Глава 13. Неженка
Под козырьком в пятне жёлтого света спиной ко мне стоит хищник. Он в классике — строгий чёрный костюм и такого же цвета рубашка. На вид расслаблен, но высоковольтное напряжение, скрытое под сидящим без единой морщинки пиджаком, расходящимся полем покалывает даже отсюда. Сила с энергией завораживают.
Забыв обо всём, любуюсь ровной линией мощных плеч, талией, литыми бёдрами. С таким ростом он мог бы смотреться громоздким, если б не пластика хищника в движениях.
Достаёт из кармана сигареты, задумчиво рассматривая пачку. Курит? За три месяца в моём присутствии — ни разу, даже запаха не было… Колдует с огнём, прикрывая широкой ладонью от ветра, прикуривает и, глубоко затянувшись, выдыхает сизое облако в тёмное небо.
Лёгкий поворот головы, и я вижу щетину, которой несколько дней. Ямочка на щеке, смягчавшая его жёсткость, не видна. А ещё короче и по-иному подстрижен. Такой, каким увидела первый раз в клубе. Он будто вышагнул из своей жизни в нашу историю, и теперь вернулся. Словно и не было ничего… Но ведь было!
Беру телефон и замёрзшими пальцами жму вызов. Хочу издали посмотреть на реакцию…
Её нет. Звонки идут, а Илья спокойно стоит на крыльце, гипнотизируя огонёк сигареты. Не курит, просто наблюдает, как тлеет, сбивая пепел.
Звоню снова — ноль.
Отключил звук, чтобы никто не мешал? Так погружен в размышления, что не обращает внимания даже на долетающие капли дождя. Подойти?
Сердце заходится в панике. Вдыхаю холодный воздух до головокружения и, резко выдохнув, делаю шаг… но замираю.
На крыльцо в сером мерцающем платье выходит невысокая брюнетка. Пальчики с острыми алыми когтями, пробежавшись по рукаву мужского пиджака, вытягивают из крупной ладони сигарету.
Глядя в глаза хищнику, женщина обхватывает её губами цвета ногтей, и затягивается, медленно выпуская дым. Она красивая и, наверное, очень нравится мужчинам. Илье в их числе, потому что он не сопротивляется, когда женская ладонь опускается ему на грудь.
Они явно знакомы. Близко. Пространство между ними пропитано чем-то глубоко интимным.
Любовница? Бывшая или…
Смотрю во все глаза, понимая, как ему это идёт — небритость, костюм, брюнетка… Даже дымящаяся сигарета в длинных пальцах органична — отражение его внутреннего пламени…
Хищник именно такой — великолепный и опасный одиночка, позволяющий иногда кому-нибудь приблизиться к себе.
А на даче, на берегу в себя меня прятал и грел совсем другой человек. Кажется, мы с ним больше не увидимся.
Илья ведёт подбородком в сторону входа, и в прозрачные двери-витрины видно, как они направляются не в общий зал, где идёт торжество, а на второй этаж, в гостиничные номера… Боже.
Глаза жгут закипающие слёзы, но не могу перестать смотреть. Это какой-то дурной сон, не иначе.
Снова набираю Илью, он ведь обещал, что не будет с другими, пока мы вместе. И я наивно верю. То есть верила, так как через минуту за ними наверх следует Андрей. Улыбается, скачет через ступеньку, довольный…
Ясно. Они снова играют в одной команде…
Ноги подкашиваются от слабости, горячие слёзы густо катятся, смешиваясь на щеках с ледяным дождём.
Иди домой, Снежана, вы с Ильёй официально закончились. Без объяснений. Пропадать он умеет отлично, я помню.
Активирую экран телефона вызвать такси, но вместо этого, не понимая, зачем, не зная, что сказать и удивляя саму себя, набираю Андрея. Опомнившись, давлю отбой, но пальцы окоченели — экран не реагирует!
— Снежик? — доносится обескураженный возглас Андрея из трубки. Глупо молчать…
— Я…
— Необычайно рад слышать тебя, красавица, — в хорошем настроении человек и судя по дикции, не очень трезв, — только не говори Илу, что я тебя так назвал, иначе мне пиз… крышка! — смеётся…
Илье уже должно быть всё равно, вообще-то. От нелогичности происходящего хочется покричать. Беру себя в руки:
— Как раз не могу ему дозвониться… — зажмуриваюсь, — передашь трубку?
Закрыв микрофон, Андрей неразборчиво что-то спрашивает и, получив ответ, бодро рапортует:
— А он ушёл уже, Снежик! — врёт без смущения, прикрывая друга. Глотаю горечь…
— Поняла, пока.
Он продолжает трещать, но рука с телефоном безвольно падает. Так и стою в ступоре, отстраненно замечая, что становится совсем холодно — промокли капюшон и спина куртки. Надо ехать, только сдвинуться с места нет никаких сил…
За спиной тормозит автомобиль, слышится звук опускающегося стекла и мрачно-удивленное:
— Снежана?
Воображение обманывает слух — кажется, это Илья. Оборачиваюсь — правда, он… Откуда?!
Илья выскакивает из машины и, матерясь, запихивает меня, на заднее сиденье, словно безвольную куклу. С треском дёргает застёжку на крутке, чтобы снять мокрое. Добирается до подбородка и поднимает взгляд на лицо.
Застываем глаза в глаза: в моих всё ещё не отступило отчаяние, в его — бушует гнев. В один голос:
— Как ты здесь?…
И молчим, уступая друг другу право ответа.
В горле сухо. У него тоже. Смаргивает глотая. И, будто вспомнив, чем занимался, продолжает раздевать. Куртка летит на переднее, горячие ладони проходятся по спине, проверяя, намок ли свитер. Видимо, да, потому что холодит кожу. Хищник опять ругается и заворачивает меня в толстый плед, живущий у него в багажнике.
Достаёт телефон:
— Андрюх, кофе с двойным коньяком пусть сделают, заберу сейчас.
Трогаю за рукав, шепчу: “Без коньяка”. Сердито стреляет взглядом, чтобы не умничала и уходит в дождь, оставив меня в тёплом салоне.
В мыслях полнейший хаос. Не помню, зачем сюда ехала. Короткое облегчение от того, что Илья не развлекается с брюнеткой на втором этаже этого красивого здания, остановило слёзы. Но ведь всё остальное не изменилось. Мы до сих в неопределённом статусе, хотя, наверное, уже оба свободны. Просто кому-то надо произнести это вслух.
Дрожу сильнее, стуча зубами. Раньше оставалась хоть какая-то иллюзия отношений, теперь и её не будет. Поджав ноги, обнимаю колени руками, прячу нос. Очень холодно. Он вернётся сейчас и снова спросит… Что отвечу?
Зажмурившись, качаю головой от глупости ситуации и от собственной тоже. Может, не поздно сбежать? Тянусь за курткой…
Дверь салона распахивается, Илья хмурит брови, увидев мой манёвр. Неодобрительно качает головой и протягивает хромированный термостакан. Беру, чтобы не выделываться, хотя пить не буду. Тёплые стенки приятно греют пальцы. Аромат кофе дразнит даже сквозь плотно закрытую крышку. Жаль, что напиток испорчен коньяком.
— Двигайся, — садится на освободившееся рядом место, — пей.
Снимает мокрое пальто и тянется через меня повесить на вешалку, прикреплённую с обратной стороны переднего сиденья.
Прикрыв глаза, вдыхаю его запах: дымное дерево и мороз, в котором мерещится почему-то свежее яблоко. Я бы жила в этом запахе вечно, так он прекрасен. Но…
— Что-то случилось? — осторожно уточняет, — несколько пропущенных от тебя. Оставил телефон в конференц-зале, и вы с Ленкой обзвонились, только с ней всё в порядке, а с тобой, очевидно, нет. — в голосе одно участие без былой теплоты. — Андрюха говорит, искала меня?
Вымученно киваю, глядя перед собой. Тянет руку поправить плед, но инстинктивно отшатываюсь. Шумно и длинно выдыхает. Делает приглашающий жест. Слушает внимательно.
Мокрая, жалкая — не в таком виде я бы хотела с ним говорить. Лихорадочно перебираю в уме разные варианты диалогов, отвечая на свои вопросы от его имени… Нет ничего, на что я не представляю его реакции. И каждая из них меня ранит.
Руки дрожат так, что боюсь выронить кружку. Убираю её в подстаканник и, подняв прямой взгляд, решаюсь:
— Ты меня любишь, Илья?
Сейчас он по-честному скажет “нет”, вызову такси и поеду жить дальше. Я обязана. Только пусть скажет. Иначе это не закончится никогда.
Его нетерпение гаснет короткой вспышкой, горячий огонь в светло-серых глазах сменяется блеском холодной стали. Кисть рвётся к застёгнутому воротнику рубашки и мгновенно ложится обратно на бедро.
Нахмурив брови, отворачивается к окну, отслеживая, как на стекле замерзают прозрачные потоки. Кажется, что вода застывает под его взглядом, а не из-за минусовой температуры.
— Всё сложно… — говорит спокойным глубоким голосом. Если бы не было видно, как от частого дыхания расширяется мощная грудная клетка, я бы подумала, что тема его не трогает вообще. — Любовь…
— …нельзя измерить! — перебиваю. — Помню!
Может, это гормоны, а, может, реакция нормального человека, но меня первый раз в жизни так разбирает злость. Зачем юлить, щадить и резать хвост по частям? Ему не советую и сама не буду.
— Кто это вообще сказал? Можно!
Температура тела влюблённого повышается на два градуса, а сердце может разогнаться до ста двадцати ударов в минуту, — импульсивно тянусь к его запястью, но оно аккуратно ускользает. Ладно.
— А ещё можно раз десять за короткую перемену выглянуть в окно, когда ждёшь, что приедешь встречать. И стать на пятьдесят два килограмма легче можно тоже, потому что не ходишь, а летаешь! Оргазмы, прости, тоже идут в зачёт, они были по любви!
На скулах Ильи ходят желваки. Мой голос звенит:
— Ах, да-а-а, — имитирую его интонации и делаю пальцами знак кавычек, — это же “романтическая хрень”, да, Илья Максимович? Так вот, если за тридцать лет вы не поняли, сообщаю: жизнь состоит не только из цифр и формул. Живые люди, они… — злюсь на себя, что не могу удержать слёзы. Чёрт! — Они… — ком в горле мешает продолжить, сажая голос, — чувствуют… — осипнув, перехожу на шёпот, — иногда глубоко и сильно… и больно.
Шёпот звучит в тишине так же громко, как крик. От последнего слова руки Ильи сжимаются в кулаки. Он чем-то наполнен, но не выплёскивает, я же — опустошена.
Когда там, на дороге, впервые посмотрела в глаза хищнику, казалось, что нас заключили в непроницаемую оболочку, оставив только вдвоём. И всё это время мы были в ней. Вместе.
Теперь же она осязаемо растворяется, оставляя двух растерянных людей в мире, который быстро закрутит и разведёт в стороны.
Прячу лицо в ладонях. Мне ни капли не стыдно за истерику, но совсем выдохлась. Тихо прошу:
— Отвези меня домой, пожалуйста.
Помедлив секунды, он с гневным: “Да, блядь!”, - бьёт по двери и выходит прочь, пересаживаясь на водительское место.
В тревожном полусне пропускаю дорогу и прихожу в себя уже у подъезда. Поднимаемся в лифте, заходим в квартиру и снова замираем, держа друг друга взглядами.
Наверное, это последняя возможность, сказать о беременности, но психика настолько истрёпана, что нет ни одной мысли как не превратить эту новость в шантаж. Так не будет. Я правда скажу, позже. Сейчас немного умру, оживу, наберусь сил тогда и поговорим. Как свободные люди, которых либо свяжет, либо ещё больше отдалит новый маленький человек. А пока… Надо прощаться.
Давай, Снежана, пожелай хищнику всего хорошего, Павлику же легко смогла. И иди уже с богом плакать в ванную. Но попрощаться не выходит. Ни у него, ни у меня. В ушах шумит, голова начинает кружиться, подкатывает тошнота… Держа лицо на одних морально-волевых и опираясь на ручку двери, я беззвучно шевелю губами:
— Пока…
Он, мрачно кивнув, отводит глаза и отступает в темноту лестничной клетки. Разворачивается и уходит.
Со щелчком закрывающейся двери лопаются параллели и меридианы моего тела, и я, становясь бесформенной массой, оседаю на пол.
Слёзы выкатываются непрерывным потоком, а с ними меня покидают надежды, мечты, и — боже мой! — даже планы. Мне определённо стоит перестать брать на редактуру любовные романы…
Самой смешно: я что, реально представляла какое-то будущее с человеком, которому была просто интересна, как эдакая экзотика. Рядом с ним представляются совсем другие женщины — вот как та, что была сегодня. Может, к ней и поехал…
В куртке трезвонит телефон. Девчонки. Со мной не поехало сопровождение только под обещание сразу сообщить результат и написать, если буду нуждаться в поддержке и помощи.
Смаргиваю горячую пелену, которая искажает реальность, как линза. Уродливо расплывшиеся предметы — символ того, что мой мир неузнаваемо изменился. И кто знает, возможно, он, таким и был, а я просто смотрела не в тех очках и видела красивым. В какие-то моменты — идеальным. Хочется выть от собственной глупости.
Мелодия очередного звонка обрывается на полуноте. Трубка села. Совсем на морозе перестала держать заряд. Теперь мы с ней обе разряженные без вероятности, что кто-то подпитает энергией.
Так одиноко и холодно. Лицо печёт от соли, губы потрескались. Дурацкое свойство планеты — отключать гравитацию, когда ты счастлив, и включать её на максимум, если раздавлен горем. Чтобы совсем прибило? Очередная версия естественного отбора, который я, конечно же, переживу, вот только доберусь до розетки…
Резкая трель дверного звонка вырывает из мыслей. Сколько я так просидела? Может, пять минут, а может, целую вечность.
Пытаюсь встать, но тело разбито дрожью и слабостью, тру глаза до рези, забыв о линзах. Если за дверью не обеспокоенные девчонки, а, например, воры, то это будет самое лёгкое ограбление в истории. И самое бессмысленное, кстати, тоже, потому что у меня нечего брать, кроме дивана.
— Какого хуя не закрыто?! — ручка дёргается вниз, впуская злого Илью. Разувается, ставит на тумбу небольшой бумажный пакет, — В ваших ебенях ни одной круглосуточной аптеки… Снежана?!
Замечая меня, подскакивает, и я взлетаю несмотря на гравитацию. Подхватив на руки, трогает ладонями спину, прижимается губами к щекам, ко лбу:
— Ледяная вся, дурочка! Так и сидела?
Сбрасывает на пол пиджак вместе с пальто, и я оказываюсь прижата к горячей груди. Снова запах холодного яблока — дышу свежестью, чувствуя, как отступает тошнота. Жар его кожи обжигает через рубашку и мой свитер.
Горячее сердце колотится так часто, словно у него свой монолог: “Тук-тук-тук…” Кажется, если прислушаюсь, смогу разобрать смысл.
Кладу тяжёлую голову на плечо, обнимая за шею. Илья со мной на руках ставит чайник, кое-как распаковывая одной рукой коробку саше с травяным сбором. Пахнет мятой и чабрецом. Всегда терпеть не могла последний, а сейчас даже приятно.
— Зачем пришёл? — хриплю ему на ухо.
В горле першит, язык прилипает к сухому нёбу — заболеваю.
— Потому что одна мелкая бестолочь неизвестно сколько мокла на морозе, не имея дома аптечки! — сердито срывается. — Лекарств по мелочи привёз. На всякий случай.
Отстраняюсь, пытаясь заглянуть в глаза:
— Врёшь.
Бровь хищника удивлённо изгибается. Усаживает меня на стол и просит открыть рот. Послушно выполняю, поворачиваясь к свету. Осматривает якобы горло:
— На два часа отлучился, а у тебя уже выросли зубки? — издевается, но голос теплеет.
Шутками атмосферу не разрядить. Продолжаю сверлить обличительным взглядом.
“Тук-тук-тук…”
Нервно ведёт плечами:
— Не вру. Почти. — устало растирает лицо ладонями и морщится от слишком яркого света лампы, висящей над столом. — Лекарства… Ты бы реально заболела.
Щёлкает выключателем, оставляя лишь подсветку закипающего чайника. Возвращает меня на руки и подходит к окну. Там только дождь, ветер, тёмные окна соседнего дома и чёрная дыра незастроенного поля.
Смотреть не на что, но Илья смотрит. Скорее в себя. Хищник всё тот же, но иной. Твёрдый, но не железобетонный.
Вальяжность сменилась глубоким волнением, будто его внутренний огонь тоже треплет ненастьем. Порывисто дышит — всё ещё сердится, при этом медленно гладит тёплой ладонью, прижимая покрепче.
Открыт, как никогда раньше со мной, без брони и защиты. Болезненно близко. Болезненно для него — это слышно в молчании.
Каким-то органом чувств вдруг ощущаю, как в этот момент между нами рождается что-то новое, но у обоих нет сил осознать. Да и выдержим ли сейчас это знание?
Не хочу понимать, зачем он здесь. Вяло отсекаю любые варианты, чтобы не будить пустые надежды и ожидания. Илья сказал, все разговоры завтра… Пусть так и будет.
А пока забираюсь носом под хрустящий воротник рубашки — просто подышать и чуть-чуть зарядить батарейку. Этот невозможный человек пахнет наркотически.
Уплываю, бездумно следя сменой цифр на электронных часах духовки, пока глаза не слипаются окончательно.
Выныриваю из забытья, лишь когда поят ароматным чаем, потом — оттого, что оказываюсь в тёплой ванне, и после, коснувшись подушки, в носках и пижаме проваливаюсь в тягучий сон.
И даже там, в глубине, я знаю, что Илья не ушёл, он рядом, потому что в спину бьётся отчётливое:
“Тук-тук-тук…”
***
Снова просыпаюсь одна. С дивана вся комната — как на ладони, Ильи нигде нет, но ощущения пустоты не пришло.
Предупреждаю себя, что он мог снова уйти, и в то же время не верю. Воздух будто нагрели, отпугнув холод и одиночество, и дождь вперемешку со льдинками, бьющимися о стекло, не вымораживает душу, а как-то уютно шумит.
Вот же бред.
Может, гормоны снова сводят с ума, помогая выдавать желаемое за действительное, а, может, виновата прошлая ночь, в течение которой я постоянно вскидывалась и проверяла рядом ли хищник.
В ответ меня то кутали в объятия, то просто сжимали пальчики, то гладили по голове, чтобы снова заснула. И я засыпала. Уж и не помню, когда так крепко спала.
Сажусь, обернувшись в одеяло, и замечаю, что дверцы шкафа распахнуты, и он полностью пуст.
Э-э-э-э…
И мой чемоданный монстр отсутствует.
Не успеваю надумать, как открывается дверь, впуская припорошённого Илью с пустой спортивной сумкой в руке, хотя там обычно амуниция для спортзала. Ничего не понимаю…
— Доброе утро, — не особо приветливо говорит он.
Расслабленный хищник, к которому привыкла, не возвращался даже ночью. Его огонь всё ещё трепещет. Подходит к кухне, моет руки, включает чайник и идёт ко мне. Опускается на пол, обнимает через одеяло и кладёт голову на колени. Мокрый!
Перебираю прохладные пряди, ворчу, а он не иронизирует в ответ и не шутит. Просто молча не выпускает из рук. Нам предстоит разговор, да? Не хочешь начинать?
После вчерашнего монолога я успокоилась и, наверное, готова ко всему. Даже если он сейчас скажет, что нам больше не по пути. От этой мысли сердце всё-таки пропускает удар. И, кажется, не только моё.
Смотрю, как от глубоких вдохов вздымаются его мощные плечи, и аккуратно интересуюсь:
— Ты зачем украл вещи? — голос пропал, выходит сипло.
Илья вскидывается и приставляет ладонь к моему лбу: температуры нет, он горячее. Съезжает горячими пальцами на щеку, поглаживает лицо и вглядывается так же, как на берегу реки, словно ищет ответы и ждёт обещания. Не верит, что правда люблю?
— Не украл, а собрал. Ты просила отвезти тебя домой… — голос становится напряжённее, — скоро поедем.
Ошарашенно округляю глаза. Я ж не к нему просила…
— Подожди спорить… — видя нарастающее возмущение, прикрывает мои губы большим пальцем. Вдавливается на рефлексах, и в глазах алым всполохом мелькает желание. — Да, блядь. — опускает веки на несколько секунд. — Так вот, — продолжает, остыв, — вчера я понял одну вещь. Вернее, понял давно, а окончательно осознал вчера. Замираю. — Я могу без тебя, но не хочу.
Мой рот снова открывается, чтобы высказать всё, что думаю, о том, кто, что и без кого может, и куда великолепно помещаются все “хочу”, но на губы снова ложится палец. Кусаю!
— Да стой, ты! — легонечко встряхивает. — Послушай, есть одно уравнение…
Гневно вырываюсь:
— Терпеть не могу твои уравнения!
Встаёт, поднимает меня в одеяле и усаживает нас на диван, пеленая, чтобы мои ноги были спрятаны.
— Тш-ш! Это понравится. — чмокает в нос. — Есть две системы, — берёт мою руку и укладывает на свою грудь, а сам накрывает широкой ладонью меня, чуть ниже шеи. — Если они взаимодействуют друг с другом в течение какого-то времени, а затем отдаляются, то они всё равно остаются одним целым. И то, что происходит с одной, продолжает влиять на другую, даже если они на расстоянии миль или световых лет… — держит паузу, давая осмыслить. — Понимаешь?
Взгляд Ильи предельно серьёзный и такой… говорящий. Сейчас вижу в нём то, что хищник не показал вчера. Или показывал, но я разглядеть не сумела. В его серых глазах тёплым светом горит любовь. И сердце выпрыгивает под пальцами. Стреляет туда взглядом и сгребает меня в объятия, шепча на ухо:
— Не успокаивается. Сто двадцать ударов минуту, Неженка. Всё, как ты говорила.
Всхлипываю и крепко жмурюсь, в попытке удержать слёзы. Не выходит.
— Боже, ты невыносим! Придумал целое уравнение, чтобы просто признаться в любви…
— Это не я, — в голосе тень улыбки, — это Дирак. Они со Шрёдингером вместе Нобеля получали. И уравнение, вообще-то, об антиматерии, а не о любви, но считается самым романтичным в физике.
Отстраняюсь и заглядываю в лицо:
— Настоящее, правда?
— Правда, — стирает крупные капли пальцами, снова становясь серьёзным. — Поехали домой? Давай попробуем… вместе?
Всхлипываю ещё горше. Было бы всё так просто… Веду по его щетине пальчиками. Непривычно.
— Колючий…
— Да, Неженка, такой и есть — колючий. И если вот это, — скребёт бороду, — можно сбрить, то с остальными колючками что делать? Вдруг пораню?
Прижимаюсь к нему намертво и тихо отвечаю:
— Гладить! Но и ты, пожалуйста, сильно не рань, ладно?
— Я буду очень стараться, — говорит от, вжимаясь в шею губами.
Так и сидим, оглушённые признаниями.
— Вчера видела с тобой женщину… Как ты оказался в машине на улице, ведь вы ушли с ней наверх, чтобы…
— Чтобы что? — строго.
Пожимаю плечами. И так всё понятно. Шумный, глубокий вдох, и меня качает волной на его груди. Объясняет, словно ребёнку:
— В машину спустился на лифте — паркинг подземный. Насчёт “наверх” — на втором этаже, кроме номеров, есть ещё переговорные комнаты, — в наказание за подозрения больно прикусывает край уха. Ойкаю, — Я там телефон забыл, пришлось подняться.
— А она? — робко спрашиваю.
— Это прошлое, Неженка. Очень обиженное на меня прошлое, потому что я не самый лучший мужик, что уж…
Отстраняется и целует по очереди заплаканные глаза.
— Но заднюю давать поздно. Сейчас завтракаем, собираем оставшееся и домой. На выходных у себя полшкафа тебе освободил. Поехали?
Отвожу глаза, пытаясь найти правильные слова. Самое время сказать, что сейчас он обнимает не только меня, но и нашего ребёнка.
— Не поздно, — шепчу.
— Что? — хмурится.
— Передумать не поздно.
Теперь его очередь возмущаться. Поднимаю взгляд и выпаливаю:
— Я беременна, Илья.
Жадно ловлю его реакцию. Если будет хоть тень отторжения, то…. Всегда есть второй сценарий, где мы не близкие люди, а просто два родителя одного маленького человека. Но выражение лица Ильи не меняется. В глазах тот же тёплый огонь.
— Значит, сначала — в ювелирный. — заявляет как ни в чём не бывало.
— Но… ты ведь не планировал, — напоминаю, вдруг он забыл.
Кивает в подтверждение:
— Не планировал.
— Тогда ничего не надо. — как бы не крепилась, всё равно выходит обиженно. — У меня уже есть холодный отец, которому я не нужна, такого своему ребёнку не пожелаю.
Пытаюсь выбраться из него и из одеяла, без толку. Сильные руки крепко держат.
Илья уверенно уточняет:
— Нашему.
Вопросительно вскидываю брови.
— Нашему ребёнку, — повторяет. — Ты не поняла разве, Неженка? — аккуратно сдвигает ладонь мне на живот. — Просто системы теперь не две, а три.
Происходящее в голове не укладывается. Я так долго готовилась к отказу, что не могу поверить в лёгкость, с которой он всё принял. Смотрю недоверчиво…
— Блядь. — раздражённо закатывает глаза, — давай опять по-твоему.
Роется глубоко в кармане и достаёт монетку.
— Если орёл, то расслабляешься и, — с нажимом, — доверяешь мне. Принимаешь кольцо, переезжаешь, и дальше всё по плану.
Какому плану? У него уже план есть?
— А если решка? — вновь душит обида. — Так просто отпустишь?
Тихо смеётся, откинув голову. Берёт мою руку и вкладывает монетку, у которой с двух сторон орёл. Вот же обманщик! Покрывает щёки мелкими поцелуями и без стыда признаётся:
— Нет у тебя выбора, Неженка. И никогда не было. Прости.
Шлёпаю его по плечу и сразу прижимаюсь, оставляя последнее слово за собой:
— Был, просто я сделала его до того, как ты дал мне монетку.
Улыбаясь, ласкает мои губы своими приговаривая:
— Люблю тебя, моя нежная девочка.
Растворяюсь.
Чайник давно закипел и перестал шуметь. В комнате вроде тихо, а мне чудится, что стук сердца Ильи транслируют через громкоговоритель, настолько оно гулко бьётся.
Тук-тук-тук.
Наши сто двадцать ударов в минуту.
Тишину нарушает вопрос:
— Реально беременна?
— Да, — сдавленно пищу.
Сильные руки приходят в движение и медленно гладят по голове, спине, попе, возвращаются вверх и мягко поглаживают плечи.
Пока я, романтичная дурочка, считала удары наших сердец, Илья экспрессом проскочил все стадии принятия неожиданной новости.
Нас теперь трое.
Шока с тревогой нет и в помине. Даже наоборот. В бархатном голосе столько удовлетворения, что я искренне верю в его довольное:
— Заебись!