27

— Нет, Лера. Раз принесла кофе с печеньем то давай-ка мы с тобой вместе его попробуем.

Я замираю с папкой в руках, не успев даже сделать шаг к выходу. Сергей Матвеевич не сводит с меня своего хитрого взгляда. Он медленно поднимается из-за стола, возвышаясь надо мной, обходит свою массивную дубовую столешницу и в пару широких шагов оказывается рядом. Воздух вокруг мгновенно сгущается, пропитывается запахом его терпкого парфюма.

Берет тяжелый кожаный стул для посетителей за спинку и легко, словно пушинку, пододвигает его вплотную к своему рабочему креслу. Настолько близко, что подлокотники почти соприкасаются.

— Садитесь, Валерия, — я до конца не понимаю, как он так делает, что его глубокий, бархатный голос вибрирует где-то на уровне моей груди. Но этот приказ, обёрнутый в бархатную упаковку, действует на меня безотказно.

Послушно, словно под гипнозом, опускаюсь на прохладную кожу сиденья. Папка ложится на колени щитом, за который я отчаянно пытаюсь спрятаться, хотя прекрасно понимаю, что от этого мужчины спрятаться невозможно.

— Мне нужно забрать кое-какие бланки из сейфа в бухгалтерии. Сидите здесь, никуда не уходите. Я скоро вернусь, и мы займемся вашим… самовольным дежурством, — уголок его губ снова дергается в этой сводящей с ума полуулыбке.

Он разворачивается и выходит из кабинета, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь.

А я, наконец выдыхаю. Шумно выпускаю воздух сквозь плотно сжатые губы, только сейчас понимая, что всё это время не дышала. Господи, Лера, что ты творишь? Зачем ты приехала? Зачем ты вообще в это ввязываешься?

Смотрю на пустую чашку из-под кофе на его столе и кучу всего, что раньше так не лежало. Ручки рассыпаны и карандаши. Стружка на столе. Ощущение, что вот оставь его одного и он не будет таким идеальным.

Он ведет себя так странно и нетипично. Где тот ледяной доминант, который вышвыривал предыдущих помощниц за малейшую оплошность? Где субординация, за которую я так цеплялась? Ее больше нет. Она растворилась в том сумасшедшем поцелуе в гостиничном номере, растаяла в его горячих ладонях на моем запястье в самолете. Он стер все границы, медленно, и подобрался ко мне как хищник, загоняющий добычу в угол.

Пытаясь унять дрожь в руках, я перевожу взгляд на окно с задумываясь о том, что я сама пришла. Вот он парадокс всего. Дело то не в работе. Я сама захотела его увидеть сегодня вот и пришла. Отговорка про кофе конечно такая себе, но для душевного спокойствия.

Яркое утреннее солнце заливает подоконник, высвечивая каждую пылинку в воздухе, и там, в самом углу, я замечаю большой керамический горшок с цветком-задохликом. Он выглядит жалко и явно умирает смертью храброго и молчаливого путника. А может он провинился перед Доминантом, и он пытает бедолагу? Хихикнув, присматриваюсь, оценивая ущерб. Его длинные листья поникли, безжизненно свисая через край, земля в горшке высохла и пошла трещинами.

Прямо как я в браке с Димой. Такая же иссушенная, забытая на подоконнике чужой жизни, увядающая день за днем без капли тепла и заботы. Когда-то я слышала фразу женщины, которая, плача высказывала мужу, что она отдала горшок со своей жизнью мужу в руки и все годы ждала, когда он зацветет. Но он высох.

Сейчас, сравнивая я понимаю, что есть плохие садовники и прихотливые растения, а прикормкой своего горшка нужно заниматься самому. Отбрасывать старые листики, когда они жухнут и тянуть новые к солнцу. Нельзя увядать на пыльном окне чужой жизни. О себе нужно заботиться со всей тщательностью и не позволять себя забросить.

Внутри что-то болезненно сжимается от мыслей, но я хвалю себя, ведь уже сбросила старые листики и уехала из пыльного горшочка в новый, пусть и чужой, но это временно.

Откладываю папку на стол, встаю и подхожу к кулеру в углу кабинета. Беру пластиковый стаканчик, нажимаю на синий краник. Прохладная вода с тихим бульканьем заполняет пластик. Не могу я бросить этот цветок. Каждый имеет право на поддержку и помощь. Доминант помог мне, а я спасу его цветок.

Подхожу к окну, аккуратно приподнимаю поникшие листья рукой и начинаю медленно поливать сухую землю, наблюдая, как она жадно впитывает влагу. Еще один стаканчик. И еще один. Мне физически необходимо спасти это растение, словно вместе с ним я поливаю остатки своей собственной засушенной души.

Тишину кабинета вспарывает резкая, пронзительная трель моего телефона, оставленного на краю стола Сергея Матвеевича.

Вздрагиваю, расплескав немного воды на подоконник. Оборачиваюсь. Экран светится входящим вызовом. Свекровь. Мама Димы.

Внутри моментально образуется ледяная пустота. Пальцы, сжимающие пластиковый стаканчик, холодеют. Только не она. Только не сейчас. Я знаю, зачем она звонит. Дима, получив отпор, ожидаемо побежал жаловаться мамочке, своей главной защитнице и моему персональному прокурору все эти годы.

Не брать? Сбросить? Если я сброшу, она начнет звонить на рабочий, найдет способ достать меня, выпьет всю кровь через соломинку. Лучше ответить и пресечь всё сразу. Оборвать эту пуповину раз и навсегда. В конце концов я не зайчишкин хвост!

Ставлю стаканчик рядом с горшком, делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь, подхожу к столу и беру телефон. Провожу по экрану и подношу трубку к уху, одновременно возвращаясь к цветку. Мне нужно занять руки. Нужно за что-то держаться. Подхватываю тяжелый керамический горшок обеими ладонями, чтобы переставить его с жаркого солнца в легкую тень.

— Да, Татьяна.

— Какая я тебе Татьяна?! — тут же взвизгивает в динамике резкий голос свекрови. — Ты что творишь, дрянь неблагодарная?! Димочка мне позвонил, чуть не плачет! Сказал, что ты на развод подала! Ты совсем из ума выжила, вертихвостка?!

От звука ее голоса и знакомого истеричного тона, так похожего на Димкин у меня непроизвольно дергается плечо. Пытаюсь удобнее перехватить тяжелый горшок с цветком, телефон скользит по влажной от испарины щеке, и я, сама того не желая, неудачно прижимаю его плечом к уху, чтобы не уронить.

Тихий писк сенсорного экрана оглушает и приходится быстро прижимать плотнее. Мокрый горшок скользит в руках грозясь выпасть и на стол не поставить. С него капает, а там документы! Я не могу перехватить телефон прямо сейчас, не уронив цветок.

И тут же голос свекрови обрушивается на меня с такой оглушительной силой, что я вздрагиваю. Громкая связь. Экран загорелся значком динамика, и теперь ядовитый визг Татьяны Отрыжкиной многократно отражается от стен огромного кабинета.

— Да мы тебя с улицы подобрали! — голосит свекровь на максимальной громкости, так что динамик телефона начинает хрипеть. — Ты нищенка была, в обносках ходила, а мой сын на тебя позарился, дурак добрый! Я ему говорила! Не бери эту голытьбу, у нее ни кола ни двора! А ты, тварь неблагодарная, теперь хвостом вильнула?! Куда ты пойдешь?! Кому ты нужна?!

Я зажмуриваюсь. Господи, нет. Только не это. Я пытаюсь дернуть плечом, чтобы сбросить телефон, перехватить его, выключить этот позор, но пальцы соскальзывают по влажной керамике. Замираю, боясь разбить горшок, боясь пошевелиться.

— Да ты за моего сына держаться должна зубами и когтями! — надрывается свекровь, вбивая каждое слово мне под кожу ржавым гвоздем. — Ты в зеркало на себя смотрела?! С твоим-то диагнозом! Да кто тебя еще такую возьмет, бракованную?! Ты же пустоцвет! Бесплодная! Ни один нормальный мужик на бабу, которая родить не может, даже не посмотрит! Ты всю жизнь моему сыну испоганила своей ущербностью, а теперь бросаешь его?!

Слово «бесплодная» бьет наотмашь. Хлещет по лицу так сильно, что у меня темнеет в глазах. Моя самая большая боль. Моя самая глубокая, кровоточащая рана, в которой они с Димой ковырялись годами, обвиняя меня во всех смертных грехах, вытащена на свет. Но дело не только в них, а в том, что я с бабулей выросла и родителей у меня как таковых не было. А самой хотелось семью. Полноценную.

Темные грязные капли стекают по кончикам пальцев руки, которой я поддерживаю дно горшка и капают на юбку, на пол, но я ничего не чувствую. Я просто стою, придавленная этим позором к месту.

Поворачиваюсь к дверям с запозданием понимая, что нужно выйти и поставить его на свой пустой стол. Но у этой телефонной порки оказывается есть свидетель.

Сергей.

Он стоит в дверном проеме. Застыл. В руках у него какие-то серые папки и чашка с кофе, а может там чай но чашка точно моя… но он на них не смотрит. Он смотрит на меня. В глаза. Его лицо абсолютно непроницаемо, челюсти сжаты так плотно, что на скулах ходят желваки. Глаза потемнели и похоже он зол.

Он всё слышал. Каждое грязное слово. И мне ужасно стыдно за это.

Из груди вырывается жалкий, задушенный всхлип. Стыдно, что слышал, как меня грязью поливают и что теперь он знает о моей неполноценности.

На глаза моментально, жгучей горячей волной накатывают слезы стыда и злости. Они обжигают веки, переполняют их и катятся по щекам. У меня начинает гореть в груди от гуляющего по венам адреналина.

Хочу провалиться сквозь землю. Раствориться. Прямо здесь и сейчас, лишь бы он не смотрел на меня так. Лишь бы не видел моего унижения.

Сергей бросает папки на ближайший стул. Они падают с глухим стуком, разлетаясь по полу. В три огромных, стремительных шага он пересекает кабинет. Ставит чашку на стол расплескивая чай на столе.

Я сжимаюсь, инстинктивно втягивая голову в плечи, ожидая, что он сейчас с отвращением вышвырнет меня вон вместе с моими проблемами. Но он подходит вплотную. От него веет таким первобытным, обжигающим холодом ярости, что воздух вокруг трещит.

Его ладонь ложится мне на плечо. Длинные пальцы аккуратно, но твердо вытаскивают надрывающийся телефон из-под моей щеки.

— ...приползешь еще на коленях, тварь! — продолжает верещать свекровь.

Сергей не смотрит на экран. Он смотрит только на мое залитое слезами лицо. Поднимает свободную руку, и подушечка его большого, шершавого пальца смахивает слезу с моей щеки. Прикосновение нежное, такое контрастирующее с его внешним видом. Это ломает во мне последние плотины. Я всхлипываю в голос, губы дрожат.

Рукой которой вытер мне слезу он плавно скользит по моей шее вверх, к затылку и притягивает к себе. Прижимает мокрым лицом к своему плечу. К дорогой, жесткой ткани рубашки. Прячет меня. Укрывает.

Я стою, сжимая этот дурацкий горшок с цветком на уровне живота, утыкаясь носом в его плечо, вдыхая запах, чувствуя, как колотится его сердце, и дрожу как осиновый лист в ураган.

Сергей нажимает кнопку на экране, отключая громкую связь. Подносит мой телефон к своему уху. Я замираю, вслушиваясь в гулкую вибрацию его грудной клетки.

— Она нужна мне.