14

Мой главный оппонент встретил меня прямо в прихожей, картинно прислонившись к косяку с видом изможденного римского императора, томящегося в ожидании вин и яств.

— Ну наконец-то! — заявил он, даже не утруждая себя банальным приветствием. — Я проголодался уже как волк. Пора бы и покормить меня, а?

Я остановилась как вкопанная, скидывая туфли. Шок. Это единственное слово, подходящее для описания моего состояния. Ни «здравствуй», ни «как день прошел», а сразу требование! Соизвольте-ка исполнять пищеподатные обязанности перед главой великой семьи! Добытчик диванной пыли устал и возжелал оттрапезничать.

— Дим, — начала я, окидывая его медленным, изучающим взглядом. — А как ты себя... чувствуешь?

Он поморщился, будто от зубной боли.

— Нормально! Жрать хочу!

И пока он стоял передо мной, гордо оттопырив пузо в растянутых трениках, в моей голове, словно заезженная кинопленка, поплыли воспоминания. Он ведь был не таким. Совсем не таким. Не таким капризным, не таким обленившимся до состояния инфузории-туфельки.

А начиналось-то всё так красиво...

Я ведь жила в общаге. Мы с бабулей ютились в крошечной комнатке в общежитии. Родителей своих я не знала. В детстве бабушка на вопросы о них лишь ядом плевалась, а когда я подросла, всё встало на свои места. Отец, ее родной сын, бабушкину квартиру благополучно пропил. А мать... моя мать, как выяснилось, была дамой замужней и категорически не заинтересованной в побочных детях. Точнее, не так. У нее, помимо меня, рожденной от мимолетной связи с молодым охранником в магазинчике (моим отцом), было еще четверо законных. И тянуть пятого она, по ее же словам, «не могла и не хотела». Поэтому просто отдала меня отцу, а тот с облегчением спихнул обузу бабуле. Вот так.

Отец, естественно, мной не занимался и никогда у бабушки на пороге больше не появлялся. Как рассказала потом бабуля, он вечно «искал себя», то перебиваясь случайными подработками, то выпрашивая у нее последние копейки. А потом начал пить, играть в карты, и однажды на пороге появились бритоголовые «братки». С узелками нас выставили на улицу. Со своих скудных накоплений бабушка смогла купить комнату в общаге. Вернее, как «купить» — все договоры оказались писаны вилами по воде, и после ее смерти мне не досталось ровным счетом ничего. Вся старая мебель и жалкие сбережения ушли на похороны.

Я продолжала жить в той же общаге. Снимала комнатку на этаже выше, подрабатывать и учиться. На первом курсе и познакомилась с Димой. Он красиво ухаживал, дарил цветы, читал глупые, но трогательные стихи. С ним всегда было о чем поговорить. Веселый парень, пусть и немного ленивый, но он действительно показывал, что любит меня.

Что же с ним стало? И, что еще важнее, как я умудрилась в упор этого не замечать?

Первое время после свадьбы мы оба пахали как проклятые, чтобы сделать ремонт в этой старой квартире, доставшейся ему от его бабули. Строили планы... Хотели завести ребенка, пока молодые и полные сил. Но не получалось. Мы пытались полгода, а потом решили сходить в больницу. Туда, где работала его мама и куча ее подружек, поэтому нас принимали всегда без записи и долгого ожидания. Там и выяснилось, что у Димы всё прекрасно. А у меня — нет.

Я очень долго не могла отойти от этой новости. Не понимала: как же так и за что? Всю жизнь ходила укутанная, как колобок. На холодном бетоне не сидела… И вот тебе на. Бесплодие.

Светлана Аркадьевна, которая была моим гинекологом на тот момент, лишь сочувствующе разводила руками — мол, ничего тут не попишешь. Она всё Диме и рассказала, потому что я физически не смогла выдавить из себя ни слова. Всё-таки она была его крестной, и это хоть как-то сгладило ситуацию.

А потом Дима уволился. До сих пор не знаю — сам ушел или его попросили. Говорил, что сам. Он по образованию инженер-электрик, работал на заводе, зарабатывал немного, но нам вполне хватало. И тогда мне искренне казалось, что с милым рай и в шалаше. Я была безмерно благодарна и рада, что он не бросил меня после того, как узнал про мой диагноз.

После увольнения он пошел на курсы повышения квалификации, сдал экзамены... но на работу так и не устроился. То его не брали, то зарплата слишком маленькая, то «я же курсы оплатил, я теперь специалист, подожду чего-то лучшего». И вот уже несколько лет этот непризнанный гений ждет свое «лучшее», которое всё никак не соизволит наступить.

И сейчас передо мной стоял вроде бы еще молодой мужчина, но уже такой потрепанный, обрюзгший и опустившийся. Вечно недовольное выражение лица, капризно поджатые губы обиженного мальчика. Всё это безжалостно убивало в нем последние следы того парня, в которого я когда-то влюбилась. Убивало и те жалкие остатки чувств, что еще по инерции теплились во мне.

От горьких мыслей меня отвлек резкий, хамский щелчок пальцами прямо перед носом. Так щелкают, чтобы привлечь внимание непослушной собаки.

— Эй, Земля вызывает! Я жрать-то сегодня что-нибудь буду или нет?

Я посмотрела на него, тяжело выдохнула, собирая всю свою волю в кулак.

— Раз ты весь день находился дома, почему ты ничего не приготовил? Чем таким важным ты был занят?

Эти слова отозвались в памяти горьким эхом. Год назад. Я слегла с тяжелейшей ангиной, с температурой под сорок. Врач приходил на дом, ставил уколы, потому что в больницу я ехать наотрез отказалась. Не переносила их на дух. И я прекрасно помню, как Дима тогда, впервые за долгое время, соизволил выйти на подработку. На целых четыре часа в день! И помню, как он вернулся и начал орать на меня, полумертвую, выясняя, чем это я, интересно, занималась весь день, что даже поесть своему кормильцу не состряпала.

Помню. Всё помню.

Сейчас, глядя на него, я не увидела на его лице ни тени осознания или смущения. Лишь злое, абсолютно обезьянье непонимание.

— В смысле, я что, есть должен готовить?! — возмущенно взвизгнул он. — Ты хозяйка! Почему я должен это делать? Я мужик! Я выполняю мужскую работу!

Я медленно, очень медленно перевела взгляд на кухню. На подтекающий, замотанный изолентой кран. На полку, висящую на честном слове и вот-вот готовую рухнуть прямо на стол, рассыпав солонку, перечницу и... маленькую вазочку с сухоцветами. В этой вазочке стояли три крошечные, истончившиеся до прозрачности розочки. Из того самого букета, с которым он когда-то делал мне предложение. Я свято хранила их все эти годы.

Какая же я была дура. Выкинуть. Немедленно в мусорку.

Не проронив ни слова, я стала расстегивать пуговицы на блузке, направляясь в спальню. Спорить не было ни малейшего желания. Я была тотально истощена, и не столько рабочим днем, сколько морально. От необходимости унизительно выпрашивать аванс, от жгучего стыда за то, что пришлось показать свою нужду постороннему, да еще такому... привлекательному и властному мужчине. Это просто выело меня изнутри.

Но Дима, пылая от праведного гнева, поплелся следом за мной.

— Нет, ты мне скажи! — он продолжал агрессивно тыкать сарделькой-пальцем в воздух. — Ты действительно считаешь, что я буду делать твою бабскую работу по дому?!

Я стянула блузку, оставшись в белье, и его взгляд внезапно изменился. Вся злость и принципиальность куда-то испарились, сменившись странным, сальным блеском. Он вдруг улыбнулся. Той самой ухмылкой, которая когда-то казалась мне милой, а сейчас вызывала лишь стойкий рвотный рефлекс.

— Лерочка, а хрен с ним, с ужином, — сипло и многообещающе произнес он. — Может, мы того...?

Я скептически вздернула бровь, смотря на него с предельным подозрением:

— Чего «того»?

Он сально кивнул в сторону кровати и начал надвигаться на меня.

Ох, святые угодники. Вот только этого мне для полного счастья не хватало. Тюлень возжелал плотских ласк.

Я вытянула руку вперед, как непреклонный инспектор ГАИ, останавливающий аварийный поток.

— Дима, у меня ужасно болит голова.

Неужели он и вправду такой клинический идиот? Он на полном серьезе думает, что после того, как он втихаря продал мои вещи, обозвал меня бесплодной кобылой и обвинил во всех смертных грехах, у меня внезапно проснется дикое желание с ним переспать? Да небо рухнет на землю, а общество плоскоземельщиков докажет всему миру, что мы стоим на трех китах, прежде чем я снова лягу с этим недоразумением в одну постель. Никогда.

— Лерочка, ну у нас же так давно ничего не было! — заныл он тягучим, противным голосом. — А ссоры... они же в постели лучше всего заканчиваются! Можешь как-нибудь покрасивее раздеться, ну там, танец какой-нибудь покажешь, а? Я просто полежу, посмотрю. И так уж и быть — буду готов простить тебе твое отлынивание от женских обязанностей!

Я смотрела на этого хитрожопого, непробиваемого, наивного, как розовый пони, жука и понимала всё окончательно и бесповоротно. Он не просто не видит проблемы. Он свято, железобетонно уверен, что я кругом виновата, а он — великодушный властелин вселенной, готовый милостиво даровать своей нерадивой рабыне прощение в обмен на приватный стриптиз.

Я подняла обе руки вверх, как при вооруженном ограблении.

— Дим, у меня ужасно болит голова, и я адски устала. Не хочу. А вот почему ты не приготовил еду — я искренне не понимаю. Я была на работе, я зарабатывала деньги, на которые мы живем. А чем занимался весь день ты? Как я успела заметить, твоя хваленая «мужская работа» по дому тоже ни черта не выполнена.

Его игривое настроение моментально сдулось, лопнув, как дешевый шарик, и сменилось привычной, бытовой агрессией.

— Какая еще работа не выполнена?! Назови хоть что-то!

Я красноречиво ткнула пальцем в сторону кухни.

— Кран протекает. Почему не починил?

— Он не протекает, он капает!

— Тогда почему ты полочку ровно не прибил? Она на соплях держится и вот-вот отвалится.

Его гениальный ответ добил меня окончательно:

— Ну не отвалилась же! И вообще, Лера, что я, раб тебе?! Мне плохо было! И у меня, между прочим, эти… Как их там... Глисты! Во! Хотя че я тебе, дуре, объясняю… Я вот сейчас... — на этих словах он с театральным, трагическим вздохом подошел к шкафу, вытащил спортивную сумку и начал без особого энтузиазма кидать в нее свои помятые вещи. — Я к маме поехал. Как только придешь в себя, осознаешь всё, решишь, что передо мной пора извиниться, наконец-то возьмешься за голову и начнешь нормально готовить и убираться — вот тогда можешь приехать. Поговорим. А пока я не желаю тебя видеть.

И он, с невероятно важным видом оскорбленной невинности, поплелся к выходу. Шел так медленно, нога за ногу, будто давая мне последний, эксклюзивный шанс с рыданиями броситься к его ногам и умолять остаться.

А я не собиралась. Я стояла на месте, скрестив руки на груди, и мысленно молилась всем известным богам, чтобы этот спектакль поскорее закончился и он наконец-то свалил.

Щелчок закрывшегося замка прозвучал для меня как симфония Бетховена. Я блаженно, глубоко выдохнула, прислонившись горячим лбом к прохладной стене.

Какое же это, оказывается, непередаваемое счастье — тишина в доме.