Глава 15

– Голубушка, – лекарь поравнялся с нами и попробовал оттеснить Шарля плечом, – пойдемте к вам. У меня очень мало времени, пациенты ждут…

Я ответила геру Брюнольфу благодарным взглядом. Развернувшись, я помчалась наверх, перепрыгивая через две ступени, лишь бы быть подальше от Шарля. Совсем забыла, что жаловалась на недомогание.

«Это что было? Шарль мне угрожал? Что он себе возомнил?»

Меня била крупная дрожь. Когда доктор вошел в комнату, я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Я задыхалась от быстрого бега и возмущения.

Гер Брю, поняв мое состояние, накапал густо пахнущей жидкости в склянку и дал выпить. Он присел на стул, терпеливо дожидаясь, когда я смогу говорить.

Капли помогли. Я взяла себя в руки.

– Простите, в этом доме становится все опаснее, – произнесла я, отрываясь от двери. – Поэтому у меня к вам просьба.

Я полезла в карман и показала свернутую бумажку.

– Это для папы. Я могу довериться только вам, – прошептала я, подойдя ближе. – Мои письма перехватывают.

Доктор понимающе кивнул.

– Наконец–то вы перестали бояться, – так же тихо ответил он.

Мы оба вздрогнули, когда в дверь постучали. Доктор первый пришел в себя и буквально вырвал из моих рук записку. Вытащив из сумки жестяной ящик, он, стараясь не шуметь, вывалил на столешницу инструменты, а мое письмо сунул под тряпку на его дне. Я поморщилась от лязга металлических инструментов. А вдруг мачеха догадается, что все это спектакль?

– Быстро снимайте панталоны, – прошептал лекарь, а сам метнулся к умывальнику.

Дверь подергали, но, убедившись, что она заперта, снова постучали. Я, придерживая подол юбки подбородком, возилась с завязками на поясе штанов. Как специально, ленты не поддавались и скручивались в узел. В итоге я просто рванула их.

В третий раз в дверь стучать не стали. Ее дернули так, что крючок, на который я закрылась, вылетел из петель. На пороге замерла, оглядывая нас, Урсула.

Доктор, стоя у умывальника, вытирал руки. Посмотрел на мачеху поверх очков, подняв в недоумении брови. Я застыла, еще не успев вытащить вторую ногу из панталон, которые парашютом накрыли мои ступни. Башмаки валялись рядом.

– Одевайтесь, милочка. Все понятно. Вы простудились. Негоже бегать по снегу без теплых рейтуз. Лягушатники, хоть и следуют моде, в зимнее время не стесняются поддеть их под бальное платье. Да, фигура будет не так грациозна, однако вы, как будущая мамочка, сохраните здоровье. Вы же хотите иметь детей? Бог дает их только тем, кто бережет себя.

Я кивала, натягивая панталоны.

– Что с тобой случилось, милая?

Мачеха моментально превратилась в заботливую родственницу, хотя я чувствовала, что последняя фраза гера Брю больно ее хлестнула. Урсула больше шести лет была замужем, а наследником так и не обзавелась. Может, конечно, дело не в ней, а в старом супруге. Представляю, как ей досадно. Сейчас не пришлось бы искать другого покровителя. Тянула бы деньги из генерала Шерба до последнего.

– Низ живота заболел. Я думала, что отравилась, – пролепетала я, не глядя мачехе в глаза.

– Нет–нет, все дело в застуженных яичниках, – гер Брю прошел к столу и неспешно уложил инструменты в жестяную коробку. – Когда в последний раз были регулы?

Оправив юбку, я сморщила лоб.

– Я не помню, – прошептала я, понятия не имея, когда у настоящей Снежки были месячные. Хорошо, что у меня есть основание не помнить прежнюю жизнь, после того как Белоснежка скатилась с лестницы.

– Около двух недель назад, – за меня ответила мачеха.

Надо же. Ничего от нее не скроешь. Ну и хорошо, что доктор нашел у меня женскую болезнь, иначе как объяснить задержку, ведь у меня регулы завершились совсем недавно.

– Я оставлю лекарство. Пейте дважды в день, – доктор выставил на стол тот же пузырек, из которого капал мне успокоительное. Его запах до сих пор витал в воздухе, что никак лучше создавало впечатление обоснованности докторского визита.

– Я уже чувствую облегчение. Спасибо, гер Брюнольф, – подыграла я доктору. – А кровь пускать не будем?

Гер Брю вздохнул и поднял на меня глаза.

– Я кровь пускаю строго по показаниям, – устало произнес он и, закрыв саквояж, направился к двери. – Я наведаюсь завтра. Расскажете о самочувствии.

– Я провожу вас, – сказала я, суя холодные ноги в домашние стоптанные туфли. Все время забываю надеть теплые носки. Так не долго на самом деле застудить яичники.

Я вышла, оставив мачеху в комнате. Вот и проверю, воспользуется она моим отсутствием или нет.

Когда я вернулась, с удивлением застала мачеху все там же. Она сидела за столом и, сжав губы, стучала по нему пальцами. Ее взгляд резанул меня бритвой.

– Признавайся, кому ты писала.

Я опешила. Вот это да! Как она вычислила? Но раз не послала слуг за лекарем, чтобы того задержали, значит, поверила, что гер Брю приходил по вызову. Уже хорошо.

– С чего вы взяли, что я кому–то писала?

Я знала, что чернильница закрыта, а перо давно высохло. Я не брала новое, а воспользовалась тем, что уже было испачкано.

– В этой пачке было двенадцать листов, – она подошла и открыла ту часть шкафа, где лежали писчие принадлежности. – А теперь их всего десять.

Вот даже как? Она не скрывала, что считает листы, выданные мне. Выходит, настоящая Белоснежка знала, что ее проверяют?

Урсуле не было нужды вылавливать посыльного, достаточно было пересчитать листы, чтобы отправить на местную почту деньги. Продажный почтальон ждал свой куш.

Но почему десять? Я же взяла всего один лист?

Мне в лицо ударил жар. Я вспомнила о послании, которое писала Снежке, когда думала, что наутро проснусь у себя дома. Но раз записка до сих пор не всплыла, выходит, она так и лежит в шерстяном носке?

Уф, едва не попалась.

– Простите, я забыла, что должна отчитываться за бумагу, – я прямо посмотрела мачехе в глаза. – Память ко мне так и не вернулась.

– Ты хочешь сказать, что не помнишь, когда и кому писала? А если я пошлю задержать гера Брюнольфа, и мои люди обыщут его?

– Посылайте, – я пожала плечами. – Потому что я точно знаю, куда дела эти два листа. Я использовала их в качестве подкладок в туфлях, которые прислал мне вместе с платьем неизвестный поклонник. Он не угадал размер моей ноги, и они оказались велики. Я выбросила бумагу еще там, в театре, когда переобувалась в сапоги.

Мой ответ не убедил Урсулу, но допытываться она не стала. Я по глазам видела, что она не забыла историю про странного поклонника и еще вернется к ней.

– Помни, я забочусь о тебе и не позволю твоим фантазиям взволновать генерала, – она поднялась и прошла к двери. – Все, что ему надо знать, я сообщаю сама.

«Ты не хочешь, чтобы он вернулся домой. В этом все дело. Оттягиваешь момент встречи с супругом. Он не позволит тебе так свободно грабить его дом», – мстительно подумала я, а сама улыбнулась мачехе. Как бы мне ни хотелось оставаться прежней, я чувствовала, как меняюсь. Я стала двуличной.

Потянувшись к бутылочке с лекарством, я откупорила ее. Самое время успокоиться. Урсула поморщилась, когда по воздуху растекся резкий запах, и вышла из комнаты.

Я поставила бутылку на стол и метнулась к шкафу. Все вещи лежали на месте, не сдвинувшись ни на миллиметр, хотя волосок оказался сорван. Эту часть шкафа Урсула не трогала, а просто бегло осмотрела. Я вытащила свернутые клубочком носки и лихорадочно ощупала их.

Меня бросило в пот. Записки «доброжелателя» ни в одном из них не оказалось.

Черт–черт–черт!

Коленки от страха подогнулись, и я села на кровать. Кто взял записку? Кто и когда рылся в моем шкафу? Слишком поздно я подумала о шпионских метках. Надо было раньше сообразить, что я под постоянным контролем.

На глаза попался веер и схватила его. Раскрыв, яростно обмахнулась им. Ветер ударил в лицо, остужая разгоряченную кожу, но легче не стало. Меня затошнило и едва не вырвало. Понятное дело, я запаниковала, ведь эта записка – мой смертный приговор. Достаточно мачехе прочесть мое послание, как она поймет, что я не та, за кого себя выдаю.

Наверняка Урсула хорошо знает почерк Снежки, раз постоянно перехватывает ее письма. И тогда я не смогу отвертеться. Все доказательства, что я не я, будут на лицо. Вдруг Белоснежка вообще писала печатными буквами?

«Успокойся, Аня. Возьми себя в руки. Если бы записка была у мачехи, она не стала бы церемониться. Быстро вывела бы тебя на чистую воду и еще объявила бы убийцей или похитительницей настоящей Снежки».

Я отложила веер. Подышала полной грудью. Вроде немного полегчало.

«А если ей сейчас невыгодно меня изобличать? – внутренний голос не желал сдаваться. – Когда она устроит скандал, на горизонте появится генерал, и тогда она вылетит из дома. Ей же в вину поставят, что она не сумела сберечь единственную наследницу. Скандал папе Снежки без дочери уже не будет страшен. Нет–нет, она будет молчать и… шантажировать».

Я опять схватилась за веер, но от страха снова накатила волна тошноты. Закружилась голова. Слабость заставила лечь. Веер выпал из руки и шумно хлопнулся об пол. Я наклонилась, чтобы его поднять, но так и осталась висеть вниз головой. Я заметила то, чего не видела прежде.

Я смотрела на кисточку и все яснее понимала: когда я схватила веер с прикроватного столика, он лежал совсем не так, как я его положила. Кисточка не свисала, потому что веер был передвинут к центру стола. Значит, мачеха брала его в руки. Очень странно, что она ничего не трогала, кроме писчей бумаги и веера.

С листами понятно. Она их пересчитывала. Но почему ей стал интересен веер?

Я подняла его и внимательно осмотрела. Ничего такого, за что мог зацепиться взгляд. Тонкий шелк, бамбук и петля, чтобы надевать веер на руку. На ее конце кисточка. А по широкому краю самого опахала жесткое кружево.

Я закрыла его и раскрыла. Обмахнулась пару раз, чтобы посмотреть, как кружево держит форму. И меня опять затошнило. Если бы я была больна, я бы ни за что не подумала, что меня тошнит от веера.

– Гер Брюнольф! Мне нужен гер Брюнольф, – я соскочила с кровати и едва не упала. У меня закружилась голова, и все вокруг потемнело.

Когда я пришла в себя, за окном садилось солнце. Я огляделась и увидела, что сама лежу поперек кровати, а в моей руке веер. Я брезгливо бросила его на стол и тщательно помыла руки.

Никакого отравленного яблока. Теперь я знала, как убили леди Ингрид. Оставалось только выяснить, каким ядом пропитан веер, и кто принес его в дом.