонку, она была чудо как хороша. — Я о таком и помечтать не смела, когда ехала в Арондел! Не могла поверить…

— Во что? — спросила у нее, хотя уже догадывалась, в чем Элиза собиралась мне признаться.

— В то, что я полюблю вашего короля всем сердцем, смогу побывать на Святом Утесе и увидеть древний артефакт своими глазами!

На это я сказала ей, что испытываю похожие чувства. Нет, не к нашему королю — пусть она забирает его себе! — но у меня нет никаких сомнений в том, что я люблю Джеймса Стенвея. И еще, что я наконец-таки своими глазами узрю Сердце Пламени, о котором так много была наслышана.

Затем про себя добавила, что там, на утесе, я буду искренней в своих деяниях и помыслах, а потом, когда мы вернемся во дворец, обо всем расскажу герцогу.

…Например, о «Морской Звезде», везущей свой смертоносный груз из Зарейна. И еще о том, что ему не придется искать связь между Желтой Смертью и графом Маклаханом, потому что я ее уже нашла.

Узнала об этом от раскрасневшейся Тэль, которую Хатрейз наконец-таки оставил в покое, и мне удалось с ней поговорить. Она-то мне и рассказала, что в учредителях Южного Торгового Союза Арондела как раз ходил тот самый граф Маклахан.

Да, она много раз слышала о нем от отца — тот сетовал на недобросовестных конкурентов.

Почему недобросовестных? Потому что Маклахан слишком высоко забрался — слишком близко к трону, — и у него полным-полно «прикормленных» людей в Стенстеде, из-за чего граф чувствует себя в столице как рыба в воде. Так, словно город давно уже принадлежит ему, поэтому он может творить что угодно.

И еще, что у графа много доверенных людей в порту. Они-то и закрывают глаза на все его грязные дела. Вернее, их глаза придавливают отсыпанные Маклаханом денежные купюры — так любил приговаривать отец Тэль, — поэтому и в порту он чувствует себя, как в своей вотчине.

Правда, ничего внятного о грязных делах Маклахана Тэль рассказать мне не смогла, но я и так уже обо всем догадалась.

Если Желтую Смерть ввозили в Арондел кораблями Южного Торгового Союза, то связи Маклахана помогали миновать проверки в порту. Вернее, таможня закрывала глаза, придавленная крупными взятками.

Именно так наркотик беспрепятственно попадал в Стенстед, а потом уже расползался по всему королевству. Вот, даже до Хокка добрался.

Но у меня все еще не было доказательств. Никаких.

Одно лишь название — «Морская Звезда». И время — завтра ближе к закату.

Покачиваясь в седле, я принялась вспоминать наш разговор с Жилем. У него тоже еще не было доказательств, да и имени он мне не назвал. Заюлил, сказав, что ему нужно время, чтобы окончательно во всем убедиться. Но, быть может, речь как раз шла о Маклахане?!

Этого я не знала, но пока что у меня все складывалось.

И я решила, что разговор Джеймса и Жиля пойдет всем только на пользу — и Аронделу, и Братству Голодных, и, что уж тут душой кривить, я тоже не останусь внакладе.

Но, как оказалось, по дороге нашлось время для еще одного разговора.

— Агата… Агата Дорсетт! — услышала я чей-то голос.

Обернувшись, увидела приближающегося к нам мужчину средних лет. Он восседал на рыжей низкорослой лошадке с косматой гривой. В этот момент мы с Элизой и Тэль как раз подъезжали к воротам на выезде из города, но стража, до этого старательно отгонявшая прохожих, заставляя кареты и всадников сворачивать в сторону, уступая дорогу королевскому выезду, пропустила этого человека без вопросов.

Лет мужчине было за пятьдесят, седые волосы торчали из-под темной вязаной шапочки, закрывавшей его лысину.

Лысину, которую я видела собственными глазами шесть лет назад!..

Одет он был в несуразного вида камзол и мешковатые штаны, на глазах очки — новомодное средство от близорукости, хотя, как по мне, он отлично мог бы все исправить магией.

Потому что был магом — от него шли сильнейшие вибрации.

Но я уже знала, что такие мелочи его мало волновали.

Потому что вспомнила.

Это был магистр Стенли Уффорд — один из известнейших ученых-энтомологов и ботаников Арондела. Однажды он приезжал на Хокк по исследовательским делам, и я была среди тех, кто разыскивал для него редкие виды растений и ловил северных бабочек в Черных Скалах.

Произошло это как раз в первые месяцы после нашего с Олли попадания в приют. То время далось мне тяжело, и я была рада возможности вырваться из стен монастыря, куда больше походившего на тюрьму. Так же, как я была рада историям о Гранях, которые магистр Уффорд рассказывал нам у костра, когда мы ели сложенную нам Сестрами в дорогу еду.

И вот теперь мы снова встретились — здесь, в столице, по дороге на шестое испытание королевского отбора. Но меня удивило не только это — выходило, магистр Уффорд знал мое имя, что, по мне, было довольно странным.

Неужели я настолько сильно запала ему в память после двух дней, проведенных в Черных Скалах, и он сразу же меня вспомнил? Но ведь я всегда молчала, слушая его рассказы о Гранях! Не вставила ни словечка, хотя мне было что ему добавить или же возразить. К тому же, подозреваю, за последние шесть лет я порядком изменилась.

Но он все равно меня узнал.

Вспомнила и я — зато магистр ничуть не изменился, если только натянул на лысеющий затылок смешную шапку и обзавелся очками.

— Магистр Уффорд, — отозвалась я. — Какая неожиданная встреча!

— Оставлю вас, — улыбнулась мне Элиза, после чего учтиво поклонилась ученому.

Отъехала в сторону и Тэль с собой забрала. Впрочем, могла и не забирать — подруга вряд ли бы стала помехой нашему разговору, потому что ехала, погруженная в свои мысли, с мечтательным видом поглядывая в сторону Хатрейза.

Но девушки меня покинули, и я осталась один на один с напоминанием о своем прошлом.

Вернее, вокруг нас были люди — где-то далеко впереди ехал король, за ним следовала разноцветная вереница избранниц, магов и гвардейцев. Джеймс, скорее всего, давно уже был в горах и делал все, чтобы обезопасить своего кузена и его избранниц, в число которых входила и я.

Мне же почему-то стало очень одиноко.

— Как вы меня узнали? — спросила я у магистра Уффорда, когда тот поравнялся со мной и наши лошади зашагали бок о бок.

— Разве я мог не узнать дочь своего старого друга? — заявил он, на что я порядком удивилась.

— Когда мы виделись с вами на Хокке, вы ничего мне не говорили, — напомнила ему. — Не было ни слова, ни единого намека на то, что вы были знакомы с моим папой!

— Не захотел бередить ваши раны, — отозвался он уклончиво. — Спрашивал о вас, Агата, у Сестер в приюте, и они посоветовали не напоминать вам о родителях. Сказали, что вы с братом тяжело переносите свою утрату.

— Было бы странно, если бы мы переносили ее легко, — пожала я плечами. Затем вздохнула, потому что эта боль все еще была со мной. Пряталась где-то внутри, лишь немного притупившись со временем. — Но что вы здесь делаете, магистр? С какой целью к нам присоединились? — Тут я не удержалась от улыбки, потому что в голову пришла донельзя странная мысль: — Неужели мы снова будем ловить бабочек? О, быть может, в этом и заключается пятое испытание? Кому нужна эта магия — кто больше всех наловит жуков и бабочек, тот и пройдет в финал королевского отбора!

Улыбка все же тронула узкие губы магистра.

— К величайшему моему сожалению, бабочек вам сегодня ловить не придется. Меня пригласили на испытание как консультанта по Граням. Подняли с кровати ни свет ни заря по приказу герцога Раткрафта. В обязанности мне вменяется проследить, чтобы все прошло гладко и без инцидентов.

— Затрудняюсь даже предположить, с какими… гм… инцидентами мы можем столкнуться, — искренне удивилась я. — Артефакт оставался стабильным целое тысячелетие, и вряд ли какая-либо сила способна вывести его из покоя именно сегодня. К тому же близость к Грани нисколько не влияет на эту самую стабильность.

Уффорд склонил голову, слушая меня с явным интересом. Я же продолжала:

— С этой стороны нам вряд ли что-то может угрожать. Неужели кто-то может на нас напасть? Сомневаюсь — Арвийские Горы совершенно неприступны… Что же касается самой Грани, она тоже не представляет никакой угрозы, потому что открыть ее не под силу ни одному из ныне здравствующих магов. Вернее, если кто и мог это сделать, им был мой отец.

На это магистр Уффорд покивал, заявив, что согласен с каждым моим словом, но он не смог отказать герцогу Раткрафту: сегодняшнее приглашение прозвучало как приказ.

А затем почему-то добавил:

— Вы правы, Агата! Из ныне здравствующих магов открыть Грань под силу только вашему отцу.

Это замечание показалось мне немного странным — потому что папа давно уже умер, — но так как сам магистр Уффорд был довольно… гм… оригинален, то я решила не брать его слова в голову.

Тут он произнес:

— Подозреваю, милорд герцог все же опасается, что из-за близости к Грани Сердце Пламени может проявить некую активность.

На эту тему я могла дискутировать долго и развернуто, но сейчас лишь покачала головой.

— С чего бы артефакту это делать? Пусть Сердце Пламени и создала Святая Истония на самом утесе, куда мы отправляемся, без Нее камень не работает.

Магистр Уффорд почему-то улыбнулся.

— Думаю, герцог Раткрафт читал ранние работы вашего отца. В них Норман Дорсетт утверждал, что именно Сердце Пламени способно убрать Грани, так как в артефакте заключена сила, их и породившая. Поэтому было бы логично предположить…

На это я покивала, потому что Уффорд принялся цитировать выкладки из папиных книг.

— Я тоже читала папины работы, — сказала ему. — Вернее, пыталась, но, признаюсь, в то время была еще слишком мала, так что я мало поняла из прочитанного. Зато папа многое мне рассказывал. Например, что в своих первых книгах по Магии Граней он допустил существенные ошибки. И что его выкладки были лишь теоретическими, потому что, как вы понимаете, проверить их не было никакой возможности. Отец никогда не держал Сердце Пламени в руках — кто бы ему позволил?! Правда, позже папа стал полагать, что Сердце Пламени откликается только на магию, подобную той, которой обладала Святая Истония, и что лишь носитель созвучной магии может его активировать. Для остальных артефакт не представляет никакого интереса. Если только одно из его свойств…

— Он действует как детектор лжи, — кивнул Уффорд.

— Да, именно так! — согласилась я. Затем добавила: — Выходит, его могут использовать лишь дальние потомки Святой Истонии, только вот незадача — детей у Нее не было, потому что Она выбрала совсем другой путь.

Какое-то время мы ехали молча, после чего магистр Уффорд признался, что не так давно он был допущен в королевскую библиотеку и нашел в хрониках Стенвеев записи о попытках открыть или убрать Грани с помощью Сердца Пламени.

Король Теодор, дед Брайна, допустил своих магов в сокровищницу. Те пытались, но их усилия не увенчались успехом. Правда, чтобы не смущать ученые умы, эти эксперименты были строго засекречены.

— Ах вот как! — выдохнула я.

Уффорд вновь покивал.

— Да, Агата, у них ничего не вышло. Сердце Пламени, несмотря на все попытки, так и осталось в нейтральном состоянии, и Грани до сих пор стоят. Зато Норману Дорсетту удалось это сделать и без артефакта. Он был первым магом в истории Арондела — со времен Святой Истонии, — кто распахнул Грань.

— Какую еще Грань? — нахмурилась я. — О чем вы говорите?

— О той самой Грани, которая проходит в полусотне километров от острова Хокк, — как ни в чем не бывало отозвался Уффорд.

— Нет же, — заявила ему. — Ничего подобного не было! Как раз наоборот, у папы ничего не вышло! Он много раз пытался — я сама об этом от него слышала, но отец никогда…

— Ваш отец открыл Грань, Агата! — перебил меня Уффорд. — Это произошло примерно за три месяца до его исчезновения.

Я снова нахмурилась. Какого еще исчезновения, о чем он вообще говорит?! Папа погиб — пусть Уффорд называет все своими именами!

Но магистр не собирался.

— Когда это свершилось — а это величайшее открытие в истории не только Арондела, но и всего мира! — ваш отец отправил письмо в Магическую Коллегию, дав краткое описание своего эксперимента. При этом он упомянул, что оставил детальные записи в своих тетрадях на Хокке. Через короткое время после этого ваш отец пропал без вести.

— Он погиб, — заявила я мрачно, совершенно не собираясь ему верить.

И эта глупая надежда, всколыхнувшаяся у меня в груди, — она совершенно мне ни к чему! Не стоит обольщаться раньше времени, потому что потом будет еще больнее разочаровываться.

— Да, папа часто уходил в море и брал с собой помощника, мистера Хачкинсона, — произнесла я. — Нанимал его на деньги, которые зарабатывал частным преподаванием и лечением, потому что у него не было своей практики. Ему отказали в лицензии после того самого суда в Стенстеде!

— Мне жаль, — отозвался Уффорд.

Я же, пожав плечами, продолжала.

— Да, неподалеку от Хокка проходит Грань, все об этом знают. Именно к ней папа частенько отправлялся и ставил там свои эксперименты. Уходил в море на несколько дней, а потом, когда возвращался, неделями безвылазно работал в своем кабинете. — Или же играл со мной в шахматы, потому что, по его словам, это помогало ему думать. — Но однажды он уплыл и уже не вернулся…

Их накрыл страшный шторм. Через несколько дней после исчезновения волны выкинули на берег остатки шлюпа, а на другой стороне острова нашли тело мистера Хачкинсона.

Но отца мы так и не обнаружили. Прождали три мучительных недели, все еще надеясь, что его подобрало одно из торговых судов. Но надежды не оправдались. Он так и не дал о себе знать, и Нормана Дорсетта официально признали мертвым.

Папу забрало у нас море.

Но виновным я считала не только его.

— Моего отца убила Грань, — сказала я магистру Уффорду, на что тот упрямо покачал головой.

— Я так не думаю, — заявил мне уверенным голосом. — Норман Дорсетт все еще жив.

Снял очки, попытался вытереть стекла о полу мешковатого камзола и чуть было не выпал из седла. Но все же удержался.

— С чего бы это? — отозвалась я.

Вот именно, с чего бы?!

— С того, что я получил его письмо, которое он отправил как раз перед своим исчезновением. К сожалению, в мои руки оно попало только через несколько месяцев, когда Нормана уже признали мертвым, а его жена умерла… Впрочем, у меня было оправдание. Я исследовал Изгульский Хребет, а потом детально изучал склоны горы Каравес на севере Устеда. Когда я вернулся в Стенстед, то обнаружил, что меня дожидается послание вашего отца.

— И что же он такого вам написал? — пожала я плечами. — Да и зачем папе было что-то вам писать? Не помню, что у него оставались друзья после того, как его осудили за отличные от принятых взглядов на Магию Граней!

Но магистра Уффорда оказалось ничем не смутить, даже подобным высказыванием.

— Мы с вашим отцом, Агата, были давними приятелями по Академии. Не сказать, что близкими друзьями, но, было дело, одно время мы занимались совместной научной работой. Потом наши пути разошлись. Я посвятил себя энтомологии, хотя всегда живо интересовался Магией Граней. Думаю, именно поэтому Норман мне и написал. Не слишком-то доверял Магической Коллегии, поэтому отправил копию своего письма еще и мне.

— Но зачем?! Что было в том письме?

— Ваш отец хотел, чтобы его заслуги наконец-таки признали. Собирался всем доказать, что они были не правы, когда осудили и лишили его ученых степеней, потому что он совершил настоящий прорыв в Магии Граней!

— Что-то я ничего не слышала о его прорыве, — пожала я плечами. — Допустим, папа его совершил, а потом известил об этом вас и Магическую Коллегию. Но его заслуги все еще не признали, хотя его открытие, по вашим словам, величайшее в истории Арондела.

— Вы правы, Агата! Делу так и не был дан ход, потому что в Коллегии о письме вашего отца никто и никогда не слышал.

— Но как же так? Выходит, его просто-напросто выкинули? — спросила я, подумав, что не удивлюсь, если его сожгли, даже не читая.

— Оно пропало, — возвестил Уффорд, — и я так и не смог его найти. В ту пору Магическую Коллегию курировал лорд Браммер…

На это я открыла рот. А затем закрыла.

— Ах вот как! — все же не удержалась от возгласа. — Значит, лорд Браммер?! — и мое сердце заколотилось быстрее, потому что…

Потому что это был еще один злейший дядин враг.

Маклаханы и Браммеры — эти семьи всегда держались вместе. Их взлеты и падения были связаны, но… Как это могло касаться моего отца?

Казалось бы, две совершенно разные истории — мой дядя, обвиненный в заговоре против Стенвеев, и папа, которого еще за несколько лет до этого за своенравие исключили из магического сообщества столицы.

Они были далеко друг от друга, как… Как солнце и луна.

Разве тут можно провести параллели?

— Когда я пришел к Браммеру, он сделал вид, что понятия не имеет, о каком письме идет речь, — продолжал Уффорд, — хотя у меня были доказательства, что послание ему все-таки доставили. Браммер знал, что Норману Дорсетту удалось открыть Грань неподалеку от острова Хокк, но он почему-то решил это утаить.

Я все еще не могла поверить в услышанное.

— Папа открыл Грань? — переспросила у магистра. — Вы в этом уверены?

— В своем письме Норман утверждал, что сделал это несколько раз. Кроме того, ему удалось не только распахнуть Грань, но и удерживать стабильный проход в течение нескольких часов. Агата, я знаю, что он собирался отправиться в другой мир, Норман написал мне об этом в своем письме! Но он все еще колебался, так как не знал, что его там ждет. В конце он все же оставил приписку, что собирается попробовать… И еще, что на всякий случай он оставляет записи с расчетами и полным описанием своего эксперимента в тетрадях.

— Ах вот как! — в который раз пробормотала я. — Значит, папа шагнул за Грань и оставил записи в своих тетрадях!..

— Я уверен, что Норман Дорсетт ушел за Грань, — покивал Уффорд.

— Но если это так… — Я все еще не спешила ему верить. — Нет же, мы с мамой ничего не знали! Это был обычный день. Такой же, как всегда. Папа попрощался, сказав, что скоро вернется, а потом он отправился на пристань, где его поджидал Томас Хачкинсон.

— Наверное, Норман не хотел, чтобы вы его отговаривали, — пожал плечами магистр. — Когда ученого обуревает страсть к неизведанному…

— У вас есть семья? — перебила я, на что Уффорд покачал головой. — Вот видите, вы и понятия не имеете!.. А у моего отца семья была! Жена, которую он буквально носил на руках, и мы с братом. Он не мог… Вернее, он бы не стал так рисковать! По крайней мере, не предупредив нас заранее о своем эксперименте.

— В первую очередь, ваш отец был ученым, — отозвался Уффорд, — и я уверен, он это сделал. Ушел за Грань, Агата! К тому же я думаю, что Норман все еще жив. Сейчас он в другом мире, но по какой-то причине не может найти дорогу назад.

— Фантастическое предположение, — похвалила я магистра. — Но почему же вы не предположили его раньше? Ведь вы были на Хокке, видели меня, знали об Оливере. Почему вы нам не сообщили?!

Он замялся.

— Потому что я чувствовал, что если я это сделаю, мне придется пойти и дальше, — наконец, признался мне Уффорд. — Если я дам вам с братом надежду, то мне нужно будет принять дальнейшее участие в вашей судьбе. Но я не был готов… Не мог взять на себя ответственность за детей Нормана! Такая жизнь не для меня, — покачал он головой. — Да и какой из меня опекун?! Я постоянно в разъездах, меня интересуют дела и материи, далекие от мирских… Но я все равно приехал на Хокк, чтобы лично убедиться, что в приюте за вами хорошо присматривают.

— О да, за нами хорошо присматривали! — отозвалась я, вспомнив, как умирал Олли. — Молитвами Сестер, как видите, мы выросли и все еще живы.

— Вижу, — отозвался он, не уловив моего сарказма.

А затем спросил меня о том, что, подозреваю, и было истинной целью его посещения острова.

Нет, Уффорд приезжал вовсе не для того, чтобы ловить бабочек в Черных Скалах или же убедиться в том, что с детьми его «старого друга» все в полном порядке!

— Агата, быть может, вы знаете, что стало с книгами и рабочими материалами вашего отца? Тогда, шесть лет назад, я у вас не спрашивал…

— Вы ведь приезжали именно из-за этого? — не удержалась я. — Да-да, из-за папиных тетрадей с описанием его экспериментов с Гранью, а вовсе не из-за бабочек Севера! Заодно посмотрели и на меня с Олли, но решили, что дети все равно ничего не знают…

На это Уффорд поджал и так тонкие губы, но отвечать не спешил.

— Но вы так ничего и не нашли, — закончила я. — Каким-то образом вам удалось проникнуть в наш старый дом. Вернее, для вас, Высшего Мага, это не составило особого труда. Там вы обнаружили, что кто-то успел раньше вашего и выкрал все папины работы по Магии Граней. Не только тетради, но забрал с собой еще и его книги. Это был тот, кто тоже об всем знал… Да, уверена, это был тот, кто первым прочел письмо, а потом не дал ему огласки!..

Выходило, что им мог быть только лорд Браммер, в те времена курировавший Магическую Коллегию Арондела и оставивший папино письмо для личного пользования.

К тому же Браммеру несказанно повезло — мой отец то ли погиб во время шторма, то ли ушел за Грань, как утверждал Уффорд, — и о его открытии, получалось, знал только он один.

Если, конечно, не считать непутевого магистра Уффорда, помешанного на бабочках и горных травах.

Мама очень скоро зачахла от горя, детей отправили в приют, а наш дом выставили на продажу. Думаю, именно Браммер и купил его задешево через подставное лицо! Но сам дом ему был не нужен, поэтому так и остался стоять заколоченным.

Зато оттуда забрали все папины записи. Ну и книги заодно. Мало ли, папа делал пометки на полях?

Скорее всего, так оно и было.

Только вот зачем это Браммеру?

Допустим, папа открыл способ ходить через Грани. Неужели в лорде Браммере — я видела его: худой как жердь, с высокомерным лицом, полная противоположность его упитанной, круглолицей дочери, — открылась жажда естествоиспытателя, и он решил повторить папин эксперимент?

А потом присвоить себе все заслуги…

Но то ли маг из Браммера оказался средненький, то ли что-то пошло не так, но о прорыве в изучении Магии Граней до сих пор не было слышно, хотя с папиной смерти или же исчезновения прошло больше шести лет.

Тут либо Браммер провалился, либо он все скрыл.

Но если последнее, то зачем?! В чем тут подвох? Вернее, где здесь его выгода? Потому что, уверена, эта парочка — Маклахан и Браммер — всегда действовала исключительно себе на пользу.

Об этом я и спросила Уффорда и очень скоро получила у него вполне исчерпывающий ответ.

— Грани отделяют нас не только от других миров, — пожевав губы, произнес ученый. — Они стали непреодолимым препятствием длиной в несколько сотен, а то и тысяч километров для торговых караванов. Вы, наверное, знаете, Агата, что часть Граней пожирает пространство вокруг себя. В этом случае принято считать, что за ними лежит вход в другой мир. Другие Грани — прямые и похожие на многометровые стены из непрозрачного стекла, рассекают тело земли, и порой объехать их занимает несколько недель.

На это я покивала. Конечно же, я знала о свойствах и характеристиках Граней, папа много раз мне об этом рассказывал!

— Несколько Граней пересекли издревле известные торговые пути, отделив нас от рисовых полей Изерстана или же северной оконечности гор Кузыма, славящихся своими плантациями кофе, — продолжал Уффорд, на что я снова кивнула, а потом закончила его речь, потому что в голову мне пришла странная мысль:

— Или же от флота Зарейна, потому что одна из Граней как раз проходит через всю восточную часть Бискарского залива, а за ней как раз начинаются территории наших неспокойных соседей.

Именно там, в Бискарсом заливе, погибли родители Брайна и Джеймса. Корабль попал в шторм, а потом затонул, налетев на эту самую непробиваемую стену.

— Но что, если флот Зарейна стоит по ту сторону Грани в полной боевой готовности, несмотря на мирный договор?! — спросила я у ученого. — А ведь никак и не проверить!

Уффорд склонил голову.

— Умей зарейнцы открывать Грани, они могли бы напасть на нас в любом удобном для них месте, выбрав время, когда этого никто не ожидает. Мы бы и не заметили, как они постучали в наши дома… Но это всего лишь теория, Агата! Домыслы, не имеющие под собой никаких доказательств. Ни единого достоверного факта, конечно же, кроме моей твердой уверенности в том, что вашему отцу все-таки удалось…

— Вы правы, это всего лишь домыслы, — согласилась я. — Но тот факт, что папины рабочие тетради пропали, — он вполне реален. Если в них было решение загадки Граней, то эти тетради еще обязательно себя проявят. Вернее, однажды они всплывут…

И я закрыла глаза, потому что меня не оставляло ощущение, что это произойдет очень и очень скоро. И еще то, что Желтая Смерть и пропажа папиных записей каким-то образом связаны. Точно так же, как переплетены между собой истории двух семейств — Маклаханов и Браммеров.

Правда, доказательств у меня не было. Лишь предчувствия и домыслы.

— Вы кому-то уже об этом говорили? — спросила я у Уффорда. — О том, что моему отцу, предположительно, удалось открыть Грань?

— Упомянул как-то в разговоре. В нем участвовала еще пара человек, — пожал он плечами, — но никто не счел нужным заинтересоваться высказываниями Нормана Дорсетта. Его репутация, как вы понимаете, довольно сильно пострадала после того судебного процесса. При упоминании его имени…

— Не продолжайте! — попросила я, не готовая услышать грязь о своем отце.

Особенно когда у меня появилась надежда.

Пусть я все еще опасалась пустить ее в свое сердце, но мне очень сильно захотелось поверить в то, что папа до сих пор жив!