Глава 26

Полина

Держу в руках телефон и смотрю на экран. Так и тянет набрать номер мужа, но отвлекать его на работе по пустякам совершенно не хочется. А я всего лишь хочу знать, во сколько Сережа вернется домой. Никогда не думала, что буду так мучиться от неизвестности.

Откладываю телефон на край стола и захожу в электронный журнал. Нужно выставить оценки и набросать поурочные планы на завтра. В этой четверти мне добавили два седьмых класса, чтобы снизить нагрузку на учителя, которая вот-вот должна уйти в декрет. И с заменой пока очень плохо. А ведь у моих в этом году ОГЭ, но у меня никак не получается вырвать им хотя бы дополнительные полчасика.

Снова бросаю взгляд на телефон. Обычно он более оживлен: общая группа с ребятами своего 9-А достаточно активна, но сегодня даже они молчат. Вспоминаю, как Сережа поначалу ворчал, когда телефон не умолкал от входящих сообщений:

«Полина, ну должно же быть у учителя свободное время! А это что? Кошмар какой-то! Как же мы выросли без сотовых и соцсетей?!»

«Сереж, а еще раньше на бересте писали».

«Ничего! Скоро все совсем писать разучатся! Будут только кнопочки нажимать».

Но на самом деле, это действительно удобно, когда все всегда на связи. Не нужно обзванивать каждого, чтобы сообщить те же изменения в расписании, или подсказать, что завтра их ожидает какая-нибудь проверочная работа.

Радует, что сегодня у меня нет дежурства по школе, и я могу уйти домой чуть-чуть пораньше. Захожу по пути в супермаркет, решив приготовить Сережины любимые фаршированные «гнезда». А нам с Дариной покупаю брикет мороженого. И уже предвкушаю, как положу себе полную пиалу любимого кушанья и добавлю ложечку маминого смородинового джема.

Но и про мороженое, и про «гнезда» совершенно забываю, стоит зайти домой. Дарина встречает у порога, и, судя по лицу, она плакала. Ее щечки неестественно розовые, нос припух, а глаза с красными прожилкам. У нее никогда не было повышенной плаксивости, эмоционально дочь стабильна, и вдруг — припухший носик.

— Привет. Как дела в школе? — Ставлю пакет на банкетку, делая вид, что ничего не заметила.

— Мам, это правда, что папа Филиппа отправлял тебя на аборт? — спрашивает она, а я замираю на месте.

Медленно выпрямляюсь и смотрю на дочь. Нет смысла уточнять, знает ли она значение этого слова. Пожалуй, это единственный недостаток интернета — легко доступная информация. И я уверена, что Дарина точно успела все прочитать. Спрашивать, от кого она могла узнать, тоже не нужно. Костя ни за что бы не признался. Остается Анна Захаровна или Евгения. Значит — дочь была у Лебедевых.

Именно этого момента я подсознательно боялась, прекрасно понимая, что рано или поздно он наступит.

— Правда, — отвечаю, хотя не знаю, какую «правду» ей сказали. Я так и стою, не успев раздеться.

— Почему?

Замечаю, как дрогнул голос Дарины, хотя внешне она никак не показывает своего волнения.

— Мне сложно ответить на этот вопрос так, чтобы ты поняла.

— Я пойму, — настаивает дочь.

На меня смотрят глаза повзрослевшей девочки. Очень быстро повзрослевшей девочки. И эта девочка — моя дочь.

— Дарина…

— Я хочу знать правду, мам.

— Хорошо.

Снимаю пальто и вешаю его на вешалку. Дарина стоит рядом и ждет. У них сегодня было шесть уроков, значит, дома она уже как часа два. Если конечно не сильно долго была у Лебедевых.

— Твой отец, — спотыкаюсь, называя Лебедева отцом, — не был готов к рождению ребенка.

— Тогда почему у него родился Филипп? Он не хотел девочку? И почему я должна была родиться уродом? — выпаливает один за одним вопросы Дарина и ждет на них ответы.

— Когда я была беременна, мне поставили не очень хороший диагноз.

— Какой?

— Это уже неважно, ведь врачи ошиблись, — пытаюсь обойти вопрос, потому что реакцию предсказать невозможно. Одного это может не коснуться совсем, а на другого может отложить след на всю жизнь.

— Мама, я хочу знать!

— Хорошо. Но только знай, что я ни за что бы не оставила тебя, даже если диагноз подтвердился.

— Угу, — кивает дочь.

— Нарушение физического развития и умственную отсталость. — Произнести вслух сам диагноз я не могу. Это психологическое клеймо может остаться на всю жизнь.

Дарина хмурит лоб.

— Это как?

— Я не знаю. — Осознаю, что лгу, потому что легко могу написать научную работу по этому вопросу — так тщательно я его изучила. Но по-другому не могу. — Ведь у тебя этого нет.

— Точно?

— Конечно, точно!

— А почему врачи так сказали?

Хороший вопрос. Я тоже долго искала на него ответ. И ничего кроме возможного сбитого гормонального фона не смогла найти. Но поскольку никаких гормональных препаратов я тогда не принимала, то все больше склонялась к «заботе» Анны Захаровны. Или же это все-таки наследственность. Хотя никаких аномалий на генетическом уровне у меня не выявилось. Но проверять это еще раз у меня нет никакого желания.

— Сейчас многие диагнозы ставятся при помощи аппаратуры. Наверное, был какой-то сбой.

— А такое бывает?

— Бывает, — уверяю дочь. — И ты яркое тому подтверждение.

— А папа… Папа Сережа это знал?

— Конечно, знал. Он тебя любит больше всех на свете! — уверяю дочь.

По крайней мере так было, и я очень хочу верить, что так и будет.

— А почему…

Дарина замолкает. Но я знаю, что она хочет спросить.

— Папа Филиппа не знал, что ты родилась, — отвечаю на ее немой вопрос.

— Почему?

— Я ему об этом не сказала.

— Почему?

Вот как объяснить дочери, что ее настоящий отец не достоин этого знать? Что он вообще не имеет никакого права даже смотреть на нее! Я не хочу, чтобы она знала, как больно и как тяжело мне было в то время. И я не хочу, чтобы моя дочь когда-нибудь на себе испытала, что такое предательство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Обнимаю ее и глажу по волосам. Нужных слов нет. В груди до сих пор клокочет обида. Ведь Косте ничего не стоило не лезть в нашу жизнь. Просто. Не лезть. В нашу жизнь. Прижимаю к себе Дарину и беру себя в руки.

— Потому что мы уже развелись, — отвечаю безжизненным голосом.

Не хочу снова пускать в себя эту боль. Я ей переболела. Надеюсь, что переболела.

— А ты? Ты не хотела… чтобы я не родилась?

— Нет, Дарина, — качаю головой. — Я ни за что бы не пошла на это. — Крепко обнимаю свою звездочку — смысл моей жизни. — Мне очень жаль, что тебе пришлось это узнать. Если ты хочешь, я переведу тебя в другой класс или даже школу.

— Нет, мам. Я не хочу. И потом… Филипп… Он хороший.

С этим сложно не согласится. Несмотря на всю парадоксальность ситуации, не заметить, что Дарина и Филипп сильно сблизились — невозможно. Это единственный светлый луч во всем этом кошмаре.

— Дарина, я не хочу, чтобы ты забивала этим голову. Главное, что ты здорова, а я и папа тебя очень любим.

— Тогда почему мама Филиппа сказала, что ненавидит меня? Что я — урод?

Дети сейчас в таком возрасте, когда они прислушиваются к чужому мнению, и любое слово, сказанное в их адрес, воспринимается буквально.

— Она боится, что ее муж будет любить тебя сильнее, чем ее. Вот и все.

— Но…

— Не слушай ее. Она просто тебе очень завидует, — пытаюсь успокоить дочь.

— Но почему?

— Потому что ты самая лучшая девочка на свете.

— Но она накричала и на Филиппа! — вдруг признается Дарина.

И это мне не нравится.

— А где он сейчас?

— Не знаю. Наверное, пошел на тренировку.

— Ты уверена?

— Да. Хочешь, спрошу?

— Спроси.

Дарина набирает на телефоне сообщение Филу, но оно остается непрочитанным. Тревожное волнение еще больше закрадывается в душу.

— А… папа Филиппа был дома? — У меня возникает явное желание позвонить бывшему мужу и сказать все, что я думаю про его «у тебя больше не будет проблем».

— Нет. Он вернется через два дня.

Значит, звонок Лебедеву придется отложить.

— Филипп ответил?

— Нет. Но он может не сразу ответить, если занимается.

* * *

Дарина залетает в мой кабинет после второго урока. Звонок едва прозвенел, и класс еще даже не успел выйти.

— Мама! Фила нет в школе! — выпаливает дочь. Она не просто взволнована, она перепугана.

— Дарина, успокойся, пожалуйста. Возможно, он проспал или заболел, — говорю, чтобы успокоить ее, но сама себе не верю.

— Нет! Он бы сказал мне! — парирует Дара.

— Ольга Васильевна в курсе?

— Да. Но она тоже ничего не знает!

— Вот как?!

— Мама, пожалуйста, позвони его папе! — чуть ли не умоляет дочь. — Вдруг с Филиппом что-то случилось?

— Хорошо. Я все узнаю.

— Сейчас, мама! — настойчиво просит Дарина.

— Хорошо. Я сейчас все узнаю. Иди на урок, — говорю дочери, и она, понуро опустив плечи, выходит из кабинета.

Понимаю, что Дарина волнуется, но Филипп действительно мог проспать. Или опоздать. Или еще что-нибудь. Но, вместо того чтобы проводить закрепление новой темы, я пишу на доске номера для самостоятельной работы и иду к классному руководителю 6-А.

— Ольга Васильевна, что у тебя?

— У меня Лебедева нет ни в школе, ни дома. — Такой потерянной я ее ни разу не видела.

— Ты родителям звонила?

— Конечно, звонила! У Филиппа телефон не доступен. Мать сказала, что он у бабушки.

Все верно: вчера Филипп так и написал Дарине: «Поехал к бабушке», и я даже не подумала, что что-то может быть не так. Дочь вчера рано уснула, а будить ее я не стала.

— И? — смотрю на коллегу в ожидании ответа, и почему-то начинает казаться, что мне совсем не понравится то, что она сейчас скажет.

— Я дозвонилась до обеих бабушек, и ни одна из них ни вчера, ни сегодня Филиппа не видела. Полина Аркадьевна, я не знаю, что делать. — Ольга без сил опускается на стул.

— Нужно позвонить еще раз матери и отцу.

— Отец сказал, что вылетит ближайшим рейсом — его нет в городе. — Оля бросает взгляд на часы. — Скорее всего уже вылетел. А мать заявила, что Филипп должен быть в школе, и это наши проблемы, куда мы его дели.

— Вот и «чудесно»! — Хотя ничего чудесного на самом деле нет. — Дай мне номер матери. — Звонить Лебедеву нет смысла, раз он может быть в самолете.

Оля диктует номер Евгении. Пока я слушаю бесконечные длинные гудки, прошу коллегу сообщить Анастасии Юрьевне об отсутствии ребенка.

Только с шестого раза мне удается услышать недовольный голос жены бывшего мужа.

— Евгения Александровна, вас беспокоят из школы… — стараюсь говорить спокойно. Хотя очень хочется поговорить с ней совсем по-другому, но мне нужна запись этого разговора.

— Я уже все сказала! Филипп у бабушки!

— Вашего сына там нет, — продолжаю настаивать.

— Значит он у другой бабушки! — рявкает на меня родительница.

— Филипп смог сам уехать в Крым? — делаю паузу, чтобы до этой женщины наконец дошла вся серьезность ситуации. — Если вы не знаете, где сейчас находится ваш ребенок, мы вынуждены сообщить в полицию и органы опеки.

— Что-о?!

— Вы меня прекрасно слышали. Где ночевал Филипп?!

— У бабушки! Я уже ответила.

— Я еще раз повторяю: его там не было! Мы вынуждены сообщить в полицию.

— По какому праву?!

— По праву безопасности нашего ученика.

— Да шли бы вы… — И Евгения бросает трубку.

— Я же говорила: с ней бесполезно разговаривать, — вздыхает коллега. — Там не мать, а одно название.

— Не волнуйся. С органами опеки и полицией она будет разговаривать совершенно по-другому.

Я прекрасно отдаю себе отчет, что перегибаю, но делаю это осознанно. В любом другом случае я попыталась бы сгладить ситуацию. Но не сейчас. Тем более причина вполне обоснованная и законная. И запись разговора, что мать была предупреждена, у меня имеется.

— Полина Аркадьевна, может не стоит…

— Оля, у нас ребенка нет. И мы не знаем где он. Ты позвонила Громовой?

— Да. Она сейчас будет.

Громова приезжает даже раньше сотрудников полиции.

— Вы сообщили в полицию? — звучит первый вопрос.

— Да.

Услышав мой ответ, она буквально падает на стул, хватается за грудь и поднимает на меня взволнованное лицо.

— Не люблю я это все. Ох, не люблю! Но потом нас первых обвинят в бездействии. Так что…

Совсем недавно пришло постановление, что школа имеет полное право сообщать в правоохранительные органы об отсутствии ребенка в школе. К сожалению, печальный случай, когда пятиклассник был избит отчимом, имел летальный исход. Которого могло бы не быть, заяви классный руководитель об отсутствии ребенка в полицию.

— Вам плохо? — спрашиваю обеспокоенно.

— Сейчас пройдет. В моем возрасте противопоказано совершать такие марш-броски. Кто последний вчера видел мальчика? — Анастасия Юрьевна сразу переходит к делу.

— Я так понимаю, это была моя дочь.

— Вот как? — умный, пристальный взгляд изучает меня. — Полина… Аркадьевна, я понимаю и тебя, и твои чувства, но необходимо поговорить с девочкой.

Ученик, посланный Ольгой Васильевной, приводит Дарину. Дочь уже готова задать миллион вопросов, но сдерживает себя.

— Дарина, расскажи, пожалуйста, когда ты в последний раз видела Филиппа, — просит ее Ольга Васильевна.

Дочь поворачивается ко мне словно спрашивает разрешения.

— Не бойся. Просто расскажи.

И Дарина рассказывает, что они пошли к Филиппу за ее тетрадью, что его мама была нетрезвая и накричала на них, а потом Филипп должен был пойти на тренировку, но он поехал к бабушке.

— Ты уверена, что к бабушке? — переспрашивает ее Анастасия Юрьевна.

— Он так написал.

— А потом?

— Я не знаю. Я уснула. — Дарина виновато вздыхает. — А последние сообщения не прочитаны…

— Ты можешь показать вашу переписку? — просит Громова.

— Да. — Дарина протягивает директрисе свой телефон.

Анастасия Юрьевна тщательно изучает записи, листая их назад.

— А кто такой Эрик? — директор вопросительно смотрит на Дарину.

— Эрик! — восклицаю, не давая Дарине возможности ответить. — Точно! Как же я сразу не подумала! Кажется, я знаю, где может быть Филипп, но… у меня нет контактов бабушки Эрика, — сообщаю коллегам.

Адрес Эрика находится через школу. Все-таки социальные сети иногда приносят пользу. Эрик указал место учебы, а дальше было не сложно.

Филипп действительно оказался там. Но, как сообщила мне Ольга Васильевна, воинственная женщина в лице Елены Ильиничны, той самой бабушки Эрика, которую я сама видела всего один раз, выставила за дверь и классного руководителя, и сотрудника полиции, объяснив это тем, что ребенка в руки садистов она не отдаст, а будет разговаривать только с Костей. И им ничего не оставалось, как ждать под дверью приезда Лебедева.