Глава V. Хладная панна

Черт – известный пакостник, а и он не смог чувствам человеческим сопротивляться. Влюбился лиходей в Зиму-Лютыню. Да только в сердечке ее замёрзшем навсегда поселился Ледяной Князь. Посмеялась Зима над признанием Черта, а он обиду в душе затаил и стал случая удобного для мести поджидать. А случай-то скоро предоставился.

Ледяному Князю быстро наскучила холодная жена. С другими девами начал он забавляться, о Зиме и позабыл. Ох, как страдала она от неверности мужней, как мучилась! И хоть любила его пуще всего на Свете Белом, а мечтала наказать за измены – той же монетой отплатить. Повстречался ей молодец добрый. Подарков красивых подарил, слов ласковых наговорил да и совратил несчастную. А Зима-то и не сопротивлялась сильно – чем не соперник Князю нашелся?!

Проснулась на утро Лютыня в своих ледяных покоях, а вместо красавца статного подле нее чудище мохнатое лежит, ухмыляется. Пальцы – сучки колючие, вместо ногтей – когтищи. Всё тело жесткой шерстью покрыто. Глаза алым горят, между зубов раздвоенный язык скользит. Закричала Лютыня от испуга. Чувствует: на шею что-то давит. А то – ожерелье, лиходеем подаренное, в угли превратилось. Вскочила с ложа, из глаз ледяные слезы текут, белая кожа золой измазана, украшения пеплом рассыпаются. А чудище громким смехом заливается, очередному злодеянию радуется.

Всем рассказал Черт, как Лютыню проучил. А люди, прослышав сию историю, придумали, как бороться с Зимой.

Она в Северном кряже суровая и долгая. Приходит раньше своего срока и стремится прогнать Осень-Туманницу. День подрезает, а к ночному покрывалу лоскутки пришивает. А уж ночью-то много дел лихих творится. Чтобы поскорее прогнать Зиму, люди напоминают ей о проделке Чертовой. Мастерят жутких Чудищ. Собираются все вместе да давай веселиться – кто маску страшную принесет, кто – одежку пошьет, кто – когти сладит. Вот и готово Чудище. А чтобы еще больнее Лютыне сделать, огромный уд²⁶ между лап кукле крепят. Потом выставляют страшилище сие на главной площади да обряд проводят. Чем страшнее Чудище, чем уд торчащий длиннее, тем скорее Зима из этих краев уберется. Обряд же этот надобно с первым снегом провесть. Ибо первый снег – верный признак того, что Лютыня рядом.

Речи о Северном Кряже

* * *

По прозрачным стенам оранжереи стекали широкие дождевые дорожки. От вялого стука капель по крыше клонило в сон. Мерные щелчки ножниц усыпляли еще больше.

– Хорошо бы он кого пригожего привез! Был бы тебе жених подходящий. А то и выбрать для такой красавицы не из кого!

– Тетя… – Ольшана тяжело вздохнула и покачала головой.

– А что?! До моих лет решила девкой дожить?

Тетушка совсем не по-женски фыркнула и принялась с ожесточением терзать базилик. Ножницы отсекали один лист за другим.

– Главное, чтоб этот дурак Чудище какое не привез. А то ведь с него станется! Надо было нам с тобой в Каменн отправляться – выбрали бы симпатичного атамана…

Пани Угла обкромсала несчастный кустик и взялась за его собрата.

– Вот увидишь, краса моя, мы тебе такого жениха найдем, что все местные губы от зависти искусают! Хоть бы новый атаман оказался славным молодцом!

– Тетушка!

Каменный пестик полоснул по ступке с неприятным, режущим ухо скрежетом. Ольшана до боли сжала толкушку²⁷, аж костяшки побелели.

– Да что?! Что – тетушка?! Я сегодня по зеленым картам глядела. И знаешь, что выпало? Кислица! Кислица, слышишь? А она предрекает появление в доме мужчины, защитника.

Ольшана хмыкнула:

– Скоро Демьян вернется от старосты.

– Ха! Смеется она! – Пани взялась за розмарин. – Мужчина и защитник спешит в наши края. Кто это может быть, если не атаман?

Тетушка продолжает разглагольствовать об атаманах и свадьбах, а у Ольшаны от одного слова «атаман» сердце жгутом сворачивается.

Чтобы отвлечься от боли и воспоминаний, что пауками лезут в голову, она посмотрела в прозрачную стену оранжереи. Пакостник-дождь уже закончился, небо прояснилось.

Влага стекла, оставив после себя лишь круглые капельки. Но они не мешали всматриваться в туманный пейзаж. Ольшана взглянула на пустынный морской берег. А потом на каменный дом, о котором местные успели сложить с десяток сказок и небылиц. Дом манил и завораживал. Он будто обладал собственной магией, очаровывал. Ольшана с трудом сопротивлялась его колдовской притягательности. Но завтра она удовлетворит любопытство, которое гложет ее вот уже несколько месяцев.

Ольшана все продумала: еще до рассвета, до того, как проснется прислуга, она выскользнет из дома и отправится на холм, где стоит особняк. Если же кто-то из ранних пташек заметит ее, то Ольшана соврет, что просто гуляла. Никому и в голову не придет, что она могла пойти в заброшенный дом. Сердце забилось быстрее – скоро она узнает, что скрыто внутри. Предвкушение того, что она нарушит запреты, огнем разлилось по венам, согревая. Как же ей не хватало этого пламени, тепла. Ольшана чувствовала себя замороженной бездушной ледышкой, у которой вместо сердца камешек с морского берега, а по венам течет студеная вода. Когда Ольшана мерзла, тетушка приказывала подать ей подогретое вино с пряностями. И сейчас, чтобы напомнить себе, что все еще живая, Ольшана собиралась пригубить вина. Только вместо пряностей был риск. Он будоражил кровь, заставлял забыть о страхах и приличиях.

– Масло и ванна готовы, госпожа Угла.

Тихий ласковый голосок служанки заставил Ольшану очнуться от грез. Смуглокожая Вила с любопытством поглядывала то на тетушку, то на нее.

– Вот и чудесно! – Пани бросила ножницы на стол и хлопнула в ладоши. – Ванна и теплые растирания – лучший рецепт от всех хворей. Особенно в такую погоду. – Она потыкала пальцем в дождливый пейзаж за спиной. – И ты должна попробовать! Тело ныть перестанет, кожа – как шелк будет. Чтобы атаман ни на кого, кроме тебя, даже взглянуть не мог!

Ольшана раздраженно бросила пест на стол.

– Я обязательно попробую и ванну, и растирания, если вы прекратите говорить об атамане.

Тетушка довольно улыбнулась, в глазах сверкнула хитринка. Придерживая подол и что-то тихонько напевая себе под нос, пани покинула оранжерею.

День тянулся бесконечно. Все словно мешало исполнению ее замысла. Сначала тетушка вознамерилась выбрать им одежды для предстоящего праздника и заставила Ольшану перемерить половину гардероба. В конце концов она решила, что подходящего платья нет, и послала за портнихой. Еще несколько часов было потрачено на обсуждение фасона, ткани и украшений. Ольшане волком хотелось взвыть – казалось, это никогда не прекратится. Да еще и разговор опять про нового атамана зашел. Тетушка и портниха, пани Василка, наперебой спорили, каким он окажется. Каждое слово острым ножом резало сердце Ольшаны на части. Она желала, чтобы к ним вообще никакой атаман не приезжал, ведь знала, что не удержится – а постарается вызнать все о Нем. Гнев, злость, обида маленьким ураганом кружили внутри. Ей хотелось расшвырять в стороны образцы тканей, ленты, пуговицы, выкройки, а потом сесть и заплакать посреди всего этого хаоса. Каждый день она запрещала себе думать о нем. Но, по привычке просыпаясь вместе с брезгом²⁸, вспоминала Его. Первой мыслью было: как Он? Жив ли? Здоров? Думает ли о ней? Вспоминает хоть иногда? Или же нашел себе другую? Кто греет его постель? Кто упивается теплом его рук? Кто плавится под жаром его кожи?

Ольшана никогда не чувствовала столь лютой ненависти. Но когда думала о женщине, с которой он сейчас мог быть, так сердце на части рвалось. Она и его начинала ненавидеть – за то, что не пришел, когда звала, за то, что не забрал с собой. И соперницу – за то, что заняла место, которое должно было принадлежать Ольшане! А может, и не одна панна ласкает его по ночам? Может, каждый день новая? А то и вовсе несколько…

Эти мысли лишали разума. Ольшана изводила себя страхами и догадками, не в силах избавиться от привязанности к нему. Единственным утешением, единственным ее сокровищем и напоминанием был перстень с черным камнем. Иногда тонкий змей отпускал адамант, раскручивал свои кольца и вольготно скользил то по рукам Ольшаны, то по кровати. Она освобождала серебристого охранителя, который спас ее однажды, и любовалась на то, как таинственно блестят его позвонки и острые ребра. Змей любил сворачиваться колечком у нее на груди, прямо напротив сердца, и неподвижно лежать. Ольшане же казалось, что это пальцы атамана невесомо прикасаются к ее коже. Но вскоре серебряный аспид занимал свое место вокруг адаманта, и опять приходило одиночество.

Потому сейчас, слушая болтовню двух пане о долгожданном ворожейнике, Ольшана едва не срывалась на крик.

Наконец ее отпустили. Еще час пришлось лежать в теплой ванне и принимать такую непривычную заботу трех служанок, а потом сильные руки Вилы долго покрывали ее кожу ароматными теплыми маслами и растирали спину, руки и ноги, много лет не знавшие покоя и отдыха. Прислужница уверенно, но осторожно массировала спину, тихонько трещали свечи, запахи вишни и шалфея развивались по спальне. Она любила, как пахнет вишня. Но с недавних пор аромат шалфея кружил ей голову. Так пах Он… А еще кедром и новой кожей… Но и аромата шалфея ей было достаточно. Она представляла, что он где-то рядом. Пусть смотрит, пусть видит, что она больше не жалкая служанка, не позор отца, не та, кого каждый безнаказанно мог шлюхой называть. Она теперь госпожа. Пусть не по праву рождения, но благодаря доброте людской. И защитники у нее теперь есть. И к слугам она относится уважительно – не так, как относились к ней, хоть и вовсе не была она служанкой. Вот смотри, атаман, какой она стала!..

– Госпожа, я сделала вам больно? – Тихий встревоженный голосок Вилы прошелестел прямо над ухом.

Лежа на животе, Ольшана неловко подняла руку и утерла нечаянную слезинку.

– Нет, просто на пламя засмотрелась…

Вила вернулась к своему занятию. Теплые ладони вновь заскользили по спине, рукам, разминая уставшие мышцы. А Ольшана незаметно для себя провалилась в сон.

* * *

Она проснулась еще до рассвета. С неясным ощущением тревоги и чувством, что забыла о чем-то важном. За окном спальни темно-серое небо грозно нависало над холмами, а стекла то и дело дребезжали от ветра. И даже здесь, в уютном тепле комнаты, был слышен шум морского прибоя. Прибой… берег… таинственные холмы, над которыми в грозу беснуются в пляске молнии, а в хорошую погоду летают маленькие огоньки… Ольшана подскочила в постели и коснулась босыми ногами холодных деревяшек пола. Она ведь задумывала совершить свое рисковое путешествие в мрачный особняк. Сон сбежал тут же, оставив Ольшану наедине со своей опасной затеей. На цыпочках подбежав к окну, она прижалась лбом к ледяному стеклу. Волны ударялись о берег, об острые камни, врезающиеся в морскую зыбь. Водяная пыль висела в воздухе, серебрилась, будто иней, и оседала на брошенный дом. Камень темнел, и казалось, что он стоит под вечным дождем.

Если не пойдет сейчас, то больше уже не осмелится. Так и будет медленно чахнуть, мечтая о несбыточном. Ольшана метнулась к фарфоровому тазу, плеснула в него воды из гладкого белого кувшина и умыла лицо. Кожа покрылась мурашками. Быстро сбросив с себя ночную рубашку, Ольшана натянула скромную сорочку, шерстяные чулки и широкую черную юбку, расшитую по подолу яркими цветами и ягодами. Юбка была так велика, что волочилась по земле и путалась в ногах, но уж очень нравилась Ольшане. Накинув на плечи плотный жакет с мягкой меховой оторочкой, она просунула ноги в башмаки на высокой грубой подошве – самая подходящая обувь, чтобы бродить по влажной траве холмов.

Стараясь не шуметь, Ольшана заперла комнату на замок. Она заранее продела тонкую ленту через ключ, и теперь оставалось лишь крепко обернуть ее вокруг запястья и завязать, чтобы не потерялся. Так сотникова жена в детстве научила, когда присматривала за ней. «Если повесить на шею, то можно потерять и не заметить, – говорила она. – А если на ленточку ключик да на запястье, то он всегда перед глазами будет. И украшение красивое». Теперь у нее много разных украшений, богатых, с камнями самоцветными, а ключик все равно милее их будет.

Тихонько Ольшана пробралась на кухню, а оттуда выскользнула наружу, прямиком в поникший сад, окутанный влагой и инеем. Земля под ногами противно чавкала, но звучало это знакомо и привычно. Все вокруг было пронизано тайной. И заиндевевшие травы, и соленый воздух, и легкая туманная дымка. Холод, как искусный тать, пробирался под одежду, чтобы гладить кожу озябшими ладонями. Ольшана споро двигалась в сторону Старых пещер, где, по сплетням местных, обитали души утопленников и неприкаянные призраки. Она ни разу не встречала ни одного. Может, сейчас повезет? Такой брязг, как этот, лучше всего подходит для их дикой пляски на берегу.

Туда Ольшана и пошла. Подобраться к дому по холму было невозможно – слишком крутой склон. Да к тому же по мокрой траве сильно не находишься. А значит, нужно подойти со стороны моря. Там, возле пещер, прямо в горной породе были выбиты крупные ступени, которые Ольшана заприметила, гуляя с тетушкой. Проваливаясь башмаками в черный влажный песок, она шла мимо пещер, из которых доносились странные пугающие звуки. Может, это ветер залетал под мрачные своды… Или же утопленники взывали о помощи… А вдруг призраки мертвых ведьм, коих здесь водилось прежде немало, завлекали неосторожных путников? Ольшана не знала. Она шла все быстрее, не понимая – то страх подгоняет ее вперед аль лихорадочная жажда узнать тайны черного берега?

Когда она добралась до холма, небо оставалось хмурым. Никто не увидит ее маленькое преступление. Больших крошащихся ступеней было всего три, но они резко уходили вверх. Под каждым шагом они осыпались, откалывались целые куски. Осторожно Ольшана преодолела подъем и вышла на холм. Отсюда до дома было рукой подать. Смотреть на него вблизи… Неведомое чувство затопило душу, обволокло. Ольшана ощутила, как у живота заворочался серебряный змей. Шнурок на шее закачался из стороны в сторону.

Не в силах больше сдерживаться, она почти бегом устремилась к дому. Вокруг него висела странная голубовато-белая дымка, которая как будто сверкала. Стены оплел вьюн, а кое-где территорию у него упорно отвоевывал бархатистый мох. В окнах ничего не было видно, как ни старалась Ольшана разглядеть. Осторожно подошла она к крылечку, поднялась по ступеням. На массивных синих дверях темнели вырезанные руны, которые складывались в причудливые, но отчего-то пугающие узоры. Ольшана взялась за массивное бронзовое кольцо и пару раз постучала. Дом ответил тихим гулом, заскрипел, застонал. Испуганно она отдернула руку и замерла на месте. Естественно, ничего не произошло. Никто не ответил, никто не вышел. Осмелев, она толкнула дверь вперед. Ржавые петли устало вздохнули. Из темного нутра вырвался поток теплого пыльного воздуха, будто шумный выдох. Задержав дыхание, Ольшана ступила внутрь и… попала в совершенно иной мир.

Снаружи не было видно, но окна оказались украшены витражными стеклами, и сейчас в дом лился приглушенный свет. Голубые, розовые и золотистые пятна скользили по крепкому дубовому полу и стенам, покрытым голубой же известью. Зрелище было невероятным. Ольшана как будто очутилась в подводном гроте, заполненном самоцветными камнями. Приглядевшись, она поняла, что витраж составляет целые картины. Огромный изумрудно-зеленый змей с венцом на голове, чудесный лес с невиданными желдами²⁹, на одном из окон бушевал огненный вихрь, в котором угадывались человеческие черты.

Ольшана едва дышала, рассматривая всю эту красоту. Огромным усилием воли она заставила себя отвернуться и пройти дальше – время шло, а она еще почти ничего не увидела. На пыльном полу оставались следы ее башмаков и слишком длинного подола. Но вряд ли кто-то осмелится сюда прийти, а значит, улики ее маленького преступления никогда не будут найдены. Успокоив себя, Ольшана прошла в следующий зал. Здесь ее ждало еще одно потрясение. В огромной светлице не было ничего, кроме длинного стола, заваленного старыми склянками, колбами и пробирками. Засохшие травы, сморщившиеся грибы, ветки… Но не это удивляло, а три стены. Их покрывали огромные фрески. Странно, но ни одна из них не выцвела, не поблекла и не осыпалась. Даже трещин Ольшана не смогла разглядеть. Впрочем, если они и были, то терялись в великолепии цветов и фигур. Насыщенные краски затягивали. Темные и нежные одновременно, они завораживали сильнее любого колдовства. Над всем царила огромная фигура, закутанная в темный плащ. Из-под капюшона выглядывала прядь белоснежных волос. Тонкие пальцы десницы³⁰ прижимали к губам флейту, костлявая шуйца³¹ сжимала ладонь богатой красавицы. Она же вела за руку молодого принца, на лице которого застыли скорбь и испуг. Под этим странным хороводом вилась тонкая надпись: «Перед Смертью все равны».

На другой фреске царил дремучий лес, в центре которого высилась круглая массивная башня. Ее охраняли два каменных воя. Вдали замер настороженный олень. Но они служили лишь фоном для бледной фигурки, закутанной в невзрачный наряд. Скупость наряда восполняли волосы панны. Золотые волны спускались до земли. Юная дева сидела на резном троне и вышивала гобелен. Вокруг нее были разбросаны десятки цветных ниток и разномастные иголки. Глаза же вышивальщицы закрывала грязная повязка, из-под которой текли две тонкие кровавые струйки. Эта фреска тоже была подписана: «Никому не дано знать о выборе Слепой Судьбы. Даже ей самой».

Ольшана отвернулась и взглянула на последнюю фреску. Она была, пожалуй, самой мрачной и страшной. Огромный черный единорог, с бородой и косматой гривой, угрожающе взвился на дыбы. Его рог сверкал, словно отлитый из стали. Целясь из лука, в луже крови, перед ним стоял воин. Вокруг них разросся колючий терн с шипами длиной в древко стрелы. Но более всего бросались в глаза синие ягоды. В них было что-то зловещее. Как будто… Они обладали собственной волей, силой. Заставляли смотреть только на них, отвлекая от чего-то важного. Ольшана пыталась отвести взгляд, отвернуться, но ядовитая синева приковала ее. Она должна… Должна хотя бы узнать название фрески… Будто кто другой управлял ее телом. Еле-еле ей удалось оторваться от ягод и прочитать название. «Смерть ведьмы». Ольшана непонимающе нахмурилась. Не было никакой ведьмы. Она еще раз внимательно оглядела изображение, стараясь не смотреть на ягоды. Ничего… Солнечный луч, расколовшийся на алые и желтые блики от витражей, скользнул по фреске. И только благодаря ему за толстыми стеблями терна Ольшана разглядела крошечную, не больше пальца, женскую фигурку. Она лежала на низком круглом алтаре, алая юбка свешивалась до земли. Странно. Как она сразу не заметила яркое пятно одеяния?

Солнечный зайчик перепрыгнул с одной фрески на другую, и Ольшана спохватилась. Рассвело. А она ведь рассчитывала вернуться задолго до этого. Подхватив подол, она быстро последовала обратно по цепочке из собственных следов. Последний раз взглянув на фрески, она пообещала себе обязательно сюда вернуться и изучить каждый уголок этого чудесного дома. Возможно, в нем действительно жили призраки. Но пока они приняли ее благосклонно, позволив хоть ненадолго, но прикоснуться к колдовству. Лишь это могло сделать ее ближе к ворожейнику, которого она знала в другой, прошлой, жизни.

* * *

С моря надвигался туман. Он окутывал берег, пещеры, холмы и даже редкий лесок.

Опьяненный предвкушением, Лютовид мчался вперед. Он уже пересек границу Черен Пяска. Еще совсем немного, и Мельца будет принадлежать ему. Он сможет сжать ее в объятиях, намертво приклеить к своему телу и никогда больше не отпускать. Сможет каждый день вдыхать аромат вишни, путаться пальцами в серебре волос и целовать нежные губы. Каждое утро, просыпаясь, он будет видеть ее лицо… Утренний лес молчал, позволяя ему утопать в грезах. Разве что тяжелые еловые лапы да острые ветки пытались вырвать его из мечтаний – ранили лицо, оставляя болезненные царапины. Земля из-под лошадиных копыт взлетала вверх, грязь и пыль покрывали кожу, но Лютовид мчался вперед, ударяя Ветра по взмыленным бокам. Быстрее, быстрее, быстрее…

Наконец, единственным, что он слышал, стал шум ветра в ушах. В звуке этом чудился голос Мельцы. Она звала его, умоляла. Скорее!

Воздух переменился, став соленым, словно слезы, влажным. Лютовид будто захлебывался им. Земля под копытами Ветра превратилась в камень, камень же стал черным песком. Осколки ракушек и песчинки, взмывающие в воздух, светились на солнце. Но плотный густой туман поспешил скрыть небо. Он быстро наползал на берег, словно стремясь скрыть сгорбившиеся фигуры. Наверное, чьи-то слуги. Они бродили у самой кромки моря, что-то собирая. Рядом стояли небольшие туеса³².

Лютовид спешил, обгоняя ветер, но все же заметил удивленные взгляды. Море возбужденно шепталось с туманом о своих тайнах, люди остались позади, а воздух еще пуще наполнился влагой и солью. Скалистые холмы почти не изменили своего обличия. Лютовид обогнул знакомые с детства пещеры и оказался на узкой дорожке. Тайная тропа, незаметная тому, кто не знал о ней, убегала вверх, маня за собой. Лютовид послал Ветра легким галопом, а потом и вовсе заставил перейти на шаг. Путь наверх был долгим и опасным. В конце концов атаман спрыгнул на землю и, сжав в руке поводья, двинулся вперед. Ноги скользили на влажной траве, под подошвой хрустел песок, но дышалось легко. Вновь показалось солнце, высветив брошенный особняк на вершине. Дом, как одинокий кметь, выживший в кровавой сече, гордо и непоколебимо взирал на все княжество. Вокруг него клубилась искрящаяся голубая дымка. Защитная ворожба отца… Надо же! До сих пор сохранилась… Заклятие не пускало чужаков. Приблизиться к дому и тем более войти внутрь могли лишь те, кто связан с хозяевами кровными али сердечными узами. Наверное, именно поэтому особняк до сих пор был цел. Лютовид провел ладонью по шершавой влажной стене. Бархатистый мох щекотал кожу. Витраж окон покрылся пылью и паутиной, крыльцо покосилось, ступени прогнили. Осторожно он поднялся и коснулся двери. Голубая краска была цела, не облупилась, не поблекла.

Лютовид отворил дверь и окунулся в прохладное нутро. Он не был здесь с пяти лет. Тогда отец посадил его на коня позади себя и отвез на Бруюнхейн. С тех пор мысль о возвращении домой несла лишь боль. Стоило признаться себе: он боялся вновь оказаться здесь. Страшился тех воспоминаний, что обязательно нахлынут, лишь только переступит порог. С опаской Лютовид поднимался на крыльцо, с опаской входил в сени. Он уже приготовился к ужасу, что обязательно нахлынет удушающей волной, но… Но ничего не произошло. Едва слышно поскрипывали половицы под ногами, за окнами шумело море. Ни страха, ни ужаса, ни боли. Лишь только грусть… У него ведь могла быть совершенно другая жизнь. Такая, как у обычных детей. С матерью и отцом. Но тогда он не отправился бы в Пеплицы, не встретил бы там Мельцу…

Лютовид прошел в Балью³³ комнату. Как и много лет назад, здесь стоял стол, а стены были покрыты фресками. Одну из них мать заколдовала. Фреска могла показать все, что происходит с ней, отцом или самим Лютовидом. Когда был здесь последний раз, еще мальчишкой, то видел мать в плену у ведьм преданного ею ковена. Теперь же там буйствовал черный единорог. С ним сражался атаман, в чертах которого Лютовид легко узнал отца. За колючими зарослями терна белел алтарь. На нем лежала мать… Он помнил это место. Совсем недавно видел каменный жертвенник, скалы и страшную арку. Всю свою жизнь он бился с ведьмами. Охотился на них, пытал, убивал. И всю жизнь он сомневался в правильности того, что делал. Но сейчас, будучи свидетелем смерти обоих родителей, он наконец отбросил сомнения. Ни одна ведьма, которую он повстречает, не уйдет живой. Начнет же он с Черупки, которая погубила его мать, из-за которой потерял Мельцу.

При мысли о ней почудился аромат вишен. Лютовид не сразу понял, что это не его фантазии. В Бальей комнате действительно пахло вишнями, а на пыльном полу темнели недавние следы. Его дом не был таким уж необитаемым. По пути сюда Браггарт, жалкий сплетник, сам того не ведая, поведал Лютовиду о судьбе отчего дома. Из слов старостиного сына выходило, что местные боятся даже смотреть в сторону особняка. Окромя призраков и насекомых, никого здесь и не бывало. Но кто тогда оказался столь смел или глуп, что вторгся в ворожейные владения? Кому удалось преодолеть мощное заклинание отца? Лютовид отвернулся от фресок. Он выяснит.

* * *

Ольшана вошла в просторную горницу, где слышались шумные препирания тетушки с невидимой гостьей. Несколько минут назад запыхавшаяся служанка доложила, что пани желает видеть племянницу, и Ольшана уже с ужасом ожидала расправы за свой проступок. Однако же в покои она ступила, сохраняя спокойствие и отстраненность. Она знала, что в Черен Пяске ее прозвали Хладной панной. И именно такой сейчас собиралась оставаться.

Но страхи оказались напрасны. Тетушка хоть и бушевала, но не по ее душу.

В залитой холодным осенним светом комнате, царил жуткий беспорядок. Отрезы материй, ленты, нижние сорочки и юбки, ножницы, нитки и иголки занимали каждый аршин³⁴. В центре всего этого хаоса царила тетушка. С недовольным видом она брала в руки один образец ткани, щупала его и, раздраженно отбросив, тянулась за другим. Местная портниха, почтенная пани Василка, подхватывала полотно и бережно откладывала в сторону. Но Ольшана знала – тетя уже вовсю разошлась и так просто ее не унять. Заметив племянницу, она резко обернулась, да так, что порыв воздуха достиг даже Ольшаны. Подхватив длинный шлейф не по домашнему нарядного платья, пани Угла переступила через разбросанные свертки и возмущенно всплеснула руками.

– Ты только посмотри! Только посмотри, дорогая! Ни одного подходящего образца. Какая-то ветошь допотопная. Как из этого пошить приличные платья? Вот скажи мне, как?!

– И ничего не ветошь! – Оскорбленная Василка указала на бледно-желтый сверток с аляповатым цветочным узором. – Вот красота какая!

– Да где? Где красота?! Это же безобразие какое-то. Для хутора разве что пойдет! Нищей девке нарядиться да идти свиней кормить! А у меня сокровище такое! – Она схватила Ольшану за руку и потащила за собой. – Думаешь, я прелесть свою в подобные тряпки закутаю? Или что же, решила мою царевну замарашкой выставить?! А для Ёфунд, небось, ткани получше приберегла? А ну признавайся!

– Да что же вы..? Да как же можно..? – Василка пошла красными пятнами, запыхтела. Причем непонятно, то ли от возмущения, то ли слова пани в цель попали.

– А то, хитрая ты бестия, что ведомо мне и о тканях новых, и о том, что Ёфунд тебе монет серебряных приплатила за одну услугу… Так вот знай, – цепкие пальцы Углы впились в пухлую ручку портнихи, – вздумаешь и дальше козни такие творить, я тебя отсюда мигом изживу! Понятно?

Василка сделалась бледной, как мел, упитанное тельце затряслось, подбородок задрожал.

– Черт! Черт попутал, пани! Исправлюсь, Созидатель – словам моим свидетель. Исправлюсь.

Госпожа Марницкая отпустила портниху и махнула рукой на дверь.

– Ступай. И платья наши вчерашние не доделывай. Мы отказываемся. Впрочем… можешь их для Ёфунд перешить – это будет самым изысканным, что она когда-либо надевала.

Тихонько всхлипнув, Василка засеменила к выходу.

– Слуги соберут твои ткани и пришлют позже.

Тетушка плюхнулась в кресло и довольно вздохнула.

Ольшана же опустилась на пол, прямо среди груды разномастного сукна.

– К чему так издеваться над беднягой?

Пани перегнулась через подлокотник и подняла с пола увесистый сверток, перевязанный бечевкой. Подхватив с подноса ножницы, она принялась увлеченно кромсать веревку.

– К тому, моя дорогая, что я не позволю жалкой выскочке, бездарной швее, палки мне в колеса вставлять! За моей же спиной! Ишь ты, дрянь какая! Думала, я ничего не узнаю. Ёфунд ей деньжищ приплатила, чтобы новые ткани нам не показывала. А сама платье, расшитое золотом заказала. Ха! Огородное пугало.

Ольшана устало склонила голову тетушке на колени и прикрыла глаза. Тут же ласковые руки опустились на голову, нежно погладили. Как будто мама успокаивает.

– А ты, краса моя, будешь сверкать ярче всех звездочек на небе.

Ольшана хмыкнула и отстранилась.

– Не мне соперничать со звездами.

Пани Угла проворно развернула несколько слоев пергамента.

– Зря ты так о себе думаешь. Равных по красоте тебе здесь нет. И ни одна завистливая девица с тобой не сравнится. А с таким приданым… – Тетушка поддела пальцем широкую черную ленту, – и тем более.

На солнце блеснул голубой газ. Прозрачная ткань искрилась и переливалась. Две шелковых ленты служили лямками странного одеяния.

Ольшана иронично изогнула брови:

– Занавески?

Тетушка недовольно хмыкнула:

– Шути-шути, шутница. А оденешь такую сорочку перед атаманом, и все – он твой на веки вечные!

– О, Созидатель! Тетя! Какой атаман? Какое приданое? Откуда здесь вообще эти вещи?

Пани бережно отложила сорочку и потянула следующую обновку.

– Доставили утром от лучшей швеи королевства. И не только это. – Госпожа лукаво прищурилась. – С обновками и новости прибыли… Нынче утром наш край вновь атаманом обзавелся. Да еще каким.

Она поднялась с кресла и, сложив за спиной руки, начала расхаживать взад и вперед, наступая прямо на разложенные ткани.

Ольшана устало облокотилась о кресло и подперла щеку рукой.

– Откуда же вы знаете?

Глаза тетушки победно сверкнули. Выглядела она, как самый настоящий военачальник.

– Вила, Смел и Агафья его нынче утром видали. Я получила три совершенно разных описания. Конечно, пока мы его не увидим, говорить что-либо рано. Но!..

Ольшана поняла, что сейчас тетушка примется строить планы по завоеванию новых территорий.

– Мы должны быть во всеоружии. Агафья знаешь что про него сказала? «Огонь, а не мужик! Лютый как Черт, но хорош, зараза!» А суждениям старой лисы я склонна доверять. Она редко ошибается в людях.

Ольшана тяжело вздохнула. Тетушка хотела ей добра, заботилась, переживала. Но даже понятия не имела, какую боль причиняет своими словами. Лишь один атаман существовал для Ольшаны, лишь его одного она желала бы видеть своим мужем… Но он где-то далеко. В неведомом ли Каменне, али еще где. Сражается с ведьмами, готовит страшные отвары и забавляется с наивными женскими сердцами. Она не могла винить ворожейника за те чувства, которые он вольно или невольно в ней пробудил. Ненавидя и страшась остальных мужчин, она не смогла оберечь свою душу перед самым пугающим из них. Где же он сейчас? Вспоминает ли хоть изредка о ней? Ольшана поняла: ей все равно. Пусть даже с насмешкой – очередную глупышку влюбил в себя, – но лишь бы думал про нее.

Коли б знала она, какова настоящая боль… Когда аптекарь терзал ее тело, разрывал плоть, бил – она думала, что мучительнее быть не может. Но лучше б она тогда умерла. Ничто не могло сравниться с тоской, которая сейчас рвала на части душу. Зачем она продолжает думать о нем? Зачем отравляет сердце воспоминаниями и мечтами?

– Что же ты приуныла, вишенка моя? С атаманом или без, а ты у меня красавица! И наряды под стать твоей красоте должны быть.

В покои вошла еще одна прислужница: Нора. Она сжимала в руках пухлый конверт, глаза светились от любопытства, на круглых щечках горел румянец. Ольшана невольно позавидовала ее юности, красоте, неиспорченности. Она вдруг ощутила собственную ущербность. Пользованная девка, которая нигде не может найти покоя. Даже новая жизнь не излечила ее душу.

Тетушка сломала печать и развернула письмо. Глаза быстро пробежали по строчкам.

– Вот же хитрый… – Пани прикусила губу. – Староста наш уже и визит атаману нанес, оказывается. Когда только успел?! Небось и отдышаться с дороги бедняге не дал. Приглашает всех завтра на брячину³⁵ с танцами – знакомиться с паном. А сам, видать, сыночка своего восхвалять будет. Вон, даже пишет, какой он у него храбрец – половину Северного кряжа сам проехал.

Тетушка промаршировала к давешнему свертку и выудила оттуда нечто, завернутое в холстину.

– Ты чего расселась? – Проворные руки принялись разворачивать ткань. – Вставай! Платье примерять будем!

* * *

Атаман не спешил. Пане возмущенно переговаривались, панове сурово хмурились. Впрочем, Ольшана была уверена, что насупленные брови мужчин скрывали их радость и облегчение от того, что новый атаман не почтил сие сборище своим присутствием. Браггарт, сын старосты Ашоля, успел растрезвонить всему княжеству, что господарь выделил им самого бездарного ворожейника из всех. Стоя в кругу восторженных девиц, возглавляемых его невестой Ёфунд, он красочно описывал, как атаман не мог сотворить простейшего колдовства.

– Он едва-едва говорит! Созидатель – свидетель, я сперва решил, что ворожейник слабоумный. Даже не знаю, как такой с ведьмой справиться сможет… Он их как огня боится. Целой ратью себя окружил.

Ольшана удивленно обернулась. Все это так не похоже на проклятых атаманов, что невольно она начала вслушиваться в болтовню Браггарта. Она хоть и знакома была лишь с одним ворожейником, но не верила, что среди них мог оказаться кто-то, страшащийся ведьм. Браггарта же она считала трусом и хвастуном. Потому мало веры было его словам. Однако ж отворачиваться она не стала. Браггарт, заметив ее взгляд, воодушевился и еще громче принялся хаять неведомого атамана:

– А еще мне показалось, что он оружия в руках ни разу не держал. А на лицо… Создатель к нему суров оказался. Неуклюжий, тощий, страх, да и только. Паннам о таком знать не положено, но… – Тут Браггарт понизил голос, будто тайну какую собирался раскрыть. – Слуги его болтали, будто каженик³⁶ он!

Глаза Браггарта довольно блеснули, когда его слушательницы выдохнули дружное «О-о-о!». Проклиная себя за несдержанность, Ольшана громко, чтобы слышно было всем, задала свой вопрос:

– Что ж ты нам такого непутевого атамана привез?

В зале повисла тишина. Лицо Браггарта пошло красными пятнами. В Ольшану полетели злобные взгляды Браггартовых почитательниц.

– Какого дали, такого и привез! Может, господарь избавиться от такого ничтожества желал?! Почем мне знать?!

Все взоры обратились к Ольшане – гости ожидали ее ответа. Она уже открыла было рот, как в зал ворвался запыхавшийся Нёккви – мастер-лодочник. Вид такой, словно сейчас замертво свалится. Волосы растрепаны, глаза навыкате, безумием сверкают. Кафтан нараспашку, под ним – грязная рубаха в бурых пятнах.

– Атамана не ждите! Не придет он.

Сказал и плюхнулся в подставленное слугой кресло.

– Что я сейчас видел… У Альдиса жинка решила нынче бременем разрешиться… – Нёккви всплеснул руками, едва не щелкнув по носу сердобольного прислужника, схватил стакан воды и одним глотком осушил.

– Там тако-о-о-е творится…

Гости старосты умолкли.

– Что? Что там? Не томи! – Это сам староста Ашоль не выдержал.

– Значит, сидим мы с Альдисом, обсуждаем, что на носу новой лодки вырезать, а Роуса прихорашивается, сюда собирается. И тут приспичило ей родить. Ну мы, стало быть, и позвали Трёйсти нашего, он-то завсегда помогал роженицам. Двоих у сестрицы моей до того принял. Ну и третьему поможет появиться.

Нёккви перевел дух, а заодно проверил, все ли внимательно его слушают. Убедившись, что завладел интересом даже забежавших погреться пауков, он продолжил:

– Послали мы старшого пацана за Трёйсти, тот почти сразу и явился – по пути сюда малец его перехватил. Роуса уже кричит на весь дом. А Трёйсти подступиться к ней не может, говорит, ребеночек-то неправильно улегся. Что делать?! Раньше-то, ежель чего, нам Цельг помогал. А теперича как быть? Вот я и ломанулся к новому атаману. Да только где ж его искать? Дом-то Цельга пустым оказался. И знаете, где я ворожейника нашел? – Нёккви таким взглядом собравшихся окинул, словно каждый был виновен в укрывательстве атамана. – В старом доме на холме он обосновался, вот где!

По зале пробежал испуганный шепоток. Ольшана от удивления приоткрыла рот. Кто мог осмелиться занять особняк с дурной славой? Впрочем, откуда ворожейнику знать местные сплетни?

Нёккви тем временем продолжил свой рассказ:

– Привел я пана к нам. А Трёйсти уже сестренке моей живот порезал, ребетеночка чтоб достать, значит. А она и не дышит уж… И пацан молчит. Синий весь, крохотный… И тут атаман какие-то палки достал, ножи… Что-то забубнил по-непонятному, и задышал племянник мой! – Нёккви вытер огромной ручищей слезу. – А я, балбес, и имени у ворожейника не спросил. Так эт еще не всё! Вы ж слыхали, как мамка Альдиса житья ни сестрице, ни соседям нашинским не дает! Вот сидим мы, значит, у Роусы. Трёйсти ее зашивает, атаман с младенчиком возится, и тут скрип такой жуткий, как ногтями по стеклу. Створки в стороны отлетели, ветрище поднялся! Дым комнату заволок, а в оконце мертвячка лезет! Кожа да кости, в струпьях вся, вместо волос – паутина. Я так и обмер. А она скрежещет: «Отдайте внучка моего»… И тут атаман как встанет между мной и мертвячкой. «Убирайся, – говорит ей, – нет твоей тут власти!» И так на нее взглянет, что заверещала покойная да как вылетела из окна, аж дом затрясся! Вот какие дела у нас творятся… Так что пан атаман у Альдиса остался, а я мигом сюда. Дай, думаю, предупрежу народ, чтоб зазря не ждали.

Нёккви откинулся в кресле, а в зале воцарилась звенящая тишина. Ее разрушил дрожащий обиженный голос Браггарта:

– Брешешь, гад! – Подбородок дрожит, изо рта слюна брызжет. – Врет он всё!

Возмущенный Нёккви подскочил, навис над Браггартом огромной скалой.

– Созидатель мне свидетель! Коль вру, не уйти мне отседова живым! Полон дом свидаков. У Трёйсти спросишь. – Обиженный и возмущенный, резчик укоризненно взглянул на старосту и вновь повторил: – Атамана не ждите. Он пацаненка от призраков стережет.

Как сердитый медведь, Нёккви неуклюже потопал прочь из дома, оставив потрясенных гостей.

Первым нарушил молчание Ашоль:

– Ну что ж… Видать, придется в другой день с атаманом нашим знакомиться.

Пани Угла свысока взглянула на старосту, будто тот провинившимся мальчишкой был.

– Пойдем, дорогая. – Она схватила Ольшану за руку и потащила вслед за мастером. – Дадим время Браггарту придумать новую небылицу. Он – мастак их рассказывать.

* * *

Лютовид баюкал крошечного младенца, прислушиваясь к тихому дыханию разрешившийся бременем женщины. Ее старший сын Эрвар сидел рядом, обеспокоенно поглядывая то на мать, то на брата. Было слышно, как внизу на кухне суетятся счастливый папаша и аптекарь. Бухала по столу посуда, падали на пол ложки. Мастер-лодочник Альдис решил во что бы то ни стало отпраздновать рождение сына прямо сейчас, а заодно и накормить атамана, которого, по собственному выражению, «лишил знатной брячины». Лютовиду было наплевать на все пиры, которые давали в его честь, но не пойти он не мог – вдруг именно там оказалась бы Мельца.

Крошечный малыш заворочался в его руках и громко засопел. Лютовида обуяли странные чувства. Он никогда не думал о детях, но после встречи с Мельцей начал мечтать о ребенке. Сейчас же, держа в руках чужого сына, он вдруг осознал, чего лишен. А что, если он не найдет свою панну? Не увидит больше голубых глаз, не вдохнет аромат вишни… И маленькие синеглазые малыши останутся жить лишь в его воображении.

– Бабушка сюда больше не придет? – Эрвар с любопытством поглядывал на младшего брата.

– Нет.

Мальчишка, наверное, не такого ответа ожидал.

– Откуда вы знаете? Цельг ее много раз прогонял, а она все равно возвращалась.

– Я не Цельг.

Эрвар шмыгнул носом и стал удивительно похож на брата.

– Она ко всем здесь уже приходила. И другие призраки тоже.

Ребенок беспокойно завозился и тихонько захныкал. Лютовид чуть крепче прижал его к себе, осторожно укачивая на руках.

– Вы, наверное, хотите к старосте? Там сейчас праздник в вашу честь. Все княжество собралось. – Эрвар мечтательно вздохнул.

Лютовид сжал зубы. Да, он хотел быть на празднике, где должно было собраться все княжество и где он собирался отыскать Мельцу. Он почти поверил в то, что увидит ее на этом сборище любопытных сплетников. Даже готовился к этому: достал чистый кафтан, побрился, заставил говорливого Неговита постричь его. Он был так уверен, что встретит Мельцу, что едва дышал от волнения. Глупец. Иногда казалось, что он придумал и Пеплицы, и Мельцу, что они существуют лишь в его воображении. Может, синеокая панна была лишь желанным сном? Она ускользала от него, как бы сильно ни пытался он дотянуться.

– Ты ведь всех здесь знаешь?

Эрвар серьезно кивнул:

– Ага.

– Среди вас панна должна быть, Мельцей звать. Встречал ее?

– Неа. Нет у нас таких.

Лютовид почти не удивился. Он готов был услышать эти слова. Но как бы ни готовил себя к этому, отчаяние и гнев все равно затопили его пустое нутро. Опять все напрасно. Он гонялся за мороком, за той, кого не существует. Упрямо цеплялся за отчаянную надежду. Не желал верить, что Мельца лишь сон. Не желал смиряться.

– Она недавно должна была приехать.

Эрвар пожал плечами.

– Из недавних только Остромир, он кормщиком служил. Да панна Ольшана к нам из Каменна перебралась. Ну и вы теперь. А больше никого и нет.

Лютовид прикрыл глаза. Мог ли ошибиться Стригжа? Или это Чертова шутка? Решил проучить атамана, который клялся с ним сражаться, а сам запретной ворожбой воспользовался.

– Я ее в жены возьму. Когда старше стану. – Детский голос вырвал из забытья.

– Кого?!

– Панну Ольшану, конечно. Не Остромира же! – Мальчишка хихикнул. – Она добрая, слова никому плохого не скажет. А еще красивая… Волосы – точно серебро!

Лютовид сурово взглянул на Эрвара. Он знал лишь одну деву, волосы которой были подобны серебру.

– Не бывает таких волос.

– А вот и бывают! Увидите ее – сами убедитесь. Только не влюбляйтесь. В нее и так уже полкняжества влюблены.

Новорожденный вновь тихонько засопел, и Лютовиду пришлось осторожно покачать дитя.

– Не влюблюсь.

– Поскорей бы повзрослеть…

Эрвар погрузился в грезы о чем-то, лишь ему ведомом. О взрослой жизни, о панне ли – Лютовиду было все равно. Он должен был узнать, где Мельца.

– А среди… слуг богатых господ всех знаешь? Может, кто новый добавился?

Эрвар тяжело вздохнул.

– Говорю же: пришлых трое. Остромир-кормщик, панна. – Мальчишка мечтательно закатил глаза. – Ну и вы. Здесь все друг друга знают. Мало нас. Как кто новый появляется, про него сразу известно становится. Вот когда панна Ольшана приехала, о ней на следующий же день все прознали. Пани Угла в секрете держала племянницу, никому не показывала. Оно и понятно. Красавица такая… – Эрвар уставился в потолок. – Она со мной даже танцевала! С Браггартом не пошла, а со мной плясала. А ведь кто я, и кто он?! Да еще и младше я ее намного…

Любовные переживания юного Эрвара мало беспокоили Лютовида. Но что-то в его речах настораживало, вызывало смутную тревогу. Как будто нечто важное ускользало прямо из пальцев.

С кровати раздался тихий стон, и Лютовид бросился к жене резчика. Она вытянула худую руку, и он осторожно уложил ребенка ей на грудь.

– Она приходила?

Слабым голосок едва звучал, но в нем было столько страха и ужаса, что в Лютовиде невольно шевельнулась жалость.

– Она больше не придет.

Роуса крепче прижала младенца, из глаз потекли слезы.

– Спасибо вам.

Лютовид молча кивнул. Он не привык, когда его благодарят за то, что он поклялся делать до последнего своего вдоха.

* * *

Сегодня впервые пошел снег. Маленькие снежинки медленно кружились в воздухе. Их относило то в одну сторону, то в другую, пока порывы ветра, сжалившись, не опускали ледышки на землю. Ольшана стояла в саду, зябко кутаясь в плащ. Она пыталась поймать хоть один кристаллик, но те упорно не желали касаться ее ладони. Забытые тетушкой цветы увяли и понуро опустили головки. Бутоны шиповника почернели и покрылись гнилью. От одних листьев к другим потянулась паутина. В отличие от летней, как будто хрустальной и прозрачной, эта была похожа на клок свалявшейся шерсти. Посеревшая от грязи и пыли, она трепетала на ветру, а в липких нитях запутались сухие листья и мертвые насекомые.

Ольшана любила сад. Хоть он и был запущен, но все ж не утратил красоты, дикой, настоящей, ничем не украшенной. Тетушка обожала растения, целые дни проводила в оранжерее, холила молодые побеги и зеленые росточки, как детей. Почему же не смотрела в сторону сада? Еще одна загадка, бросавшая вызов Ольшане. Но сейчас она не хотела об этом думать. Сегодня она вышла в сад по иной причине.

Отсюда был хорошо виден особняк, который со вчерашнего дня уже не пустовал.

Величественный и пугающий дом гордо возвышался над пещерами. Можно было разглядеть, что окна в нем теперь светятся. Витражи стекол манили разноцветьем красок.

В доме нового атамана уже вовсю кипела работа. Ольшана даже слышала стук топоров. Снаружи суетились какие-то люди, но она стояла слишком далеко, чтобы их разглядеть. Был ли среди них ворожейник, приехавший на замену Цельгу? Сердце замирало в предвкушении и тут же начинало биться о ребра, причиняя дикую боль. Кто он? Знаком ли с Ним? Конечно! Они не могут быть не знакомы. Она придумала тысячу способов заговорить с атаманом, спросить о Нем, но понимала, что не осмелится. Более всего Ольшана страшилась узнать, что он нашел другую и забывается ночами в чужих объятиях, обещает то, что обещал ей. Ну и пусть! Пусть наобещает, а потом бросит наивную дурочку, как бросил ее. Глупышка… Наверное, те женщины ничего от него не ждут, радостные лишь от того, что Он обратил на них внимание.

Ольшана тяжело вздохнула. Холодный воздух тут же пробрался в легкие, заморозил изнутри. Вчера, когда ворожейник не пришел, она испытала досаду и облегчение.

Весь день Ольшана сходила с ума от волнения, да еще и тетушка подливала масла в огонь. То платье плохо сидело, то украшения к нему не подходили, то прическа оказалась слишком простой. Ольшана едва сдерживалась, чтобы не сорвать с себя ожерелье, растрепать волосы и надеть платье служанки. Но все эти приготовления и волнения оказались напрасными. Таинственный атаман не посетил дом старосты. Впервые за весь день Ольшана свободно вздохнула. Но когда влетел Нёккви со своим рассказом, сердце едва не лопнуло, а змей на кольце заметался вокруг черного адаманта – она ощущала каждое его движение возле живота. Еще один шанс утрачен. Еще один день в неизвестности и болезненном ожидании. Выдержит ли она? Его лицо постепенно стиралось из памяти. Она и радовалась этому, и боялась. Зачем помнить его, зачем думать о нем? Ведь он позабыл о ней, оставил в одиночестве. Но странное чувство рвало сердце изнутри. Не могла она не грезить о нем, как ни старалась. Все попытки были тщетны.

К дому ворожейника потянулись люди. Вереница крошечных фигурок поднималась на холм. Похоже, все спешили выразить атаману свое почтение. Или просто сгорали от любопытства. Ольшана горько усмехнулась и отвернулась. Любопытные сплетники. Видать, побежали проверять, что из сказанного вчера Браггартом – правда. В раздражении отворив дверь, она вошла в кухню и тут же столкнулась с пани Углой. В очаге уже вовсю горел огонь, подле него суетились две служанки. Должно было случиться что-то совершенно невероятное, чтобы пани пришла сюда.

– Ты еще не готова? – Тетушка окинула Ольшану беглым взглядом и продолжила свои метания по кашеварне.

– К чему я должна быть готова?

Пани Угла ответила ей взглядом, которым обычно награждают несмышленых детей.

– К прогулке, конечно же. И к тому, чтобы провести день на берегу моря.

Тетушка заглянула в корзину, куда одна из служанок, Марла, положила увесистый сверток.

– Ты слишком мало бываешь на свежем воздухе, оттого и бледная, и вид болезненный.

Под ее пристальным взглядом Марла опустила в корзину бутыль темного стекла.

Ольшана нахмурилась. Желание тетушки отправиться на прогулку в такой день было более чем странным. Нехорошее предчувствие закралось в душу.

– Нам обязательно идти сегодня?

– Да. – Тон пани был непререкаемым и серьезным.

– Это как-то связано с атаманом?

– Конечно. Долго же ты соображала. Неужто думаешь, что я потащила бы тебя в эту холодрыгу, чтобы вина на бережку попить?! У нас для этого кресла и камин есть.

Ольшана вздохнула. Все это очень плохо закончится.

– И на что же вы рассчитываете?

– На то, что ему надоест сидеть в своем могильнике и захочется узнать, что же такое интересное происходит у моря.

– К нему с утра все княжество стеклось. – Ольшана равнодушно следила за Марлой, которая собирала уже вторую корзину.

– А ты думаешь, я просто так все это затеяла? У него после вчерашнего-то гостей хоть отбавляй, небось. А мы по-умному поступим. Соваться к нему домой и надоедать не будем. Авось в окошко выглянет, да сам к нам придет.

Ольшана ухмыльнулась. Ежель уродилась бы тетушка мужчиной да кметем каким, не поздоровилось бы тому королевству, на которое она войной пошла.

– А с чего вы взяли, что он к нам придет?

– Да с того, что мужики ещё любопытнее баб. Думаешь, ему не захочется узнать, кто на бережку веселится вместо того, чтобы его порог обивать?

Ольшана опустилась на стул.

– Зачем вам всё это, тетушка?

– Что – всё? – Пани Угла тотчас приняла невинный вид.

– Атаман, охота на него… Для чего?

– Замуж тебя, дуру, за достойного мужика отдать хочу!

Пани плюхнула на стол третью корзину. Чудесным образом из госпожи она превратилась в служанку, исчезли изысканные манеры, гордая осанка. Движения утратили плавность. В корзину полетели яства – тетушка не заботилась о том, что и как туда бросает. Похоже, Судьба ей непростой гобелен вышивала. Величественной пани было что скрывать.

– Я не хочу замуж.

– Все девки замуж хотят! Или боишься, что он стариком аль уродом каким окажется? Так я Смела расспросила на этот счет. Мужик как мужик. Не стар, хоть и не молод. Демьян вон рассказал, что у него все бабы с утра перебывали. Даже Ёфунд с матерью – и те притащились! Пора и нам свой ход сделать.

Тетушка желала ей добра. Но душу каленым железом жгло, когда Ольшана думала об атамане, о том, какие вести может принести долгожданная встреча. Пани же продолжала ее напутствовать:

– Оденься тепло, но красиво. Не вычурно. Вила уже приготовила тебе платье, чулки и плащ. Украшениями тоже пренебрегать не будем – я всё выбрала. Скромно и изящно. Он будет сражен.

Ольшана тяжело вздохнула и побрела в комнату – переодеваться.

– Откуда вы знаете?

Тетушка лишь хмыкнула и кивком головы указала на дверь.

Служанки уже разложили одеяния для прогулки. Плотные черные чулки с белыми подвязками. Черное платье из переливчатой парчи, вышитое шелковыми нитями все того же черного цвета.

Бусый плащ, теплый и уютный, с искусной вышивкой, отороченный мехом черно-бурой лисицы. Ольшана коснулась тяжелой серой материи. Ей вспомнился невероятный цвет Его глаз, точно грозовые тучи или острая сталь… Сморгнув непрошеные слезы, Ольшана начала одеваться.

Демьян показал себя истинным умельцем. Каким-то чудом на влажном песке ему удалось развести костер, который теперь громко и весело трещал. Иногда в него попадали капельки морской воды или песчинки. Тогда огонь вспыхивал ярче и шипел, но уже сердито. Небо затянули тучи, и казалось, что сейчас не середина дня, а самые настоящие сумерки. Смел расстелил на черном песке плотное покрывало, Демьян следил за огнем, Вила раскладывала угощения, а тетушка бросала на атаманов особняк суровые взгляды. Наверное, пыталась взглядом заставить его хозяина прийти к ним. Эта мысль отчего-то рассмешила Ольшану. Раз уж они вышли гулять, то глупо сидеть без дела. Она быстро встала и крикнула:

– Вила, побежали к пещерам!

Ошарашенная служанка помчалась за госпожой. Ветер швырял в лицо пригоршни снежинок и морских брызг. Ноги утопали в песке, хрустели ракушки. А в стороне загадочно мерцал огнями атаманов дом.

Ольшана первой добежала до пещеры. Задыхаясь, подоспела и Вила. Они тяжело дышали, но весело смеялись. Укрывшись под темными сводами, Ольшана привалилась спиной к холодному камню. На стенах сохранились бледные рисунки и незнакомые буквы. Она провела пальцем по вырезанным угловатым рунам и повернулась к Виле:

– Как думаешь, кто их оставил?

Служанка подошла ближе. На ее покрытом румянцем лице застыло выражение страха.

– Местные говорят, что очень давно эти пещеры облюбовала ведьма из Дочерей Тьмы. Цельг однажды осмелился вглубь пройти. Кто-то жаловался, что отсюда крики и завывания разные доносятся. Вдруг кто живой потерялся. Вот наш атаман и пошел. Потом рассказывал, что там, в глубине, летучих мышей много… и что книги разные нашел, ведьмовские… и колбы с отварами и травами. Попытался сжечь, а ничегошеньки не вышло. А потом, говорит, явилась ему тень черная, как будто на козлиных копытах и с козлиными рогами, и жутким голосом проскрипела: «Убирайся!» Вот… Больше сюда с тех пор никто и не приходил. Но мне думается, это Цельг всё нарочно придумал. Чтобы молодежь напугать. Потому что в пещеры ведь раньше часто на свидания бегали. Помню, однажды иду мимо и слышу крики жуткие. Меня аж мороз пробрал. Не знаю даже, как осмелилась, но зашла я в пещеру, не эту, а дальше, что за изгибом берега. Думаю, значит, а вдруг и мне помощь однажды треба будет, а кто-то струсит? Ну и пошла я… А там Браггарт-то со служанкой ихней непотребством заняты! Он ее и так, и эдак, а она еще пуще вопит. Дескать, сильнее требует, чтобы он ее… – Тут Вила хлопнула ладошкой по губам и бухнулась на колени. – Простите, госпожа, нельзя о таком болтать, а я…

Ольшана громко расхохоталась и подняла Вилу.

– Уж и не знаю, что лучше – это или встреча с ведьмой.

Вила смущенно улыбнулась.

– В тот момент я бы ведьму выбрала.

Они снова расхохотались.

Вила принялась собирать маленькие ракушки, а Ольшана выглянула наружу.

– Ох, не к добру мы его помянули.

По берегу шел Браггарт.

Вила пристроилась сзади и заглянула через плечо госпожи.

– До чего ж мерзкий тип!

– Пошли спасать тетушку.

– Идемте, госпожа.

Посмеиваясь и брызгая друг в друга ледяной водой, они направились обратно. По пути Ольшана помогала Виле собирать ракушки и поглядывала на особняк. В серости и синеве сегодняшнего дня он манил таинственным разноцветьем.

Они смогли опередить Браггарта на пару минут. Ольшана опустилась на яркое лоскутное покрывало и потянулась за все еще горячим душистым хлебом. Положив на него ломтик сыра, она вдохнула невероятный аромат. От тепла сдобы сыр начал плавиться, и Ольшана поспешила отправить яство в рот.

Тетушка окинула ее рассерженным взглядом:

– Поесть и потом могла бы.

Ольшана зажмурилась от удовольствия. Прогулка оказалась не такой уж и плохой затеей. В лицо брызгали холодные морские капельки, задорно шипел костер. В воздухе разлились невероятные запахи: соли, сырых веток и горячих кушаний.

– Мы с утра ничего не ели, а Марла постаралась на славу. Садитесь, тетушка. – Ольшана улыбнулась. – Он все равно не придет.

– Придет еще как!

Пани Угла отказывалась признавать свое поражение, даже когда ее войска была разгромлены, стяг растоптан, а сама она взята в плен. Ольшана изо всех сил старалась быть похожей на нее. Но как же она устала бороться!.. Все ее сражения неизменно оказывались проиграны. Она оставалась одна, без союзников. И сопровождалиа ее лишь боль, душевная да телесная. Ольшана специально села спиной к холмам и атаманову особняку. Чтобы даже не видеть его.

– Нет! Ну вы посмотрите! Зато этот прется!

Ольшана вынырнула из раздумий и повернула голову. Браггарт приближался, неуклюже оскальзываясь на влажном песке. Он пожертвовал теплом и удобством ради щегольского наряда. Яркий аляповатый кафтан смотрелся глупо, неуместно, и явно не защищал от порывов студеного ветра. Тетушка заскрежетала зубами, Ольшана поудобнее улеглась на покрывале. Едва она оказалась в Черен Пяске, как старостин сын начал проявлять странный интерес. Ольшана не могла не понять, что привлекает его как женщина. И это пугало ее. У Браггарта была невеста. Он же с навязчивым упорством преследовал ее, забыв о своих обязательствах. Интересно, узнай он, как к ней относились прежде, как называли, продолжил бы свои приставания? Или, презрительно скривившись, побежал бы под крылышко заботливой Ёфунд?

Браггарт подошел. Вблизи он выглядел еще смешнее. Кончик носа покраснел от холода, штаны промокли, а кафтан едва сходился на груди – так плотно он обтягивал тело. То ли мускулами своими хотел похвастаться, то ли большего размера не нашлось. Ольшана подозревала, что первое. Вспомнить хотя бы его вчерашние речи о новом атамане. Разве имел он право так говорить, пусть даже ворожейник действительно мог трусом оказаться.

– П-пани Угла, пан-на Ольш-шана. – Браггарт поклонился, неистово стуча зубами.

– А-а-а, Браггарт… – Тетушка скривилась, словно увидела что-то мерзкое.

Ольшана же молча кивнула и откинула голову назад. Вновь пошел снег. Значит, Лютыня уже близко.

– А я вот прогуляться реш-шил.

– Замечательно, голубчик, вот и гуляй себе дальше. – Пани угла поджала губы, от чего они слились в тонкую ниточку.

Но Браггарт так просто сдаваться не собирался.

– Берег большой. Нам что же, всем места не хватит?

– Мы вышли отдохнуть по-семейному. – Тетушка начинала закипать от гнева.

– А эти, – он презрительно кивнул на Смела, Демьяна и Вилу, – что же, тоже ваша семья? Опускаетесь до якшания с жалкими прислужниками?

Ольшана взглянула на тетушку. Вид у пани был такой, что стало понятно: живым наглецу отсюда не уйти.

Как же он ее раздражал! Нужно было срочно что-то делать… Ольшана отряхнула с платья прилипшие песчинки.

– Если старостин сын не брезгует с прислужницами по пещерам гулять, то нам со слугами и на берегу не грешно отдохнуть.

Браггарт побагровел, гневно сверкнул глазами. Ольшана вздохнула – врага нажила. Ох, ну и пусть! Теперь она никого бояться не будет! Тем более такого слизняка.

Она отвернулась от рассерженного хвастуна и высыпала собранные на берегу раковинки.

Краем глаза она заметила, что неожиданно лицо Браггарта переменилось: побледнело, уголок рта задергался. Он уставился Ольшане за спину туда, где возвышался дом. Тетушка тоже обернулась. Ее лицо вытянулось, брови взлетели вверх, а рот слегка приоткрылся. Вила замерла на месте, выпучив глаза и отчаянно покраснев. Смел смотрел ошарашенно. На лице Демьяна одновременно застыли зависть и восхищение. Что могло столь сильно поразить всю компанию? Вдруг на Ольшану упала тень. Она подняла голову: над берегом носилась огромная черная птица. Она походила на филина, но была намного крупнее.

И тут сверху раздался знакомый голос. Словно рокот грома, словно таинственный змеиный шепот…

– Приветствую, паньство³⁷.

* * *

Бесконечный поток посетителей его доконал. Бессонные ночи, долгий путь из Каменна в княжество, вчерашние роды – у Лютовида уже не было сил стоять на ногах. Толпа, которая околачивалась подле его порога, вызывала лишь ненависть. Но он не мог грубить этим людям. Возможно, кто-то из них знает, что с Мельцей, где она. Как только удалось выпроводить последнего гостя, Лютовид поспешил в свои покои. Стригжа облюбовал старый сундук. Птичий дух сидел на резной крышке и пил из осиновой лагвицы атаманову кровь. Вид у него был все такой же взъерошенный. Накануне он умудрился подраться с местным вороньем и получить от них пару ран. Как мог, Лютовид старался залечить язвы, но Стригжа так просто не давался. Стоило же предложить птице кровь, как дух тотчас стал смирным и покладистым, а все увечья после глоточка вмиг затянулись. Лютовид погладил Стригжу по широкому лбу и подставил руку, дух тихонько ухнул, вцепившись серебряными когтями в кафтанное сукно. Отворив окно, атаман шепнул Стригже на ухо:

– Ищи Мельцу. Отведи меня к ней.

Птица взмыла в серое небо, рассекая воздух и разбрасывая в стороны пушистые снежинки. Лютовид наблюдал за полетом, пока дух не превратился в крошечную точку и совсем не исчез из вида. Ему хватило времени лишь на то, чтобы облачиться в теплый кафтан и повязать пояс с ножнами. Он взялся за саблю, когда в блестящем лезвии отразились черные перья, серебряный клюв и налитые кровью глаза. Стригжа вернулся. Он царапнул лапками подоконник и громко, возбужденно ухнул, пытаясь привлечь внимание хозяина. Как только Лютовид обернулся, Стригжа сорвался в полет. Он нашел ее! Неужели спустя столько времени Лютовид вновь увидит Мельцу?! Бегом он покинул комнату и выскочил на улицу. Крошечные снежинки драгоценными кристаллами опускались на черный бархат кафтана, застывали на мгновение и таяли. Стригжа ухнул над головой и, широко раскинув крылья, спланировал вниз. Птичий призрак устремился к морскому берегу. Лютовид побежал следом. Сапоги скользили на влажной траве. Стригжа то совсем скрывался из вида, то появлялся возле старых пещер. Лютовид достиг вершины холма и замер. На черном берегу расположилась группка людей. Он был слишком высоко, чтобы разглядеть их, но сердце тревожно забилось в груди. Вокруг ладоней зажглись синие огненные искры. Он постарался унять волнение, но ничего не получилось. Инистые желды вспыхнули зеленым пламенем. Сердце билось все отчаяннее. Стригжа кружил над замершими фигурками. Все тело покрылось испариной, и дышать стало тяжело. Некоторые снежинки загорались искрами в небе, но Лютовид не мог обуздать рвущуюся из-под контроля силу. Он так долго ждал этого, так отчаянно желал. И что с того, ежель спалит княжество дотла?!

Лютовид начал осторожно спускаться с холма. Каменные ступени осыпались под ногами, в ушах шумели кровь да прибой. Он почти спрыгнул на берег и оказался лицом к лицу с Браггартом – жалким хвастуном, отправленным в Каменн. Старостин сынок стоял в окружении пестрой компании. Лютовид быстро осмотрел каждого. Браггарт метал гневные взгляды в его сторону. Почтенная пани смотрела так, словно он был глупой рыбешкой, заплывшей в ее сети. Два немолодых мужика, судя по всему, слуги, уставились, разинув рты. Черноволосая девица так широко распахнула глаза, что Лютовид испугался – не выпали бы из глазниц. Панна, с ног до головы закутанная в красивый дорогой плащ, даже не повернулась в его сторону.

Лютовид подавил желание выругаться. Драггур, спешащий к сердцу, гневно зашипел. Он так же, как и Лютовид, жаждал увидеть Мельцу, жаждал ощутить вкус ее кожи, аромат ее тела.

Атаман молча поклонился.

– Приветствую, паньство. Прошу прощения, коль нарушил вашу… прогулку.

– Пан атаман! – Пани всплеснула руками, глаза хищно сверкнули.

Лютовид сдержал вздох. Еще одну восторженную почитательницу сегодня он не выдержит.

– А мы вас вчера ждали…

Лютовид сжал зубы.

– У меня не получилось прийти.

Почему-то он вновь взглянул на неподвижно сидящую панну. Серебряная вышивка ее плаща напоминала ему волосы Мельцы.

– О, мы наслышаны! Никто не мог со старой Ньяль совладать, а вы справились. Да еще ребеночка уберегли. Ах да, я пани Угла Марницкая. – Женщина изящно поклонилась и протянула ладонь.

Лютовид поклонился и поцеловал ее руку.

– Лютовид Огиянов, новый атаман Черен Пяска.

Госпожа Марницкая лукаво улыбнулась и махнула рукой в сторону окаменевших мужиков.

– Это Демьян и Смел, мои работники. А это Браггарт. Вы с ним должны быть знакомы…

От Лютовида не укрылось, что старостин сынок был представлен опосля слуг – проявление неуважения. Браггарт тоже это понял – скрипнул зубами и отчаянно покраснел. Но шустрая пани не дала ему и слова вставить.

– Тут еще моя племянница. Вы обязаны с ней познакомиться.

Он должен был понять, что этим закончится. Все сегодняшние гости обязательно приводили с собой незамужних родственниц. Он действительно оказался глупой рыбешкой, попавшей в западню. Лютовид уже собирался извиниться и уйти, но вдруг над головами черной тенью пронесся Стригжа.

– Вишенка моя, ну что ты как окаменела? Заледенела на этом холоде?

Панна поднялась и медленно обернулась.

Она… Лютовид оцепенел. То, что осталось от его сердца, вспыхнуло в груди диким пламенем. Костер, разведенный на берегу, огненным столбом устремился в небо. Раздались испуганные возгласы, а ему все равно было. Перед ним стояла Мельца. Она была еще прекраснее, чем он помнил. Каждое ее движение острым лезвием резало вены. Он забыл, как дышать. Просто стоял и смотрел, до конца не веря. Неужели, спустя эти безумные месяцы, нашлась? Серебристыми нитями струились ее локоны из-под капюшона, и Лютовиду показалось, что они продеты сквозь стальные иглы, которые намертво пришивают его душу к Мельце. Великий Создатель, как же она была красива, как он по ней скучал. Сам не ведая того, он сделал шаг вперед, навстречу. Еще, и еще один, все ближе…

В ее голубых глазах, морских глубинах, сначала отразилось удивление, потом неверие и, наконец, ужас… Лютовид и слова сказать не мог. Просто стоял и смотрел. Из ладоней рвался жар. Ему необходимо прикоснуться к ней! Дотронуться! Почувствовать каждую частичку тела. Услышать голос. Вдохнуть запах. Убедиться, что это действительно Мельца, а не морок.

– А это моя племянница – панна Ольшана.

Лютовид пытался соображать, но не мог. Если бы не люди, которые, он точно помнил, рядом находились, он бы набросился на Мельцу прямо здесь.

– Ну что же ты, вишенка, не приветствуешь нашего дорогого атамана?

Лютовиду было глубоко наплевать на приветствия племянниц и их тетушек. С трудом разлепив пересохшие губы, он протянул руку вперед.

– Мельца… – Собственный голос казался жутким скрипом.

Ее брови взлетели вверх, и Лютовид услышал судорожный выдох.

– Похоже, вы обознались…

Рядом с ней возникла еще одна панна, черноволосая. Должно быть, и есть Ольшана. Она с любопытством глазела на него, и Лютовида этот взгляд раздражал. Мельца присела в глубоком поклоне.

– Я – панна Ольшана. Позвольте поприветствовать вас в Черен Пяске. Надеюсь, служба здесь будет легкой.

Голос Мельцы, губы Мельцы… Но произносила она странные, непонятные слова.

Стоящая рядом с Мельцей девица улыбнулась и отчаянно покраснела. Костер снова вспыхнул, и Лютовид понял, что может не сдержаться. Его разыгрывают? Или это глупая шутка? Он не мог обознаться! Не мог ошибиться! И то, как Мельца смотрела на него, – лучшее тому доказательство. Дикое животное возбуждение, что разбудил ее взгляд, накрыло с головой. Он разберется во всем, что здесь происходит.

Протянув руку, Лютовид низко поклонился и заглянул «панне Ольшане» в глаза.

– Прошу меня простить, я действительно ошибся. Вы очень похожи на мою невесту.

Все краски схлынули с лица Мельцы, и Лютовид ощутил мелочное удовлетворение. Пусть не думает, что страдал без нее, что с ума сходил.

– Дорогая, кажется, атаман ждет твоей руки…

Мельца вздрогнула. Да, он действительно ждал ее руки. Еще с Пеплиц. Она вложила ледяные пальцы в его ладонь, и Лютовид почувствовал, как они дрожат. Медленно наклонившись, он коснулся губами нежной кожи. Крепко сжал холодную ладошку, стремясь согреть ее, поделиться тем пламенем, что испепеляло его, показать, как ждал свою желанную, как отчаянно надеялся отыскать. Наконец он обрел контроль над тайной силой и без зазрения совести направил огонь в руки. Ощутив жар, Мельца вздрогнула.

– Вы дрожите… панна Ольшана. Должно быть, замерзли?

Мельца молча кивнула, широко распахнув глаза и глядя на него с таким ужасом, словно он был самим Чертом. Его прекрасная панна решила устроить маленький маскарад?

– Ох да, погода нынче студеная. Вот и снег пошел, – это шустрая пани Угла поспешила вступить в разговор.

– Тогда прошу ко мне в гости. – Лютовид ухмыльнулся, по-прежнему сжимая ладошку Мельцы, которую она пыталась выдернуть. – Погреться.

– Нет!

Лютовид даже прикрыл глаза. Ее голос нес наслаждение. Вот только говорила она совсем не то, что он желал услышать.

– Вишенка имеет в виду, что мы вам очень благодарны за приглашение…

– Но вы наверняка устали после бессонной ночи, – перебила Мельца тетушку.

Лютовид ухмыльнулся. Так просто она от него теперь не сбежит.

– Я уже успел отдохнуть. Пойдемте же, поможете мне освоиться на новом месте, расскажете, что здесь да как.

Он должен завладеть ею, увлечь с собой, в свой дом. Заманить. А там уже придумает, как не выпускать никогда.

Кажется, госпожа Угла уже готова была согласиться, но тут Мельца увидала кого-то:

– Глядите-ка, тетушка, кажется, Агафья бежит. Уж не случилось ли чего?

Пани Марницкая повернулась в указанном направлении и прищурилась:

– А ведь и правда: она.

Лютовид едва ли не зарычал от злости. Он готов был забрать Мельцу силой. Она ведь узнала его. Не могла не узнать! Потому и дрожит так. Он боялся отвести взгляд от нее. Казалось, отвернется – и панна вновь исчезнет. Она же смотрела вдаль, будто его тут и не было. Но Лютовид не верил, что она его позабыла. А если и впрямь забыла, то он напомнит. От него не укрылось облегчение, мелькнувшее на ее бледном, фарфоровом, лице. Его прекрасная панна стремилась любым способом сбежать от него.

Подоспевшая прислужница остановилась подле них и, задыхаясь, прокряхтела:

– Госпожа… Там староста прибыл… Говорит, праздник ему с вами обсудить надобно. Снег-то пошел!

– И то верно! – Пани Угла окинула Лютовида хищным взглядом. – Надеюсь, и вы, пан, поможете нам с праздником? Цельг всегда помогал. Даже проводил ритуал.

Все еще глядя на Мельцу, Лютовид улыбнулся:

– Можете на меня рассчитывать.

По нежной коже растекся розовый румянец, влекущий и соблазнительный. Лютовиду хотелось провести губами по шее, щекам, оставить на ее теле свои метки.

– Вот и чудесно! – Пани Угла снова напоминала о себе, схватив Мельцу под руку. – Тогда мы отправляемся домой, обсудим с паном Ашолем гуляния.

– Я с вами! Повидаюсь с отцом. – Голос Браггарта заставил Лютовида напрячься.

Он почувствовал себя животным, у которого пытаются отобрать его законную добычу. Но пани Угла не дала ему и слова вставить. Похоже, она решила взять в свои руки не только предстоящий праздник.

– Ты с ним живешь! – Рявкнула так, что старостин сынок подскочил от страха. – Вот дома и повидаешься. – Она обернулась к молчаливым слугам. – Демьян, Смел, Вила, приберите тут все, а потом следуйте за нами.

Лютовид не отводил глаз от Мельцы. Она же упорно не желала на него смотреть.

– Ну что ж, мы пойдем… Рады были встретить вас, пан атаман. Надеюсь, служба в Черен Пяске будет легкой. Ежель что спросить понадобится, так двери нашего дома всегда для вас открыты. Мы, кстати, ваши ближайшие соседи.

Лютовиду вновь пришлось посмотреть на госпожу Углу. Она указывала на красивый дом в низине. Великий Созидатель! Отсюда до Мельцы было не больше десяти минут пути. Она была так близко…

– С большой радостью воспользуюсь вашим приглашением. Благодарю. – Он поклонился и с силой сжал эфес сабли, лишь бы не вцепиться в Мельцу.

Неожиданно она обернулась и взглянула ему прямо в глаза. Лютовид почувствовал, что тайная сила вновь рвется наружу, угрожая спалить и разрушить все, что встанет на его пути к Мельце. Она присела в низком поклоне, опустила голову. Тихо звякнули длинные серьги, упали на грудь серебристые локоны.

– Пусть это место станет для вас домом.

Ее голос едва заметно дрожал. Неужто успела повстречать кого-то, кто мил ее сердцу? Нет! Он никому не позволит стать у него на пути. Мельца будет принадлежать лишь ему. Ему одному.

– Так и будет.

Мельца отвернулась, подставила руку госпоже Марницкой и едва ли не потащила ту домой. Лютовид ухмыльнулся. Беги, беги, прекрасная панна. Теперь тебе не спрятаться.

* * *

Ольшана тонула… Вцепившись в руку тетушки, словно в спасительную ветку, она волокла пани Углу за собой, стремясь поскорее сбежать отсюда. Ей не хватало воздуха, все тело парализовало. Сердце кололо, а в висках болезненно стучало. Ее бросало то в жар, то в холод.

Он изменился. Похудел еще больше, но как будто стал крепче. Лицо посуровело. Вокруг рта залегла глубокая складка. Но эти изменения сделали его еще красивее. Темная щетина превращала ворожейника в опасного лиходея. Вьющиеся смоляные волосы оказались коротко стрижены, челка открывала лоб, в ухе сверкала необычная серьга. Глядя на него, Ольшана боялась, что может упасть замертво. Или еще хуже: броситься к нему, обнять крепко. Поцеловать. Это не мог быть он… Наверное, она с ума сошла. Судьба решила в очередной раз посмеяться? Али Чертовы проделки? В его глазах полыхало колдовское пламя, ладонь сжимала эфес неизменной сабли. Как же любила она его движения! Как скучала по его привычкам. Все в нем казалось родным, знакомым.

И он узнал ее… Узнал! Назвал именем, которое она отчаянно пыталась забыть, назвал невестой… Посмеяться решил или же и впрямь поверил неумелой лжи? Нет, не поверил. Ольшана чувствовала это по его взгляду, по жару в руках, что едва не спалил ее бедное глупое сердце.

– Ну каков… – Голос тетушки прорвался сквозь паутину мыслей. – А как смотрел на тебя, видала? Глаз не отводил! Хотя куда уж тебе видеть – отвернулась и даже не улыбнулась пану. Да что ж ты меня так тащишь? Чай не девчонка я уже!

Тетушка остановилась и укоризненно посмотрела на Ольшану, покачала головой и взяла поудобнее под руку.

– И вот что мне с тобой делать? Он на тебя так глазел, словно прям на берегу готов был уложить!

– Тетушка! – Ольшана пыталась удержать чувства в узде, но предательский жар уже хлынул к щекам.

– Ну что, что «тетушка»?! А то ты не знаешь, чем мужчины с женщинами наедине занимаются. – Пани хихикнула, но тут же посуровела. – Правда, непонятно, что там с его невестой…

– Да нет у него никакой невесты! – Ольшана с облегчением вздохнула, когда они вышли на тропинку, ведущую к дому.

– А ты откуда знаешь?

Ей бы язык прикусить! Ругая себя, Ольшана опустила глаза, чтобы не видно было ее волнения и боли.

– Неужели отпустила бы его невеста одного на службу в княжество? Придумал, наверное, отговорку, чтобы от местных панн отбиваться.

– Всякое может быть… Но на тебя он так смотрел, словно и не желал отбиваться. Как бы то ни было, это ты правильно поступила, что отказалась от его приглашения. Пусть побегает за тобой чуток. Ничто так не возбуждает мужчин, как холодность женщины… – Задумавшись, тетушка умолкла.

Ольшана не знала, что возбуждает мужчин, но вот сама она испытывала странные ощущения. В голове царил сумбур. Десятки разных чувств рвали когтями ее душу. Над головой снова мелькнула огромная тень. Давешняя птица кружила над домом, высматривая что-то ей одной ведомое. Ольшана зябко поежилась. Лишенная тепла ворожейника, она вдруг начала замерзать. Ни плотный плащ, ни мех более не спасали от стужи.

– Не дрожи, вишенка моя. Сейчас прикажу ванну горячую приготовить, потом Вила разотрет тебя маслами – вмиг согреешься.

Ольшана тяжело вздохнула. Ей хотелось побыть одной. И подумать.

– А я с Ашолем поболтаю. Снег нынче рано выпал, атаман новый… Событий столько. Гуляния в этом году такие должны быть, чтобы потом десять лет вспоминали! Может, у тебя какие мысли есть?

– Я подумаю…

– Вот и славно! А теперь быстро в ванную, отогреваться!

Быстро не получилось. Проскользнуть незаметно мимо старосты не удалось. Он изъявил желание поприветствовать Ольшану, и ей пришлось терпеть нелепые комплименты. Пан Ашоль был едва ли не настойчивее своего сына. Не сводил с нее липкого взгляда, все время пытался дотронуться и намекал, что хватит ей сидеть под крылом у тетушки. Ольшана, как могла, отбивалась от странных речей. Неужто еще и староста решил одарить ее своим вниманием?

Тетушка изо всех сил старалась вернуть разговор в нужное русло – обсуждение празднеств, но пан Ашоль упорно возвращался к единственному, что его, похоже, интересовало: сможет ли Ольшана сопровождать его на гулянии. Ответить ему отказом и грубостью тетушка не могла – как-никак, уважаемый в княжестве человек. Одно дело, сына его на место поставить, совсем другое – со старостой в споры вступать. Но и соглашаться не спешила. Ольшана пыталась всевозможными знаками дать ей понять, что идти со старостой не желает, но он никого не слушал.

– Вы, панна, уже не так юны, как остальные девицы. Это я вам ни в укор, ни чтоб оскорбить, вы не подумайте чего!

Ольшана начала терять терпение:

– Я уже подумала.

На лице старосты мелькнуло странное выражение, и на секунду он стал до ужаса похож на пеплицкого аптекаря. Ольшану бросило в дрожь.

– Что такое, Вишенка? Ты так побледнела. – Тетушка закудахтала вокруг нее, как заботливая наседка.

– Промерзла на холоде. Прошу меня простить.

– Иди-иди, душа моя! Слуги должны были вернуться. Я прикажу Виле приготовить ванну.

– Не беспокойтесь, я сама распоряжусь.

Ольшана сорвалась с места, радуясь возможности сбежать от старосты и его пугающих намеков. Не сказав более ни слова, она вылетела из горницы и едва не столкнулась с Вилой.

– Госпожа, с вами все хорошо? – Обеспокоенный взгляд прислужницы подсказал, что выглядит Ольшана и впрямь неважно.

– Замерзла сильно. Приготовь мне ванну.

– Слушаюсь. Через несколько минут будет.

Вила и вправду справилась быстро. Едва одна из служанок доложила, что можно идти, Ольшана поспешила укрыться в просторной купальне. Золотистое сияние свечей, пар и аромат масел успокаивали. Хрупкая юная Нора помогла Ольшане разоблачиться и опуститься в горячую воду. Ее любопытный взгляд прошелся по перстню.

Ольшана поспешила прикрыть кольцо рукой. Странная ревность обуяла душу. Нора красива, молода, невинна. А Ольшана? Тридцать весен прожила, в родном доме хуже служанки была. Опозорена… Невинность силой забрали. Да еще и шлюхой прозвали. Может, и впрямь она такая, раз жаждет атамана? Может, справедливо прозвище, коль едва он появился, она его себе пожелала, а каждую деву теперь соперницей мнит?

– А что, атаман-то новый хорош? – Нора смочила в воде мочалку и принялась тереть Ольшане спину и плечи.

– Хорош… Глаз не отвести. – Вила мечтательно вздохнула и хихикнула. – Настоящий мужик. Правда же, госпожа?

Ольшана постаралась не выдать жуткой ревности:

– Не знаю. Мужик или нет – то Браггарту ведомо.

Обе прислужницы громко рассмеялись.

– Ну какой? Какой он? Расскажите же! – Нора не желала униматься.

Ольшана пожала плечами. Интерес девицы начинал ее раздражать и злить. Вила, должно быть, принявшая ее молчание за поощрение, мечтательно вздохнула:

– От него как будто опасностью веет… Глаза – серые-серые, словно сталь. Но иногда взглянет на тебя, и внутри все полыхать начинает! Как два угля горят. Волосы у него чернее ночи, волнами вьются, так и хочется их потрогать. На боку сабля, а ножны каменьями самоцветными украшены. Кафтан бархатный, с серебряным шитьем. А голос… М-м-м… Точно рокот громовой…

Ольшана сжала зубы. Вила все точно подметила, описала ворожейника, ничего не упустив.

– Он с нашей госпожи глаз не спускал.

– Правда?

Ей показалось, или Нора заметно огорчилась, узнав об этом?

– Да. – Вила принялась расплетать косы Ольшаны. – Смотрел, словно глазами съесть хотел.

Нора приуныла еще больше. Ольшану покоробило пристальное отношение служанки к атаману.

– Он же сам сказал: я похожа на его невесту.

– У него еще и невеста есть? – Нора не смогла сдержать удивления.

– Да… – Вила взяла гребень и начала аккуратно расчесывать влажные пряди. – Правда, непонятно, где она. Приехала ли с ним? И имя у нее такое необычное… Мельца, кажется…

Ольшана вздрогнула.

– Ох, простите, госпожа.

Ольшана сжала зубы и сурово оглядела служанок:

– Много лишнего болтаете. Пусть атаман сам со своей невестой разбирается.

Обе девицы прикусили языки и с удвоенной силой взялись за дело. Ольшана прикрыла глаза, опустила руку под воду и скользнула пальцем по серебряному перстню. Значил ли он для атамана хоть что-то? Или был лишь красивым украшением, которым он хотел задурить ей голову?

Снаружи скрипнула половица, выдергивая Ольшану из дурмана, в который она начала погружаться. Интересно, где он сейчас? Думает ли о ней?

Ольшана чувствовала себя безвольной куклой в руках двух маленьких девочек, которым довелось заполучить игрушку. В душе же свирепствовал ураган. Лютое пламя, которым горели атамановы глаза, огненным вихрем касалось ее души. Как он мог оказаться здесь?! Ворожейник, что служил подле самого короля, который из костлявых ладоней Смерти ее вырвал, приехал в самое далекое княжество? А как же развлечения и объятия красавиц, о коих ей поведал Гирдир? Как же их ласки? Или он и здесь без женского внимания не останется?

Ольшана горько усмехнулась, но вспомнив, что не одна, тут же взяла себя в руки. Конечно, не останется. Вила и Нора вон уже почти влюблены в него. Сколько времени пройдет, прежде чем все местные панны перебывают в его постели? Ольшана зло сжала кулаки. А она, дура, его перстень хранит!

Сурово взглянув на Вилу, она приказала:

– Приготовь растирания!

– Слушаюсь, госпожа.

Нора что-то тихонько напевала себе под нос, не иначе об атамане грезила. Вот и первая желающая согреть постель ворожейника в грядущие холода. Не сказав ни слова, Ольшана накинула на влажное тело халат и затянула пояс. Да что ж с ней такое творится?!

– Госпожа, вы ведь не обсохли еще! Простудиться можете! – Нора суетливо закружила вокруг Ольшаны, подобрав с пола мокрую простыню, которой та обтиралась. – Вы что же, хотите весь праздник в постели с горячкой проваляться? Снадобья-то у Трёйсти не шибко надежные.

Ольшана готова была вцепиться говорливой девице в волосы. Уж она-то наверняка своего шанса не упустит и на гуляния явится во всей красе. Откуда только в ней взялась эта ревность, жестокость?

– Попросите атамана меня вылечить. Думаю, он не откажет вам в просьбе спасти глупую панну.

Оставив служанок в недоумении гадать, чем прогневили госпожу, Ольшана поспешила в свою комнату.

* * *

Огоньки в особняке госпожи Марницкой постепенно гасли. Лютовид притаился в саду, ожидая удобного момента, – когда можно будет проникнуть внутрь. Он видел и пани Углу, и старосту, скользкого типа, который приходил к нему нынче днем. Они что-то бурно обсуждали, забыв про время. Слуги тушили свечи и разжигали камины.

Лютовид присмотрел одно окно. За ним чернела темнота, а створки были прикрыты неплотно. Осторожно прокравшись, он толкнул раму, ухватился руками за подоконник, подтянулся и заскочил в горницу. Подошел к дверям и прислушался. Не было слышно ни звука. Отворив дверь, Лютовид выглянул наружу. В пустом коридоре горела пара свечей, которые больше создавали неясные тени, чем освещали. То, что ему нужно. Стараясь не шуметь, он выскользнул из комнаты. Предстояло найти спальню Мельцы. За все то время, что он шпионил у дома, она не показалась ни в одном окне. Словно испарилась. Но она была реальной! Он видел! Или собственные мечты задурманили голову?

За одной из дверей послышался плеск воды. Лютовид шагнул ближе и заглянул в узкую щель. Было видно совсем немного: влажные волосы, собранные на затылке, да руку, лежащую на бортике ванны. Зашелестела ткань. Служанка поднесла белую простынь, чтобы укрыть госпожу.

Лютовид замер. Даже отсюда он видел, как стекают прозрачные капельки по коже Мельцы. Словно жемчужины, они скатывались с длинных пальцев, оставляя влажные дорожки. Он представлял, будто это пот стекает с ее кожи. Он бы не выпускал ее из постели несколько дней, пока влага их тел не пропитала бы простыни.

Мельца подняла руку к волосам. В дрожащем пламени свечей ее кожа засияла. Казалось, что она покрыта мельчайшей золотой пылью, и от этого сейчас светилась. Лютовид почувствовал, как восстает плоть. Кровь так громко зашумела в голове, что он не расслышал слов Мельцы. Лишь звук ее голоса. Пальцы сжались от желания схватить ее. Ему необходимо было впиться в ее шею зубами, оставить десятки алых укусов по всему телу, а потом вбиться в горячее лоно. Он едва не ворвался внутрь. Половица скрипнула под ногой, выдавая его присутствие, и Лютовид поспешил убраться в тень, но тут же вновь заглянул в купальню.

Мельца встала. От того, что увидел, Лютовиду стало трудно дышать.

Она стояла спиной, но от одного этого вида бедра его непроизвольно рванулись вперед. Он видел каждый выступающий позвонок, и желание поцеловать их сметало все границы. Крошечные ямочки на пояснице манили прикоснуться. Со спины, прямо на округлую попку, стекали ручейки воды. Лютовид завидовал каждому из них. Это он должен был прикасаться к ее коже. Пальцы впились в стену.

Мельца подняла сначала одну ногу и переставила через борт, потом другую, выбираясь из ванны. Вода потекла по бедрам, по расщелине между ягодиц, скапливаясь у лона и капая вниз. Боль в члене стала мучительной. Нескромные фантазии заполонили мозг. Служанка накинула на ее плечи простынь, скрывая свою госпожу от глаз Лютовида. Но ткань тут же облепила влажное тело. Мельца развернулась боком, словно специально искушая своим видом. Лютовид лишь успел разглядеть, как мелькнула грудь. Набухшие соски выделялись, натягивая тонкую материю. Бедра вновь дернулись вперед, словно он мог прямо сейчас ворваться в ее тело, помечая собой. Так легко было вообразить, какая она тесная и влажная. Мельца скинула простынь и натянула на мокрое тело халат. Лютовид едва успел сжать член рукой, чтобы тут же не кончить. Он застонал, представляя вместо своей ладони ее рот.

– Госпожа, вы ведь не обсохли еще! Простудиться можете! Вы что же, хотите весь праздник в постели с горячкой проваляться? Снадобья-то у Трёйсти не шибко надежные.

– Попросите атамана меня вылечить. Думаю, он не откажет вам в просьбе спасти глупую панну.

Лютовид замер. О да… Он позаботится об их госпоже. Мельца направилась прямо к нему, и он едва успел скользнуть в темную нишу. Выглянув из укрытия, Лютовид, как голодный зверь, впился взглядом в свою добычу.

Белый полотняный халат лип к влажному телу, очерчивая каждый изгиб совершенной фигуры. Ему вдруг стало нестерпимо жарко, в горле пересохло. Тонкая материя касалась кожи Мельцы так, как хотел касаться он – прижимаясь вплотную, чтобы пот их тел смешивался, чтобы их запахи сливались в один.

В сопровождении прислужницы Мельца скрылась в комнате. Лютовид шагнул за ними. Остановившись у скромной зеленой двери, он прислушался. Будоражащие душу и разум шорохи раздавались внутри, и ему оставалось лишь гадать, что там происходит. Зазвучали приглушенные голоса:

– Ох, госпожа… Я забыла вишневое масло. Марла должна была его подогреть, а я ей даже не сказала об этом…

– Ничего, я подожду. Ступай.

– Я мигом обернусь, вот увидите! Сама подогрею.

– Хорошо. Только…

– Да, госпожа?

– Добавь сушеного шалфея.

– Зачем?! – В голосе служанки слышалось недоумение. – Листья ведь прилипнут к коже. Потом придется долго их счищать.

– Ничего. – Голос Мельцы звучал отстраненно. Словно… Словно она мечтала о чем-то. – Мне нравится запах.

– Слушаюсь, госпожа. Я сделаю все, как вы велели.

Лютовид отступил в сторону – дверь распахнулась, и из спальни выбежала провинившаяся служанка. Бурча под нос что-то про собственную забывчивость, она пронеслась по коридору и скрылась за поворотом, а притаившийся у стены Лютовид скользнул внутрь.

– Вила?

– Я услужу вместо нее.

Мельца испуганно обернулась. Полы ее халата разошлись в стороны, обнажая грудь и знакомое кольцо, висящее на шнурке. Сохранила… Лютовид задержал дыхание.

– Лютовид? То есть… Пан… Пан Лютовид.

Он ухмыльнулся.

– Можешь не притворяться. Я никому не скажу, что мы знакомы.

Мельца судорожно вздохнула. Грудь приподнялась, соски натянули тонкую, почти прозрачную ткань. Он даже мог разглядеть их цвет – нежно-розовые.

– Когда вернется служанка, заберешь масло и отправишь ее назад. Поняла? – Голос скрипел, как ржавые петли.

Мельца проследила за его взглядом. У нее от смущения покраснели щеки, а руки метнулись к груди. Лютовид дышать перестал: он никогда не забудет этот момент. День ото дня его панна становилась все прекраснее, чтобы мучить его.

– Оставь как есть…

Мельца покорно опустила руки. Половинки халата разошлись еще сильнее. Глядя ей в глаза, Лютовид отстегнул пояс с ножнами и саблей, снял кафтан и закатал рукава рубашки. Мельца закусила губу, и это движение еще сильнее его возбудило. Кровь закипела в венах, помчалась лавой к сердцу. Свечи вспыхнули и потухли, оставив спальню в сумраке.

В дверь постучали, и Мельца метнулась мимо Лютовида, обдав его волной прохладного воздуха. Оставив крошечную щелочку, она выглянула наружу.

– Мне что-то нехорошо стало. Я лягу, пожалуй.

– А как же растирания?

Лютовид подавил желание поджечь девице пятки, чтобы скорее убиралась отсюда.

– Дай мне масло, я… Сама…

– Но вам будет неудобно! Я чем-то провинилась, госпожа? Своей глупой болтовней об атамане? Простите! Я всего лишь…

– Вила, у меня голова болит. На сегодня ты свободна. Ступай!

Мельца захлопнула дверь, повернула ключ в замке и обернулась.

Лютовид вдохнул насыщенный вишневый аромат. Созидатель… Как же он этого ждал!

– Говорили обо мне?

Мельца вскинула голову и с вызовом сверкнула глазами. Но судорожно стиснутые пальцы, которыми она сжимала плошку с маслом, выдавали ее волнение.

– Да.

– И что же?

– Гадали, что приключилось с атамановой невестой.

Лютовид усмехнулся и сделал шаг к Мельце. Она же отступила назад.

– Сбежала от меня моя невеста. Оставила одного страдать.

– Недолго вы, наверное, горевали, пан. Нашли ту, которая утешит?

О чем она толкует? Лютовид нахмурился. Чтобы лучше видеть Мельцу, он призвал на помощь пламя. Сине-зеленые язычки вспыхнули на свечах, озарив спальню нереальным светом.

– Нашел.

Ее лицо изменилось. В нем проступили отчаяние и боль. Совсем как той ночью, когда они виделись в последний раз.

– Так что же вы тут стоите? Идите к ней. А наш дом оставьте.

Лютовид сделал еще один шаг. Что же она удумала? Какую игру затеяла? Посмеяться над ним решила? Злость и желание полыхнули в груди, затмевая разум, сводя с ума. Он старался хоть немного держать себя в руках, но получалось плохо. Кто знал, что окажется бессилен перед чарами панны, которая смотрела на него с таким гневом?

– Ложись!

Во взгляде Мельцы мелькнуло удивление, непонимание.

– Убирайся прочь отсюда. – Ее голос едва слышался, заставлял плоть болезненно пульсировать.

Лютовид подошел вплотную к Мельце, одним движением развязал пояс и стянул с ее плеч халат. Кольцо ударилось о живот.

– Придумывай себе новые имена. Я буду звать тебя любым, каким захочешь. Но не делай вид, что забыла меня.

Его губы почти касались ее губ. Еще чуть-чуть, и он узнает их вкус, получит поцелуй, который ждал еще с Пеплиц, которого сам себя лишил.

– Я пыталась все забыть. – Злость в ее голосе причиняла боль.

– И даже меня?

– Тебя – особенно. – Мельца подалась вперед, глаза наполнились горечью.

Лютовид нагнулся, приблизился к ее рту:

– Я сделаю все, чтобы ты помнила обо мне всегда.

При каждом слове его губы задевали ее. От каждого мимолетного касания он сходил с ума. Не был он больше проклятым атаманом, могучим ворожейником. Все исчезло. Остался лишь мужчина у ног своей панны. Одержимый ею, теряющий разум. Тяжело дыша, он еще раз приказал:

– Ложись.

Отставив плошку с маслом, Мельца медленно опустилась на кровать. Не отрываясь, она смотрела ему в глаза, вновь натянув на плечи халат. Видеть ее, послушно исполняющей его приказы, – лишаться последних крупиц самообладания. Сглотнув, Лютовид прохрипел:

– Сними халат.

Не отводя глаз, Мельца развязала пояс и сбросила тонкую материю с плеч. Лютовид тяжело сглотнул. Ее грудь поднималась и опускалась при каждом вздохе. Женщины красивее он не встречал. Розовые соски набухли и манили поцеловать. Лютовид хотел взять их в рот, попробовать на вкус. Ткань собралась у живота, скрывая тело Мельцы, давая ему возможность ухватиться за ускользающее сознание. Он желал видеть ее обнаженной, в полной своей власти. Но страшился, что может сорваться, быть грубым, причинить ей боль.

– Ложись. На живот.

Мельца послушно выполнила очередной приказ. Лишь ее спина осталась обнаженной, но и этого оказалось достаточно, чтобы кровь в венах закипела. Ему нужно быть в ней. Глубоко. Долго. Сделать это грубо и больно. Но ради нее он постарается совладать с собой. Даже если сгорит в собственном пламени.

Лютовид опустился на кровать и окунул пальцы в теплое масло. Прозрачные капельки упали на шелковистую кожу Мельцы, и она едва заметно вздрогнула. Ладони коснулись нежной шеи. Лютовид едва сдержал стон. Он наклонился и прикусил мочку ее уха, тут же отпустил и легонько лизнул. Он чувствовал, как дрожит Мельца, ощущал ее тепло. Возможно, она воплощенная в плоть и кровь фантазия. Созидатель решил сжалиться над ним и послал женщину, о которой он не осмеливался даже мечтать. Или же она послана в наказание за все то, что он когда-то совершил. И за то, что желал бы совершить. С ней. В голове не осталось никаких мыслей, кроме порочных картин их удовольствия. Шершавые ладони, привыкшие к оружию, скользили по гладкой коже, покрытой едва заметными шрамами. Что она пережила, пока его не было рядом? Сколько боли испытала? Больше он не оставит ее, не отпустит. Будет подле всегда. Даже когда истечет год, отмеренный Смертью. Призраком станет следовать за Мельцей. Оберегать ото всех.

Лютовид снова смочил пальцы в масле. Мельца тихо застонала, когда его ладони опустились на поясницу, вычерчивая узоры, надавливая. Голову окутал дурман возбуждения. В нем не было места ни чистоте, ни скромности. Только страсть и одержимость. Ею…

Он хотел быть привязанным к Мельце, пришитым грубой прочной нитью. Руки задрожали, когда он потянул ткань вниз, оголяя округлые ягодицы. От масла ее кожа заблестела. Сжав скользкой ладонью попку, он навис над Мельцей, легко поцеловал уголок губ.

– Больше никто не посмеет к тебе прикоснуться, кроме меня.

Он сдвинулся вниз, развел в стороны упругие полушария и скользнул языком по расщелине. Мельца громко застонала и приподнялась. Волна волос накрыла спину, пряди прилипли к маслу. Лютовид едва не кончил. Одно это зрелище довело его до агонии.

Мельца вдруг резко отстранилась от него и перевернулась на спину.

– А кто касался тебя все это время?

Неужто она думала о нем именно так?! Лютовид резко развел ноги Мельцы в стороны, нависнув над ней. В ее глазах сплелись возбуждение и обида. Он прогонит из ее головы глупые мысли. Если раньше не сгорит.

Покрытыми ароматным маслом пальцами Лютовид накрыл грудь Мельцы, зажав между пальцев набухший сосок. Наклонившись, он взял в рот другой, тихо зарычав от невероятного вкуса. Ее аромат дурманил голову. А вкус… Подчинял. Легко прикусив основание соска, Лютовид надавил языком на вершинку, а затем с силой всосал. Она была восхитительна… Бедра Мельцы прижались к его бедрам, пальцы запутались в волосах. Сжав пальцами второй сосок, Лютовид потянул его вверх. Мельца едва слышно вскрикнула, откинув голову назад. Ее стоны были иглами, вонзавшимися в его тело. Еще чуть-чуть, и он кончит прямо в штаны, как мальчишка. Наплевать! С ней невозможно контролировать себя.

Лютовид отстранился и взглянул на Мельцу. Она ответила затуманенным взглядом. Он снова коснулся пальцами соска, обхватил твердую вершинку и нежно покрутил из стороны в сторону. Мельца закусила губу.

– Меня никто не касался. – Его голос – хриплый невнятный скрежет – заставил пламя свечей полыхнуть вновь. Ярким синим огнем.

Мельца несмело коснулась его руки, обхватила запястье и потянула к своей груди:

– Сделай так еще раз.

Ее соски покраснели и набухли. От их вида член начал болезненно пульсировать.

Лютовид снова сжал сосок и нежно оттянул. Мельца согнула ноги в коленях. Ведала ли она о том, что приглашала его опуститься ниже? Дотронуться там, где он мечтал? Лютовид спустился к ее бедрам и медленно нагнулся. Он накрыл ладонью бархатистый живот Мельцы. От душистого масла кожа заблестела, засияла золотом. Темный треугольник волос манил. Лютовид представил, как кончает и капли спермы оказываются на ее волосках. Мельца же опускает руку и собирает их, чтобы попробовать на вкус. Совсем обезумев, он коснулся пальцем набухших складок. Чем шире он раздвигал ее ноги, тем больше раскрывались малые губы. Он хотел… Мучился желанием довести ее до предела. Заставить ее течь, сделать настолько мокрой, чтобы влага пропитала простыни. Это будет безумием.

Лютовид взглянул на розовую плоть, наклонился и лизнул. Ее вкус подчинил его волю, сломил… Не в силах больше сопротивляться жажде, он прижался губами к влажной плоти, вдохнул ее запах, языком прошел снизу вверх, остановившись на клиторе. Он хотел знать, что ей нравится и как… Мельца снова застонала, приподняла бедра. Дыша ее ароматом, Лютовид перестал сдерживаться. Прижав бедра к постели, чтобы не сорваться, он углубился языком в узкое лоно, собирая шелковистую влагу. Губами сжимал нежные складки, посасывал, насыщался ее вкусом, без которого теперь не сможет жить.

Кожа Мельцы покрылась испариной, капельки пота стекали по ней, оставляя тонкие дорожки. Лютовид протянул руку и снова сжал твердый сосок, желая вырвать из ее груди громкие стоны. Мельца ответила едва слышным хриплым вскриком, от которого давление в члене едва не лишило его дыхания. Медленно он вошел двумя пальцами в тесное лоно, раздвинул их в стороны, вводя глубже. Языком коснулся клитора. Мельца впилась пальцами в его волосы, прижалась лоном к губам, пытаясь свести ноги. Но Лютовид не дал этого сделать, лишь резче задвигал пальцами. По ее телу прошла судорога, бедра приподнялись над кроватью. Дрожь ее тела перекинулась и на Лютовида. Он не мог отвести глаз от Мельцы, от того, как она хватала ртом воздух и сжимала в кулаках простыни. Он облизывал губы, боясь потерять даже капельку ее вкуса, вдыхал сумасшедший аромат.

– Я с ума сходил без твоего запаха. Собирал повсюду вишню, давил и вдыхал… Будто ты рядом…

Возбуждение рвалось наружу, резало кожу. Пальцы Мельцы вновь путались в его волосах, затуманенный взгляд таинственно мерцал. Как завороженный, Лютовид следил за каждым ее движением. Она приоткрыла губы, облизала их и попросила:

– Войди в меня.

Лютовид снова вжал бедра в кровать, лишь бы не кончить от этих слов. Он потянулся к шнуркам штанов, и тут дверь задрожала от громкого стука. Приглушенный голос ударил по ушам, словно молот:

– Вишенка моя! У тебя все хорошо? Открой! Я слышала, как ты кричала. Опять кошмар?

Мельца резко села и оттолкнула Лютовида. Едва сдерживаемое возбуждение доставляло неимоверную боль. Неловко натягивая халат на влажное тело, она пыталась встать и тихо шептала:

– Уходи, скорее.

Лютовид не мог даже пошевелиться. Ему нужно было оказаться в ней! Глубоко и резко. Чтобы обоим было мучительно больно и сладко.

– Уходи же!..

– Вишенка, ты слышишь? Открой мне!

Стук стал громче.

Пошатнувшись, Мельца бросилась к окну и распахнула створки. Она тоже едва стояла на ногах, и Лютовид ощутил удовлетворение, что смог довести ее до такого. Да пусть его уже обнаружит сердобольная тетушка! Пусть всем станет известно, куда он пробрался ночью. Тогда Мельца точно будет его. Она схватила его за плечо и безуспешно потянула. Даже от мимолетного касания, через ткань, бросило в жар.

– Иди, прошу…

Лютовид взглянул в ее лицо. Прекрасная панна. Его панна. Он впился в нее грубым, болезненным поцелуем, кусая нежные губы, втягивая в свой рот.

– Ты все равно будешь моей.

Мельца еще больше покраснела.

– Свечи…

Лютовид непонимающе взглянул на нее, коснулся запутанных волос, не в силах удержаться.

– Сделай свечи прежними.

Только сейчас он понял, что сила вырвалась из-под его власти. Сине-зеленое пламя ласкало десяток свечей. Забрав свою ворожбу, он уступил место обычному огню.

– Уходи, пожалуйста…

Лютовид провел пальцем по припухшим губам, произносившим слова, которые он не желал слышать. Вдруг Мельца несмело коснулась языком его пальца и обхватила губами. Лютовид застонал.

– Вишенка! Отвори! – Дверь затряслась под новыми ударами.

Мельца отступила и подтолкнула его к окну.

Молча он взобрался на подоконник и выпрыгнул в морозную тьму ночи.

* * *

Едва держась на ногах, Ольшана отворила дверь. На пороге маячила взволнованная тетушка.

– Почему так долго не открывала? Зачем заперлась? – Взгляд пани буквально ощупал Ольшану с ног до головы. – Великий Созидатель! Да ты вся горишь! Тебя лихорадит?

Ольшана поежилась. Ей едва хватало сил на то, чтобы стоять прямо и не упасть на пол. Тело до сих пор пронизывала дрожь невероятных ощущений. Прикосновение тонкой ткани к коже было невыносимо. Трение раздражало возбужденные соски, а между ног мучительно ныло. Казалось, что она все еще ощущает губы ворожейника на своей плоти.

– А окно зачем распахнула? Простудишься ведь с таким-то жаром!

Пани Угла посмотрела Ольшане за спину. Сначала ее брови нахмурились, потом удивленно поползли вверх. Но что бы ни удивило тетушку, она быстро взяла себя в руки. Ольшана заставила себя не двигаться. Она лишь молилась Созидателю, чтобы атаман ушел.

– Со мной все хорошо, тетушка. Просто… задремала… Плохой сон приснился.

Пани Угла задумчиво покивала головой:

– Приказать заварить чаю ромашкового?

Ольшана подавила стон отчаяния:

– Не стоит. Благодарю за вашу заботу.

– Ну ладно-ладно. Ложись спать, Вишенка. Утро вечера мудренее.

– Пусть Ночь пошлет вам ясные сны, тетушка.

Пани Угла досадливо махнула рукой:

– Все, что посылает мне Ночь, – ноющие кости да храп!

Грациозно развернувшись, она отправилась в свои покои, а Ольшана быстро закрыла дверь и огляделась. В комнате было пусто. Холодный ветер трепал занавески и полог кровати, заставлял пламя свечей боязливо колыхаться. Вот-вот погаснет. Не то что ворожейный огонь! Ольшана привалилась спиной к двери. Ноги не держали, и она сползла прямо на пол. Через все тело прошла дрожь. Великий Созидатель… Что она творит?.. Ольшана прикрыла глаза, вспоминая поцелуи Лютовида, его прикосновения, слова. Еще бы чуть-чуть, и он вошел бы в нее, наполнил собой, испепелив жуткую пустоту, что терзает ее душу, стерев гадкие воспоминания об аптекаре, о мучениях в Пеплицах. Она распахнула глаза, вновь ощутив себя Мельцей, жалкой и беспомощной. Панна Ольшана была другой – красивой, смелой, ко всему равнодушной, холодной. В ее жизни все было идеально: прически, украшения, наряды. В ней не было места лихому ворожейнику, Проклятому атаману, с колдовским взглядом и горячими руками. А вот панна Мельца сходила по нему с ума. Сгорала в его объятиях и готова была простить все, за возможность лишь быть подле него.

Так кто же она? Холодная Ольшана или до безумия влюбленная Мельца? От ветра оконная створка ударилась о стену, испуганно заметалось пламя, и глаза сами собой распахнулись. Оранжевый блик пробежал по самоцветам в рукояти сабли. Лютовид забыл свое оружие! Пояс с ножнами и расшитый серебром кафтан лежали в кресле так, словно тут им самое место. А вдруг тетушка увидела? Да и все равно. Пусть гонит пропащую девку из дому, пусть смеются над ней все. А она без него теперь не может… Все же она – Мельца, слабая, ради атамана на все готовая…

Встав с пола, Мельца взяла в руки черный кафтан, прижала к груди, вдохнула знакомый аромат. Шалфей, кожа и кедровая смола. Запах свободы, смелости. Кажется, одеяние до сих пор хранило тепло Лютовида. Закутавшись в материю, Мельца легла в кровать, на смятые их телами простыни. Долго ли он пробудет здесь? Быстро ли натешится влюбленной панной? Кабы знала она ответы, поступила бы иначе? Мельца вдохнула аромат шалфея и живицы, потерлась щекой о мягкий бархат. Нет.