Глава 10

Урсула, хоть и стремилась быть похожей на прежнюю жену генерала, против нее выглядела вульгарно. Я сама не белая кость, но разница между женщинами для меня была очевидна. Есть кому мачехе завидовать. Если с Белоснежкой она еще могла справиться, держа ее в черном теле, то против покойницы, которую продолжал любить генерал, оказалась бессильна. Вот и вымещала злость на бедной девочке.

В третьем, четвертом и пятом сундуках оказались бальные наряды на все сезоны. У меня разбегались глаза.

– Она, что, носила только нарядное? – спросила я, выдыхая от восторга.

– Как мне мамка сказала, все простое вы давно отсюда забрали. Что–то перешили, что–то стало по размеру, – он явно говорил не своими словами.

– А кто твоя мамка?

– Так Ланца. Я теперь при ней. Бабка совсем старая стала, не может за мной уследить. Вот меня на кухню и пристроили. Только госпоже не говорите, что мы родня, – он поднял лампу, чтобы осветить мое лицо. Ждал ответа.

– Не скажу. Ни за что не скажу, – поклялась я.

В шестом сундуке мы нашли всякие безделушки. Пудреницы, баночки с помадой, пуховки. И хоть пахла местная косметика приятно, срок ее годности давно вышел. Я бы не стала пользоваться. Еще пойду прыщами. А вдруг зеркало не вылечит? Буду ходить рябая.

Красивая шкатулка для драгоценностей оказалась пуста. Я вздохнула, захлопывая ее. Все теперь «хранилось» у Урсулы, а Снежке была наука – не выносить из чердака то, что дорого сердцу.

Под руку попалась пачка писем, перетянутых красной ленточкой. Я сразу поняла, что вижу переписку между генералом и Ингрид. Я вытащила верхнее послание и, развернув его, поняла, что его писали с любовью. Летящие строги, на полях рисунки изящной руки или детской головки, осыпавшийся засушенный колокольчик. Я поднесла веточку к носу. Цветок все еще пах.

– Здесь хранится портрет вашей матушки, – подсказал Абель. Видимо, копался в этом сундуке и не раз, так как знал, где лежат зеркальце и гребешок.

– Покажи, – я отвлеклась от второго письма, написанного генералом.

Осторожно свернув хрупкую бумагу обоих посланий, сунула их под ленту. Достаточно было первых строк, чтобы понять, какие чувства связывали супругов. «Мой бравый воин», «Мой милый ангел». Несмотря на плохую бумагу и количество клякс, послание от генерала тоже дышало любовью.

С небольшого овального портрета, размером с ладонь, на меня смотрела милая женщина. Как и я светловолосая и голубоглазая. Хрупкие плечи, длинная шея, мягкая улыбка. Она была изображена в светлом шелковом платье, и художнику удалось передать не только атласные переливы драпировки, но и блеск сапфиров в ушах и на шее.

– Этот гарнитур тоже у мачехи?

– Ага.

В двух последних сундуках хранилась нарядная обувь в бархатных мешочках. Я примерила изящные атласные туфельки. Они оказались на полразмера велики. Но если вложить стельки, то вполне пойдут.

– Или не нужны никакие стельки? – произнесла я вслух, любуясь своей ногой. Сабо против них выглядели уродливыми. – К вечеру стопа немного отчет и будут в самый раз.

Абель оказался ценителем прекрасного. Имея хороший вкус, он приносил платья под цвет обуви и наоборот. Чердак превратился в лавку, где все вещи были вывешены на обзор.

– А если эти? – громко спрашивал Абель, притаскивая туфли к очередному наряду.

Я примеряла поверх своего платья и соглашалась или нет с предложением помощника, беря понравившийся наряд на заметку. Платьев было много, но не все соответствовали к случаю. То слишком длинные, то не по сезону, то совсем уж устаревшего фасона. Наверное, досталось леди Ингрид еще от бабушки.

Матушка оказалась выше меня ростом и чуть покрупнее в груди, поэтому мы старались подобрать наряд так, чтобы меньше его переделывать. Я не особо дружила с иглой, а вот ножницами могла орудовать профессионально. Чтобы отрезать, большого ума не надо.

В итоге мы ушли с богатым уловом: связали в найденные здесь же шали три наряда и пять пар обуви к ним. Собирались показать добычу Ланце. Она была специалистом последней инстанции. На какое платье укажет, то и надену.

«В сапожках поеду, а в театре сменю на туфли», – рассуждала я, откладывая нужную обувь. Помнила, как вчера утопила атласные туфельки в снежной грязи.

– Шубу рыжую берите. Она под все подходит, – посоветовал мальчишка, сбрасывая узлы в коридор.

Шуба оказалась огромной и никак не желала увязываться. Тогда я просто натянула ее на себя и полезла вниз.

Абель навесил на чердачную дверь замок и, подхватив самый большой узел и лампу, побежал к лестнице. Второй – с обувью, понесла я. Когда мы с грохотом спустились – наши башмаки, как мы ни старались, громко стучали по деревянным ступеням, сын Ланцы остановил меня. Бросил у моих ног свой узел.

– Я осмотрюсь, чтобы никого не было в коридоре, и вернусь.

Абеля долго не было. Я переживала, не погнали ли его чистить овощи или кормить скотину и птиц. Генерал содержал большое хозяйство.

Я с тоской посмотрела в окно. На улице царил зимний сумрак. С утра шел густой снег, и из–за отсутствия солнца трудно было понять, сколько времени. А вдруг до выхода осталось полчаса, и мне придется прыгать в карету в домашнем платье и сабо? Может, на это мачеха и рассчитывала?

И ведь общество не упрекнет ее, что держит генеральскую дочку в черном теле, так как вчера бальный наряд был хоть куда. Меня же гадина и обвинит в безалаберности. Будет закатывать глаза и намекать, мол, что с нее, дурехи взять? «Стоит не проследить за ней, вырядится во что попало». Я прямо слышала, как она жалуется товаркам, хотя прекрасно знает, что в моем гардеробе выбирать не из чего.

– Почему так долго? – шепотом спросила я, когда Абель наконец появился.

– Госпожа потребовала снеговой воды натаскать. Опять будет ванну с травяным отваром принимать. Чтобы пахло от нее весной, – последние слова он произнес, кривляясь и явно пародируя Урсулу.

Я выдохнула с облегчением. Раз мачеха полезла купаться, время для сборов еще есть.

Когда Ланца наложила на лицо Урсулы смесь из толченых листьев мяты с медом, и та легла «отмокать» в горячей воде, горничная прибежала ко мне. Первым делом она велела Абелю вынести шубу во двор, повалять мех в снегу и аккуратно выбить, чтобы убрать лавандовый дух. Потом наметанным глазом определила, какой наряд подойдет для похода в театр больше всего. Это было платье из тяжелого муара, переливающегося от темно–синего цвета до небесно–голубого.

Платье сидело на фигуре как влитое, правда, как я и предполагала, пришлось поработать ножницами, чтобы убрать длину. Хорошо, что по подолу шло кружево. Я его аккуратно срезала, оставив лишь зубчатый край. Получилось вполне прилично, словно низ обработали так специально.

Взбрызнув по совету Ланцы платье водой, чтобы ткань отвиселась и разгладилась, я занялась собой. Закрыв дверь на крючок, достала зеркальце. Теперь я была ученая и знала, как попросить здоровый цвет лица.

Я посмотрела в потолок, вспоминая сказку Пушкина.

– Свет мой зеркальце скажи, да всю правду доложи, – произнесла я, вернув взгляд на серебристую поверхность. – Я ль на свете всех милее, всех прекрасней и… чуднее?

Я запнулась, так как не помнила слова. Помявшись, я решила прямо указать на проблему.

– Есть синяк на пол–лица, гоп–ца–дрица–гоп–ца–ца…

Плохой из меня поэт. Лучше уж нести отсебятину. Ведь мальчишка и словом не обмолвился, что Снежка говорила с зеркалом стихами.

– Милое зеркальце, есть одна проблема: синяк. Он почти сошел, но желтизна еще заметна. Помоги вернуть здоровый цвет лица. Хочу быть такой красивой, чтобы мачеха от удивления скособочилась.

По зеркалу пошла рябь.

– Гоп–ца–дрица–гоп–ца–ца, нет изъяна у лица, – прошелестел знакомый мужской голос. – Мачехе большой привет, красивее тебя нет.

Я прыснула от смеха. У зеркала оказалось чувство юмора! Впервые за все время пребывания в Кащенко мне стало легче. Мне было с кем поговорить без стеснения!

Осмотрев свое идеальное лицо с ярким румянцем и блестящими глазами, я поцокала языком. Вот это эффект! И почему я раньше не знала? Не пришлось бы бежать из королевского дворца сломя голову.

Поблагодарив зеркальце за помощь, я решилась на откровенность.

– Ты, наверное, давно заметил, что я не Белоснежка? – я обратилась к зеркалу, как к мужчине. Неудобно было говорить приятному баритону «ты заметило».

Серебристая поверхность пошла рябью, и я застыла в ожидании ответа. Шли минуты, а Голос не находил, что сказать. Я даже потрясла зеркальце, думая, что сеанс окончен, так долго он собирался с мыслями. Наконец Голос выдал:

– Есть причина для подмены: сильный духом победит. Как решишь ее проблему, время ход возобновит.

Зеркало опять использовало мои слова. Вряд ли в семнадцатом веке знали такое выражение, как «решить проблему». Но меня взволновали вовсе не способности Голоса к обучению. Произнесенные им слова звучали, как пророчество: «Реши проблему слабохарактерной Белоснежки, и ты вернешься в свое время».

– Вот это да! – выдохнула я и села на кровать. Моя больная фантазия безгранична.

Но в то же время, не является ли поставленное условие путем к выздоровлению? Может, моему мозгу нужна еще одна встряска? По методу «клин клином». Как появились галлюцинации, так и исчезнут, если я пройду весь путь до конца?

Ровно в пять я была на крыльце. Карету уже подали, но Урсула еще не вышла. Я не стала ждать приглашения, а забралась в теплое нутро экипажа первой. В ногах стояла жаровня с углями – мачеха любила комфорт.

Прибежал Абель и передал кучеру небольшой кофр с моими запасными вещами: синими туфельками, горжеткой для прикрытия слишком большого декольте и красивым веером. Я не хотела брать их в карету, понимая, что и без того вызову вопросы. А в театре нам будет не до выяснения отношений. Мачеха постесняется.

Правда, я еще не придумала, как объяснить свой красивый наряд. Решила действовать по обстоятельствам. В конце концов, я могу не отчитываться перед ней. Между нами не такая большая разница в возрасте, чтобы она командовала мной.

Урсула в новом наряде была великолепна. Она выбрала красное платье, что гармонировало с ее темными волосами, белой кожей и соболиными бровями. Она высоко собрала волосы, чтобы открыть лебединую шею. Я же не стала мудрить и сделала известную всем земным девчонкам «мальвинку». Но я обратила внимание, что она без зазрения совести продолжает носить шубу, которую взяла у меня «взаймы» перед балом дебютанток. Рассчитывала, что я не вспомню, для кого она шилась?