Глава 10

Вопреки моим опасениям, огнекровный повёл меня не в подземелье, а в целительскую. Благо коридоры замка пустовали. В противном случае уже спустя час вся академия судачила бы о том, что новенький ученик разгуливает в компании нового ректора, и это наверняка вызвало бы шквал вопросов, предположений и сплетен.

В приёмной целительского крыла нас встретила молодая помощница. Смущённо краснея перед новым ректором, она повела меня в смежную комнату. Там споро и ловко обработала чем-то резко пахнущим мою скулу, дала выпить горькую и не менее вонючую микстуру, заверив, что та поможет унять боль и снимет отёк, а напоследок велела вечером зайти за мазью.

Поблагодарив девушку, я вернулась в приёмную, отчаянно надеясь не увидеть там ректора.

В самом деле, что ему ещё здесь делать? Сдал ученика целительнице — и проваливай по своим делам.

Но нет.

Он был всё там же, где я его оставила: стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на полигоны. А может, любовался серым весенним небом. Или придумывал, какое наказание всё-таки вменить выскочке-кадету.

Пусть я и действовала из лучших побуждений, но устав академии, как ни крути, нарушила. И, по идее, должна быть наказана.

Главное, чтобы обошлось без крайностей.

Мазнув по мне взглядом, Равенхарт попрощался с помощницей целителя и снова бросил, уже выходя за дверь:

— Пойдём.

Пришлось идти дальше: к лестнице и вниз.

Я уже решила, что всё-таки в подземелье, но оказалось — во двор, а оттуда к конюшням и каретному сараю.

По приказу его огнекровности быстро заложили экипаж, и вскоре в нём сидел не только Равенхарт, но и я.

Таков был приказ.

Карета выехала за ворота, покатилась по просёлочной дороге, а я сидела напротив Дариона и не решалась спросить, куда он меня везёт. И главное — зачем.

Неужели и правда решил отпустить? Но тогда можно было не провожать.

Собрался вернуть в тюрьму? Что ж, это было бы вполне ожидаемо.

С него станется.

— Ты ведь из Кростена? — неожиданно спросил огнекровный.

Пришлось оторвать взгляд от пробегающих за окном деревьев и посмотреть на ректора.

— Да… ваша светлость.

Любезничать с ним не хотелось совершенно, но если бы вместо светлости я назвала его мерзавцем, наш разговор принял бы совсем иной характер.

— Родился здесь?

— Переехал.

— Откуда?

Я поёрзала под его пристальным, слишком внимательным взглядом и нехотя сказала:

— С севера. Мы с мамой много путешествовали. В поисках лучшей жизни.

Последнее было правдой. Мы и правда много где побывали. Вот только лучшая жизнь всё время от нас ускользала.

Нашей настоящей целью были заморские земли. Поначалу эта мечта не казалась такой уж несбыточной. Марена устроилась работать в одну приличную семью в небольшом, но уютном городке недалеко от торгового тракта. Её взяли няней к двум малышам, а вместе с ней приютили и нас с Йореном. Хозяева оказались людьми строгими, но не злыми: выделили нам комнатку под крышей, позволили есть на кухне и не задавали лишних вопросов.

Несколько месяцев жизнь была почти спокойной. Я помогала по дому, бегала с поручениями, иногда чинила мелочи, хоть швея из меня так себе. Йорен таскался за мной хвостом, пытался казаться взрослым и полезным, а по вечерам Марена, уставшая, но довольная, пересчитывала отложенные монеты.

Мы копили на дорогу. На долгий путь к морю. На корабль. На новую жизнь, где никто не станет искать Вальденов, потому что Вальденов больше нет.

А потом Марена заболела. Сначала — обычная простуда. Так мы думали. Кашель, жар, слабость. Она отмахивалась, говорила, что отлежится пару дней и снова встанет на ноги. Но кашель становился глубже, суше, будто что-то царапало её изнутри. По ночам её трясло от озноба, утром она просыпалась с липкими от пота волосами, а днём всё чаще искала где присесть, прижимая ладонь к сердцу, потому что не могла вдохнуть полной грудью.

Хозяйка терпела неделю. Потом вторую. На третьей Марену уволили. Без злости и раздражения. Почти с сожалением.

Но больная няня никому не нужна.

Мы снова поехали дальше — к портовому городу, к морю, к последней надежде выбраться из Равелора. Только сбережения таяли слишком быстро. Всё уходило на лекарства, отвары, ночлег, еду, которую Марена почти не могла есть.

Лекари называли её болезнь по-разному. Один говорил — грудная горячка. Другой — лёгочная чахотка. Третий уверял, что после хорошего курса зелий она поднимется, но стоило назвать цену, и становилось ясно: для нас это всё равно что купить собственный остров.

Неподалёку от Кростена у Марены случился приступ. Сначала она просто закашлялась. Потом согнулась пополам, вцепилась пальцами в край телеги и начала хватать воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Лицо стало серым, губы посинели, а в глазах появился страх.

Йорен плакал. Я, испуганная не меньше кормилицы, кричала на возницу, чтобы ехал быстрее. А Марена всё пыталась сказать, что с ней всё хорошо.

Глупая, упрямая женщина.

Всё было совсем нехорошо. Впрочем, по-другому у нас быть не могло.

Так мы и осели в первом попавшемся городе. В Кростене. С тех пор прошло полгода. Полгода, полные тягот, унижений и бесконечной усталости. Полгода случайных заработков, голода и надежды, которая с каждым днём угасала.

Угасала Марена.

Медленно.

Сначала перестала выходить из комнаты. Потом — вставать с постели. Начала говорить тише, будто каждое слово отнимало у неё силы. А я смотрела на неё и понимала, что ничего не могу сделать.

Ни-че-го.

От осознания этого хотелось выть.

— Где ты живёшь? — ворвался в мои мысли голос Равенхарта.

Я встрепенулась и с трудом заставила себя перевести взгляд на огнекровного.

— Где я… живу?

Это он к чему клонит?

— Ну где-то же ты должен жить, — сощурился Дарион.

Под его взглядом очень хотелось слиться с сиденьем и стать частью каретного интерьера.

— Не на улице ведь, — добавил он и тут же нахмурился ещё сильнее.

Видимо, решил, что, возможно, угадал, и мы с Мареной и Йореном спали в подворотнях.

До этого, к счастью, не дошло, но комнатка, в которой мы ютились, выглядела жалко. Я как могла прибиралась, но щели не заметёшь. Как и трещины на стенах. Да и затхлый сырой запах не смоешь ни одним, даже самым дорогим мылом.

Не желая, чтобы меня жалели, поспешила ответить:

— Мы не бездомные. Дом у нас есть.

И будет до конца месяца…

Проклятье! А вот об этом я совсем не подумала.

Хозяйка дома, в котором мы снимали комнату на первом этаже, вряд ли проникнется состраданием к больной женщине и разрешит остаться просто так. А если мы не заплатим…

— Это хорошо, что есть, — снова вмешался в мои мысли Равенхарт и уже не сказал, а приказал: — Показывай.

Я не решилась спросить, зачем ему надо знать, где я живу. Назвала улицу, описала дом, а огнекровный передал мои слова извозчику.

Остаток дороги ёрзала от нетерпения и тревоги. С одной стороны, безумно хотелось увидеть Марену. Обнять её. Узнать, как она и Йорен. С другой…

В голове роился тревожный рой мыслей.

Зачем огнекровному вдруг понадобилось везти проблемного кадета домой? Неужели проникся жалостью? Не верю! Решил проверить, не лгу ли? А может... всё-таки отпустит?

Или… что самое страшное… догадался?

От этого предположения дрожь побежала по телу.

Карета остановилась на знакомой улице, и я невольно вжалась пальцами в край сиденья. Сумерки уже опускались на Кростен. Небо потемнело, дома по обе стороны улицы стали похожи на неровные чёрные коробки, из труб тянулся редкий дым. Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышался чей-то грубый смех, скрипнули колёса другой повозки.

Первым из экипажа вышел Равенхарт. Потом, сжав зубы, выбралась я. И сразу подняла взгляд к нашим окнам.

Сердце болезненно сжалось. Внутри не брезжило ни малейшего огонька. Я сглотнула и пошла к дому. Ноги почему-то стали ватными. До двери было всего несколько шагов, но каждый давался с трудом. Казалось, стоит открыть её — и случится что-то страшное. Что-то непоправимое.

Дом встретил облупившимся крыльцом и перекошенной дверью, ведущей в общие сени. Раньше я даже не замечала, насколько убогим он выглядит. А сейчас, рядом с Равенхартом, таким безупречным, всё вокруг казалось ещё беднее.

Ещё жальче.

Я толкнула дверь в сени. Та жалобно скрипнула. Узкий проход вёл к нескольким комнатам, которые хозяйка сдавала таким же несчастным, как мы. Где-то за стеной кашлянул мужчина. В другой комнате заплакал ребёнок, но тут же стих.

Я остановилась перед нашей дверью. Замешкалась. Всего на миг. Но и его хватило, чтобы ощутить: Равенхарт стоит почти вплотную. Так близко, что я слышала его дыхание. Спокойное. Ровное. Обжигающее даже через ткань кителя. Казалось, ещё мгновение — и он коснётся меня пальцами.

От этой мысли внутри всё сжалось.

Я резко надавила на ручку, лишь бы увеличить расстояние между нами.

Дверь легко поддалась, хоть мы всегда запирались. В нос тут же ударил знакомый запах затхлого, сырого воздуха, лекарственных трав и бедности.

— Мама… — сорвалось с губ.

В комнате было темно. Только из маленького окна проникал серый свет сумерек, едва очерчивая стол, пару табуретов, сундук у стены и две кровати в углу.

На одной лежала неподвижная фигура, накрытая тонким одеялом.

Слишком неподвижная.

— Мама… — повторила я уже тише.

В груди стало пусто. Только не это...

И тут фигура на кровати шевельнулась. Я едва не рухнула на пол от облегчения.

— Кто здесь? — хрипло, заспанно спросила Марена.

В тот же миг керосиновая лампа на столе вспыхнула тёплым светом.

Я нервно обернулась. Равенхарт стоял у двери. Спокойный, совершенно невозмутимый. Будто лампа зажглась сама собой, а не по его воле. Не под воздействием его магии.

Я бросилась к кровати.

— Это я, Лориан, — сказала как можно громче, почти впиваясь пальцами в растрескавшееся изножье. — Всё хорошо. То есть… не совсем хорошо, но я жив! Меня отправили в академию. Точнее, сначала на суд, а потом... В общем, долгая история... Но я теперь кадет. Представляешь? В Кростенской академии!

Слова сыпались быстро, сбивчиво. Я тараторила и не могла остановиться.

Марена тяжело приподнялась на локте. Одеяло сползло с её плеч, и мне стало больно смотреть, какой худой она стала. Щёки впали, кожа казалась почти прозрачной, волосы выбились из косы и липли к вискам.

Она смотрела на меня. А потом её взгляд скользнул дальше. К двери. К Равенхарту. И я тут же почувствовала, как по спине бежит холод.

Марена узнала его. Точно узнала! Это сразу стало ясно. По тому, как расширились её глаза. Как она побледнела ещё сильнее, хотя казалось, сильнее уже невозможно. Как пальцы судорожно вцепились в одеяло.

Кормилица открыла рот, не то собираясь закричать, не то начать проклинать.

Нет! Марена, нет... Прошу. Только не выдавай нас.

Я резко качнула головой и одними губами прошептала:

— Не надо.

Её взгляд скользнул по моему лицу. Я снова почти незаметно покачала головой и едва уловимым шёпотом произнесла:

— Не выдавай. — Чтобы прервать повисшую паузу, нарочно громко спросила: — А где брат?

Марена сглотнула. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы справиться с собой. Прийти в себя от осознания, что в нескольких шагах от её кровати стоит огнекровный, повинный в наших страданиях, и ответить:

— Йорен… — Голос сорвался, она закашлялась, но всё-таки продолжила: — Йорен нашёл подработку. На постоялом дворе у Северных ворот. Чистит конюшню, ухаживает за лошадьми. Обещал вернуться до темноты.

— На постоялом дворе? Один?

Глупый вопрос, если учесть, что кроме меня и Марены у него больше никого не было.

Невольно поёжилась. О том заведении ходила дурная слава. Впрочем, как и о многих заведениях Кростена. Не место там двенадцатилетнему мальчику. Совсем не место...

— Лориан…

Договорить кормилица не смогла. Кашель скрутил её резко, жестоко. Марена согнулась, прижимая ладонь к груди, и зашлась так сильно, что я вскочила, метнулась к столу и схватила кувшин, в котором обычно была вода.

Но воды в нём не было. Я встряхнула его, будто от этого на дне могла появиться хоть капля.

— Проклятье… — выдохнула я.

Огляделась в отчаянии. Кружка тоже была пустая. Рядом — грязная посуда. Ни воды. Ни лекарств. Ни еды.

Ничего.

Марена всё кашляла. Громко. Хрипло. Так, будто каждый новый приступ отнимал у неё последние силы.

Я опустилась у кровати, обхватила её ладонь обеими руками и едва не заплакала.

— Сейчас… сейчас я что-нибудь…

Не договорила, потому что не знала, что сказать. Не знала, что делать.

Как прекратить этот кошмар.

Я ведь даже воды ей дать не могла.

— Оставлю вас, — тихо сказал Равенхарт.

Я обернулась.

Он уже повернулся к двери. На мгновение мне показалось, что он хочет что-то добавить. Спросить. Но он... ничего не сказал.

Просто вышел.

Дверь закрылась за ним негромко, но я всё равно вздрогнула.

Пару секунд Марена молчала, буквально пронизывая меня взглядом, а потом прошипела:

— Что происходит, Элора? Какая академия?! Ты в своём уме?!

— Лориан, — я с опаской оглянулась на дверь и так же тихо продолжила: — Теперь я только Лориан.

— Ты с ума сошла, — в изнеможении откидываясь на подушки, хрипло пробормотала кормилица. — Совсем с ума…

Опустившись на край кровати, я взяла её руки в свои и сказала:

— Я же не знала, что всё так сложится. Что в суде окажется чувствующий, а Равенхарта сошлют в этот гадюшник.

— Элора! — возмутилась Марена.

— В академию, — нехотя поправилась я.

Немного помолчав, кормилица проронила:

— Я зла не из-за академии, а из-за твоих действий. Кто тебя просил пробираться в аптеку? А если бы и правда отрубили руку? Или того хуже — убили бы? Ты должна головой думать!

— Помимо головы у меня ещё есть и сердце, — буркнула я, а потом с жаром произнесла: — Не могу смотреть на тебя такую! Не могу и…

— Я своё отжила, — пробормотала Марена.

И её тут же снова скрутило кашлем.

Мне в который раз за этот день захотелось разреветься. Но вместо этого я поправила ей подушки, мягко погладила по плечу, а когда приступ прошёл, обронила тихо:

— За меня не беспокойся. Со мной всё будет хорошо.

— Хорошо, — она горько усмехнулась. — Что же здесь хорошего? Ты девушка, а не парень. Тебе там не место. И ты не… — Марена замялась.

— Не маг? Ты это хотела сказать? — Я тихонько хмыкнула и вздохнула: — Я что-нибудь придумаю. Надолго в академии не останусь. Найду способ, чтобы меня выгнали.

— Если не раскроешь себя раньше, — не спешила проникаться моим энтузиазмом кормилица. — Или этот огнекровный не догадается.

— Не догадается.

— Откуда такая уверенность? — Няня окинула меня мрачным взглядом. — Может, он уже догадался. Меня узнал или… Вы же смешали кровь у алтаря.

— Но мы не давали брачные клятвы, — немного нервно отозвалась я.

Пальцы сами собой сжались в кулак. Я в который раз вернулась мыслями в тот роковой вечер, перечеркнувший моё будущее и отнявший жизни моих родных.

— Помолвка — это так, формальность.

— Едва ли кровную связь можно назвать просто формальностью, — покачала головой Марена. — Если этот мужчина узнает, кто ты… Если догадается…

Договорить она не успела. Дверь распахнулась так резко, что мы обе вздрогнули. Я вскочила, закрывая собой Марену, но на пороге оказался Йорен, а не Равенхарт. Уставший, с растрёпанными волосами и давно немытым лицом. На плече висела старая сумка, в руках — бутыль с молоком.

При виде меня мальчик расцвёл.

— Ты вернулась!

Он бросился ко мне так стремительно, что едва не уронил сумку и не пролил молоко. Я успела придержать мальчика за плечи, прижать к себе и, не удержавшись, чмокнула в щёку.

— Осторожнее.

— Я думал… — Йорен сглотнул, сжимая меня так крепко, будто боялся, что сейчас исчезну. — Мы думали…

— Знаю, — прошептала я. — Прости.

Он отстранился, быстро вытер нос рукавом, будто ему вовсе не хотелось расплакаться, и осторожно поставил бутыль на стол.

— Вот, купил. На всё, что сегодня заработал.

Мальчик раскрыл сумку. Внутри оказалась небольшая буханка тёмного хлеба, немного сыра и два яблока — таких сморщенных, неказистых, что у меня защипало в глазах.

Первым делом Йорен налил молока в кружку, отломил краюху хлеба и подал Марене.

— Мам, тебе надо поесть.

— Сначала ты, — устало прошептала она.

— Я ел, — тут же соврал он.

Так уверенно, что у меня заныло сердце.

Не ел. Конечно же, не ел.

— Элора, тебе тоже. — Йорен повернулся ко мне и протянул хлеб.

Я покачала головой.

— Не хочу.

— Вот уж глупости! — смешно наморщил нос мальчик. — Ты всегда голодная. На вот, кушай. Теперь я о вас буду заботиться.

Йорен важно выпятил грудь, и я не выдержала. Слёзы сами потекли по щекам. Беззвучно, горячо, унизительно. Я попыталась отвернуться, но было поздно.

Йорен замер, недоумённо хлопая глазами.

— Эй, ты чего? Эл... Это не последнее! Я же… я ещё завтра заработаю. Сказали, если буду приходить пораньше, меня оставят. Я могу воду носить, дрова складывать, мою посуду. За лошадьми даже ухаживаю! Это не трудно. Правда.

Не трудно.

Целый день пахать за чёртствую буханку и бутыль молока — не трудно.

А я сегодня ела в академии. Горячий хлеб, свежую похлёбку. Травяной отвар даже пила. По сравнению вот с этим пир да роскошь.

А они…

Дверь снова распахнулась. Я обернулась, нервно смахивая слёзы, уже готовая увидеть Равенхарта. Но на пороге стояли двое крепких парней в простых куртках. Оба держали в руках большие свёртки и, судя по тому, как были напряжены их руки, свёртки были отнюдь не лёгкие.

— Сюда, что ли? — неуверенно спросил один, заглядывая в комнату.

— Сюда, — раздался за их спинами голос огнекровного.

Я замерла.

Парни вошли, и наша тесная комнатушка сразу стала ещё теснее. На стол легли свёртки, следом поставили корзину, закрытый глиняный горшок, несколько чистых бутылей с водой и аккуратно перевязанный узел с какими-то тканями.

Запах горячей еды ударил в нос так внезапно, что у меня свело желудок.

Один из парней развернул первый свёрток: свежий хлеб, ещё тёплый. Второй поставил на стол горшок с густой похлёбкой, от которой пахло мясом, кореньями и лавровым листом. Следом появились каша в закрытой миске, мягкий сыр, сушёные ягоды, небольшой кувшин мёда, пучок лекарственных трав и чистые полотенца. А к ним — кусок хорошего мыла и свёрток с тонкой, но тёплой шерстяной шалью.

— Здесь ещё бульон, — буркнул один из парней. — Для больной.

Йорен смотрел на всё это так, будто перед ним разложили сокровища королевской казны. Марена молчала. Я тоже. Я вообще в тот момент пребывала в полнейшем шоке.

Гробовое молчание стало таким плотным, что даже парни, кажется, почувствовали себя неуютно. Быстро поклонились куда-то в сторону Равенхарта и поспешили выйти.

Только после их ухода в комнату вошёл сам огнекровный. И... не один. За ним, сутулясь и то и дело недовольно поджимая губы, протиснулся господин Фарвик. Тот самый аптекарь, у которого я пыталась украсть «Серебряное облегчение».

Увидев меня, он метнул такой злой взгляд, что я невольно напряглась. Но вслух ничего не сказал. Только буркнул что-то себе под нос и направился к кровати.

— Больная здесь?

Марена попыталась приподняться.

— Лежите, — коротко велел Равенхарт.

И она, к моему удивлению, послушалась.

Фарвик поставил на табурет свою потёртую сумку, бегло осмотрел женщину: приложил пальцы к её запястью, велел открыть рот, послушал дыхание, нахмурился, когда новый приступ кашля заставил её согнуться.

— Запущено, — сухо сказал он. — Очень запущено. Грудная горячка перешла глубже. Нужны жароснимающие капли, лёгочный отвар, растирка для груди и «Серебряное облегчение» на ночь. Не чаще. Иначе сердце не выдержит.

Я сжала пальцы.

Сердце не выдержит.

— Идите и возвращайтесь со всеми лекарствами, — велел Равенхарт.

— Но... — аптекарь замялся. — В наличие только жароснимающие капли. Остальное нужно готовить.

— Ну так приготовьте, — просто ответил лорд и уточнил: — Сейчас.

Фарвик выпрямился.

— Сейчас?

— Я именно это и сказал.

— Ваша светлость, уже поздно. Некоторые составы требуют времени, а лавка...

— Я сказал: приготовьте. Начните немедленно. — Голос лорда прозвучал негромко, но в комнате стало как будто холоднее.

Аптекарь осёкся, быстро поклонился и зачастил:

— Разумеется, ваша светлость. Конечно, ваша светлость. Я всё сделаю. Свежесваренное будет доставлено, как только будет готово. Непременно. Немедленно!

— Поторапливайтесь.

— Да, ваша светлость. Конечно.

Фарвик попятился к двери, снова поклонился, едва не задев плечом косяк, и исчез. А я продолжала стоять у кровати, не в силах пошевелиться. Не понимая, что говорить.

Что думать...

Равенхарт посмотрел на Марену.

— В ближайшее время к вам приедет настоящий целитель. Он займётся вашим здоровьем всерьёз.

Марена побледнела ещё сильнее. Йорен открыл рот. Я, кажется, забыла, как дышать.

Вот как это всё понимать? Почему он это делает? Этот мужчина. Этот огнекровный. Этот предатель, убийца, чудовище из моих кошмаров!

Почему?

Если бы речь шла обо мне, я бы отказалась. От еды, от лекарств, от помощи, от самой крошечной милости из его рук. Лучше бы умерла от гордости, злости и ненависти, чем приняла хоть что-то от Равенхарта!

Но это была не я.

Это была Марена.

Женщина, которая заменила мне мать. Которая, потеряв в родах свою дочь, вскормила меня и Риэль. Которая заботилась о нас с первых наших дней. Она единственная после смерти сестры не смотрела на меня, как на проклятую. Наоборот, окружила такой теплотой, заботой, любовью, что только благодаря ей я смогла пережить утрату. И последние три года она делала всё, чтобы я жила, а не существовала в своих кошмарах.

И сейчас она лежала на этой жалкой кровати, медленно угасая. Как я могла отказаться? Как могла сказать: нет, пусть умирает, зато я с чистой совестью смогу и дальше тебя ненавидеть, Равенхарт!

— Что происходит, Эл… — начал было Йорен.

— Не сейчас, Йорен, — перебила я слишком резко.

Он вздрогнул. Я тут же смягчила голос:

— Не сейчас. Мама тебе всё расскажет. А мне пора...

Марена смотрела на меня с болью и страхом.

— Нам с его светлостью надо возвращаться в академию. Правда, господин ректор? — продолжила я и заставила себя посмотреть на Равенхарта. Зря. Под его взглядом тут же почувствовала, как к лицу приливает жар. Словно он видел всё: мой страх, мои слёзы, мою растерянность, мою постыдную благодарность, которую не знала, куда деть.

Да и не представляла, как облечь её в слова.

— Правда, — сказал он после короткой паузы.

— В ака... куда? — пробормотал Йорен, но под взглядом огнекровного стушевался. Опустил взгляд и замер.

Равенхарт повернулся к Марене.

— Госпожа Найтвел...

Она с трудом кивнула.

— Ваша светлость. Спасибо вам за всё... За помощь... — Голос её дрогнул.

— Позаботься о матери, — велел лорд Йорену на прощание.

Мальчик растерянно выпрямился, будто перед ним стоял не ректор академии, а сам император.

— Да, господин.

Я быстро его обняла, наклонилась к уху и прошептала:

— Будь осторожен со своей новой работой. — Потом поцеловала в лоб Марену. — Я вернусь, как только смогу.

— Береги себя, — едва слышно проронила она.

В последний раз оглянувшись на родных, я вышла из комнаты.