Глава 19

— Ну как, поговорил с ней? — спрашивает мама тем же вечером и я, едва успевший остыть, снова начинаю злиться.

— Поговорил, — не без сарказма отвечаю матери. — И оказался облит словесными помоями.

— Что? Почему? Может ты неправильно выразил свои мысли? — озабоченно хмурится она.

— Все я понятно объяснил. Просто у кого-то слишком высокое мнение о себе.

— Может я сама…

— Нет! — обрываю ее, зная, что она предложит поговорить с Самирой за меня. — Мы сами разберемся, не вмешивайся, пожалуйста.

Она глубоко вздыхает и слегка качает головой.

— Вы меня скоро с ума сведете! Я ничего ей не скажу, но ты должен пообещать, что не будешь грубить, а то знаю я тебя. Мира — девочка чувствительная.

Я скептически хмыкаю на это утверждение. Да уж, ну просто нежный цветочек!

До сих пор злость берет, стоит только вспомнить наш разговор. Я ехал сюда с большим энтузиазмом, предвкушал нашу встречу, а в итоге меня жестко спустили с небес на землю. Да Самира словно с цепи сорвалась, повесила на меня всех собак, словно я ей не честный брак предложил, а стать моей любовницей. Высокомерная стерва!

— Я знаю, как разговаривать с женщинами, мама. Даже с такими невыносимыми, как твоя чувствительная Мира.

— Мне кажется, в последние дни ее что-то беспокоило, может она просто была не в настроении и сорвалась на тебе, — пытается оправдать ее мама.

Я уже и не пытаюсь с ней спорить. Все равно она всегда считает, что эта пигалица права, а я виноват просто потому, что я мужчина. Меня это даже больше не задевает. Допив чай, ухожу в гостиную, где сидит моя головная боль, улыбаясь чему-то в своем телефоне.

Черт побери, ну почему она так на меня действует!?

Я ведь раньше не замечал ее красоту, не замирал, как полоумный, тупо пялясь на нее и не был готов забыть все ее едкие слова, потому что мне тогда не туманило мозг желание просто подойти к ней и прикоснуться.

— Я не экспонат в музее, чтобы на меня пялиться или пытаешься убить взглядом? — с сарказмом спрашивает нахалка, не поднимая на меня взгляд и продолжая смотреть в телефон.

Я не хочу отвечать на эти колкости. Уже знаю, к чему это приводит. Поэтому решаю сменить тактику и смутить ее. Пусть знает, что у меня есть козыри в рукаве и, чтобы заставить ее замолкнуть мне необязательно быть грубым и прибегать к оскорблениям. Достаточно того, что Самира настолько довела меня днем, что я вообще перестал фильтровать свою речь и сказал много того, за что испытываю чувство вины. Она, конечно, не права, но зачем я опустился до ее уровня? Самира будит худшее во мне и я просто идиот, если даже это не останавливает меня от желания сделать ее своей.

— Просто приглядываюсь к тебе, ведь раньше я не замечал, что даже в этих своих балахонах ты умудряешься оставаться такой красивой.

Ее пораженный взгляд и краснеющие щеки становятся моей наградой. Я не могу сдержать ухмылку, когда она возмущенно вздыхает, явно не в силах подобрать ответ.

— Серьезно, Мурад? И это твои методы подката? — наконец, находит слова язва.

— Зачем мне подкатывать к собственной жене? — подходя к ней, сажусь рядом на диван, забрасывая руку на спинку так, что при желании с легкостью смогу обнять ее за плечи, хоть и не делаю этого. — Ты и так на крючке.

— В какие игры ты играешь? — прищурившись, спрашивает девушка, отодвигаясь от меня. — Слушай, я говорила совершенно серьезно, когда…

— Я тоже был серьезен, Самира. У меня нет возможности брать длинные выходные, так что обратно нужно лететь уже через два дня. Мама и Амир летят со мной, она уже согласилась переехать, раз уж я решил забрать своего сына с собой. Что же касается тебя, то решай. Если не едешь с нами, можешь возвращаться к своему отцу. Я приеду и при свидетелях дам тебе развод.

— Ты такой мерзавец, — со слезами на глазах шипит она, вскакивая на ноги. — Ненавижу тебя!

— Сильно сомневаюсь, — пожимаю плечами, хотя уверенности в том, что она не лжет у меня нет. Мне могло показаться, что наше влечение взаимное. Может, я просто принял желаемое за действительное. — И не говори, что я не дал тебе выбора. Сейчас тебе кажется, что ты не сможешь без Амира и мамы, но если ты откажешься и останешься здесь, то со временем привыкнешь. Ты молодая девушка, Самира. Ничто не мешает тебе выйти замуж и завести собственную семью, созваниваясь с мамой, как с одной из своих родственниц, и изредка видясь с ней и Амиром, когда они будут приезжать. Правда, сомневаюсь, что тебе будет до них, если появятся свои дети и дом.

— Пошел ты знаешь куда? Не смей обезличивать мои чувства! Ты прекрасно знаешь, что этот твой выбор на самом деле ультиматум. Либо сделаешь по моему, либо валишь из нашей жизни.

— Ты вообще соображаешь? — не могу сдержать накатывающее раздражение, снова поддаваясь эмоциям. — Ты не мать Амира и не дочь мамы, ты няня и сиделка! Наемный персонал! Ты серьезно думала, что я отдам тебе своего сына на пожизненное воспитание, видясь с ним раз в несколько месяцев? Это с самого начала была временная мера. Какого черта ты теперь обвиняешь меня во всех грехах, словно я отнимаю у тебя твое? Это моя семья, Самира! И раз ты больше не хочешь быть ее частью, я прошу тебя уйти. Потому что твои услуги больше не нужны.

Мне кажется, до нее, наконец-то, доходит, потому что Самира смотрит на меня, словно громом пораженная. По ее щекам текут слезы, которые она растерянно вытирает, прежде чем нахмуриться и бросив на меня последний размытый взгляд, убежать в спальню.

Вот и поговорили, блин!

* * *

Я никак не могу перестать плакать. Какими бы обидными не были слова Мурада, я понимаю, что он прав в том, что это его семья, а не моя. И даже если я смогу жить, видя маму несколько раз в год, как одну из своих родственниц, разве я смогу просто взять и привыкнуть к жизни без пельмешка? Зная, что он забыл меня, что другая женщина стала его матерью.

Амир — мой малыш. Хоть я всегда жестко осекала любой намек на слово мама, в душе я всегда считала его своим. Но смогу ли я принять совместную жизнь с Мурадом, лишь бы быть рядом со своим мальчиком?

Я испытываю огромное искушение согласиться. Это было бы легко. И я знаю, что это обусловлено тем, что на самом деле Мурад не неприятен мне. Чисто физически он кажется невероятно привлекательным, но на одной физиологии невозможно построить брак. Рано или поздно последует развод, а это то, что я не смогу принять. Потому что Амир при любом раскладе останется с отцом, а не со мной. Может, если я отпущу его сейчас, мне будет легче, чем через несколько лет.

Малыш, словно чувствуя мое состояние, просыпается два раза посреди ночи, капризничая и плача, пока я не беру его к себе в кровать, прижимая к своей груди и тихонько покачивая. Пельмеш сосет свои пальцы, вцепившись свободной ручкой в ткань моей пижамы, и постепенно успокаивается, а я смотрю на его красивое личико и слезы сами текут из глаз, ведь я уже приняла решение, что его матерью будет другая женщина, а не я.

Утром, проснувшись из-за копошения Амирчика рядом с собой, я открываю глаза и сразу же вижу, как на лице пельмешка расплывается счастливая улыбка, пока его темные глазки внимательно следят за мной, а пухленькие ручки и ножки бесконтрольно дрыгаются в воздухе от возбуждения. Этот взгляд маленького человека убивает меня без ножа и в тот момент, захлебываясь в накативших рыданиях, я понимаю, что просто не смогу жить без него.

Амир — мой ребенок.

Если для сохранения нашей семьи мне придется спать с его отцом, то так тому и быть.

В конце концов, Мурад ведь не в рабство меня берет, я могу и отказать, могу ставить условия, так что все не так страшно. Это будет самый обычный брак. С невыносимым и узколобым человеком, но зато хотя бы молодым и красивым, а еще, слишком занятым, чтобы докучать мне в течение дня.

А любовь…

Это все детские сказки, пора бы уже повзрослеть и трезво начать смотреть на вещи.

— Сейчас я тебя покормлю, сладусик, — вытерев слезы, громко чмокаю пельмешка в мягкую щечку. — Но сначала умываться, да? Пойдем мыть попку.

Подхватываю ребенка на руки и несу в ванную, с облегчением замечая, что постель в гостиной уже убрана и Мурада на диване не наблюдается.

После водных процедур, одеваю Амирчика, потом одеваюсь сама и иду с ним на кухню, чтобы приготовить смесь малышу. Мы уже ввели прикорм, но по утрам и перед сном ночью он предпочитает бутылочку.

— Доброе утро, мама, — здороваюсь с завтракающей мамой.

— Доброе утро, Мира. Давай сюда этого хулигана, бабушка даст ему немного погрызть гренку.

Я передаю ребенка в ее руки и быстро готовлю смесь, потому что, как и ожидалось, недоуменно морщась, пельмешек бросает гренку на пол, лишь один раз пососав ее и, видимо, не удовлетворившись вкусом.

— Дай сюда смесь, я сама покормлю. Лучше позавтракай, пока горячее, я уже наелась, — говорит мама, пресекая мою попытку взять у нее Амира.

Я отдаю ей бутылочку и налив себе кофе, сажусь за стол. Аппетит неожиданно поднялся, хотя еще с момента пробуждения мне ничего не хотелось и жизнь казалась серой и безрадостной.

— Почему ты плакала? — спрашивает меня мама, отчего кусок едва не застревает в горле.

Наверное, мое опухшее лицо не спасла пудра, которую я нанесла впопыхах.

— Просто так, — пожимаю плечами. — Накатило.

Она тяжело вздыхает, глядя на меня с раскаянием, хотя ей-то не в чем себя винить.

— Значит, мой сын тебя довел. Так и знала, что в очередной раз поссоритесь! Ну что за дурака я родила, раз он не может даже предложение девушке нормально сделать?

Я не могу сдержать смешок от ее формулировки. Предложение? Да это был самый настоящий ультиматум!

— Ничего, я его еще перевоспитаю, — отвечаю с легкостью, которую на самом деле не испытываю, но это действует на маму так, как я и хотела.

— Так ты согласна?! — взволнованно спрашивает она, не замечая, что у пельмешка изо рта выскользнула соска из-за ее энтузиазма, о чем он сразу же напоминает недовольным воплем. Маленький лентяй прекрасно умеет сам держать бутылочку, но не делает этого, заставляя себя кормить. Мама быстро возвращает соску на место и снова смотрит на меня.

— Согласна, куда я денусь, — смущенно пожимаю плечами, потому что ужасно неловко обсуждать с мамой то, что мы с ее сыном решили жить вместе со всеми вытекающими.

— Ох, я очень рада Мира! Уверена, ты не пожалеешь о своем решении! Мурад хоть и не очень хорошо понимает женщин, но он порядочный и я знаю, что он не обидит тебя.

«Он уже не раз обижал меня», — хочется сказать мне, но я молчу. Не хочу, чтобы она была замешана в наших конфликтах.

Мама весь день словно летает от счастья, а вечером, когда возвращается Мурад, бесхитростно спрашивает его, сколько у нас времени на сборы.

— Сборы? — удивленно приподнимает он брови, а потом смотрит на меня, видимо понимая, откуда ветер дует, и я заставляю себя согласно кивнуть, отчего по его лицу пробегает облегчение.

Я рада, что не пришлось говорить Мураду о том, что согласна быть его женой, и он понял это таким вот образом. Кажется таким унизительным говорить ему это лично, словно я сдалась и уступила! И лучше бы ему не начать расспрашивать меня, когда мамы не будет рядом, потому что сохранять вежливость я едва ли смогу.

— Ну да, надо же еще решить, что мы с собой заберем, — продолжает мама.

— Бери только одежду, — не отводя от меня взгляда, говорит он ей, и я чувствую желание опустить глаза, потому что его напряженный взгляд словно пытается проникнуть в мой мозг и прочитать мысли. — Ту, которую реально носишь, а не все содержимое своего шкафа. Самира, тебя тоже касается. Не нужно тащить в Москву все, что есть в доме. Там тоже есть магазины и дефицита в товарах нет.

— А вот это уже не твоего ума дело! — возмущается мама. — Мне нужны мои чугунные сковородки. Таких сейчас не продают, я их еще во времена СССР покупала и готовить буду только в них! А вот Мира свои навороченные штучки действительно может оставить, они же везде продаются.

Я едва не стону от отчаяния, думая о ее сковородках. Сколько посуды я купила в этот дом, а мама все никак не соглашается избавиться от старья! Ведь в посуде, созданной по новым технологиям, даже вкус еды получается лучше, не говоря уже о ее удобстве и практичности.

— Придется отсылать посылкой, — зная, что ее не переспорить, тяжело вздыхает Мурад. — Ладно, собери все, что нельзя провозить в чемодане, и я отправлю это через службу доставки. Только, пожалуйста, бери только реально необходимые вещи, без которых не сможешь обойтись!

— Я и так собиралась! — возмущается мама, а потом, весь остаток дня у нас уходит на сортировку вещей и это служит отличным поводом не пересекаться с Мурадом, которого мы приставили к пельмешку, нянчиться с ним, пока сами заняты работой.

И даже на следующий день мы настолько заняты, что нет ни единой возможности поговорить до тех самых пор, пока мы все не вылетаем в Москву и не оказываемся один на один в его спальне, в которую он самовольно отнес мой чемодан.