Глава 46. Тени сомнений

Поместье встретило нас тишиной и покоем после шумной столицы. Снег укрывал сад белым одеялом, деревья стояли в серебряном инее, и всё казалось таким знакомым и надёжным. Но для меня теперь даже родные стены выглядели иначе — словно декорации в театре, где разыгрывается пьеса, смысл которой мне неизвестен.

Слова Виктории не оставляли меня. Они звучали в голове снова и снова, отравляя каждую минуту: «Он поклялся, что накажет тебя… Сделать вид, что проникся к тебе чувствами, чтобы потом нанести последний удар… Он вернётся ко мне, как только избавится от тебя».

Я старалась отогнать эти мысли, убеждая себя, что всё это ложь, что Виктория просто хотела посеять раздор между нами. Но сомнения, однажды поселившись в сердце, пускали корни всё глубже.

В первые дни после возвращения всё казалось нормальным. Родерик был внимателен и нежен, как и прежде. Он читал Софи перед сном, помогал мне разбираться в управлении поместьем, и даже предложил весной расширить оранжерею, о чём я давно мечтала.

— Ты выглядишь встревоженной, — сказал он однажды вечером, когда мы сидели у камина. — Что-то случилось?

— Нет, просто день был длинным, я немного устала, — солгала я, не в силах смотреть ему в глаза.

Он взял мою руку и поцеловал кончики пальцев — жест, который раньше заставлял меня трепетать от счастья. Теперь же я невольно задавалась вопросом: искренен ли он? Или это часть его игры?

Постепенно я начала замечать новые детали его поведения. Родерик всё чаще отлучался из дома, иногда на несколько дней. Он получал письма, которые читал в уединении. Порой к нему приходили какие-то люди, с которым он запирался в кабинете.

— Куда ты уезжаешь так часто? — спросила я после того, как он объявил об очередной поездке.

— Деловые встречи, дорогая, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Скоро начинается сезон интенсивных морских поставок, и мне нужно уделить бизнесу больше времени.

Это звучало разумно, но почему тогда раньше, до нашей поездки в столицу, он значительно реже покидал поместье? И почему эти «деловые встречи» всегда были окружены такой секретностью?

Дни шли, и я всё глубже погружалась в пучину сомнений. Я начала вести своеобразный дневник его отлучек, отмечая даты и продолжительность. Я прислушивалась к каждому слову, анализировала каждый жест, пытаясь найти доказательства его искренности или лжи. Это превращалось в наваждение.

Однажды в начале февраля, когда я шла по коридору к комнате Софи, чтобы пожелать ей спокойной ночи, я увидела, как из неё выходит Родерик. Он улыбнулся мне и быстро прошел мимо, сказав, что ему нужно разобрать накопившуюся корреспонденцию.

Через мгновение из комнаты вышла миссис Харрис, держа в руках сложенный листок бумаги.

— Его светлость обронил это, когда выходил, — сказала она, показывая мне листок. — Я хотела вернуть.

— Я сама отдам, — предложила я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

Миссис Харрис кивнула и удалилась. Я стояла в коридоре, сжимая в руке сложенный листок. Что-то внутри — тревожное предчувствие или просто болезненное любопытство — заставило меня развернуть его.

Красивым витиеватым почерком было написано: «Спасибо за вчерашний вечер, ты был таким нежным».

Я перечитала эти слова несколько раз, не веря своим глазам. Земля ушла у меня из-под ног, и я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Коридор поплыл перед глазами, а в ушах зазвенело.

Кто написал это? Кому Родерик показывал свою нежность «вчерашним вечером», когда якобы был на деловой встрече? Виктории?

Я сложила листок и машинально спрятала его в кармане платья. Затем, собрав все силы, вошла к Софи, как ни в чём не бывало пожелала ей спокойной ночи и даже прочитала сказку. Но внутри меня всё переворачивалось от боли и унижения.

С того дня всё изменилось. Каждый взгляд Родерика, каждое его прикосновение вызывали во мне смесь боли и отвращения. Его комплименты звучали как насмешка, его нежность казалась фальшивой. Я старалась скрывать свои чувства, продолжала играть роль счастливой жены, но внутри бушевала буря.

Я начала избегать его общества, находя предлоги, чтобы не оставаться наедине. Говорила, что у меня болит голова, что я устала, что мне нужно заняться хозяйством. Он, казалось, не замечал перемены или делал вид, что не замечает.

Однажды вечером, когда мы сидели за ужином, он накрыл мою руку своей и спросил:

— Что происходит, Розали? Ты словно отдаляешься от меня.

Я подняла глаза и встретила его взгляд — внимательный, обеспокоенный. На мгновение мне показалось, что я вижу в нём искреннюю заботу, и я почти решилась всё рассказать. Показать записку, спросить о Виктории, потребовать правды.

Но что, если Виктория была права? Что, если всё это — часть его плана? Что, если он только и ждёт, чтобы я выдала свои подозрения, и тогда он сможет использовать это против меня? Я вспомнила истории о женах, объявленных сумасшедшими за «навязчивые идеи» и «беспочвенную ревность». В высшем обществе такое случалось нередко — муж, желающий избавиться от жены, но не имеющий законных оснований для развода, просто объявлял её душевнобольной.

Холодный ужас охватил меня при мысли о том, что Родерик мог бы поступить так же. Мои подозрения, мои страхи — всё это легко можно было представить как признаки женского помешательства. И тогда вместо монастыря святой Евфимии меня ждал бы приют для умалишённых — судьба куда более страшная. Никаких судебных процессов, никаких объяснений — просто подпись врача на бумаге, и женщина исчезала из общества навсегда.

Я читала о таких случаях — о женах, запертых в частных лечебницах по прихоти мужей, лишённых свободы и голоса. Без союзников, без защитников, без права обжаловать решение. Закон был на стороне мужчин, особенно таких влиятельных, как Родерик.

— Ничего, — солгала я, выдавливая улыбку. — Просто много думаю о весне, о том, что нужно будет сделать в саду.

Он смотрел на меня ещё мгновение, словно пытаясь прочесть мои мысли, затем кивнул и вернулся к ужину. Но я заметила, как напряглись его плечи, как сжались губы. Он знал, что я лгу.

Так мы и жили — в странном танце притворства и недомолвок. Я не знала, что делать дальше. С одной стороны, мне хотелось поговорить начистоту, выложить все карты на стол и узнать правду, какой бы горькой она ни была. С другой — я боялась услышать эту правду, боялась, что она разрушит последние остатки моей надежды.

А может быть, я просто боялась потерять его. Несмотря на все сомнения, на боль и страх, я всё ещё любила Родерика. И эта любовь делала меня слабой и уязвимой.

Каждую ночь, лёжа без сна рядом с ним, я задавалась одним и тем же вопросом: что хуже — жить в неведении или узнать правду, которая может всё разрушить?

И не находила ответа.