Сорок пятая глава

POV Андрей

Разъярённый отец позвонил через десять минут после оформления бумаг у нотариуса.

Вот есть, вернее, уже уходит в небытие, но всё ещё встречается среди руководителей старой школы манера общения «горлом». Когда криком решаются вопросы. Криком и наездом. Сотрясая стены и вгоняя впечатлительных подчиненных в трепет. Чем более «грозный» начальственный рык, тем лучше он как руководитель?

Будто оттого, что он кричит громче и страшнее меня, он сильнее, и он прав.

Орангутанг, блин.

Задавит агрессией и тестостероном? В семьдесят лет?

Смысл орать, тем более по телефону?

– Борис Георгиевич, прекрати надрываться. Я приеду и поговорим, – спокойно сказал, вклиниваясь между криком и очередным вдохом.

– Ты, щенок, чтобы через час был у меня! – гаркнул отец и бросил трубку.

И как я за час доберусь? Вот для чего эта угроза? Не подтверждённая действием и в отрыве от реальности.

Что он мне сделает? Покалечит? Уволит? Смешно.

Я заехал вначале к медикам. Обработать швы и получить ещё укол.

Планировал сегодня после разговора с отцом сразу ехать во Владимир и поэтому решил подстраховаться.

Я Асе во ВКонтакте оставил сообщение. Может быть, она заглянет и поймёт, что это я. Но, вообще-то, этой сетью мы не пользовались.

И нужно будет купить Василисе новый аппарат. Это проще, чем искать, где там в её аппарате покопался Николай Иванович и чем он там наследил.

Кстати, наверняка ещё и маячок на телефон Асе приделал.

Кулибин, блин. Попробую его прижать…

Пока возились медики, пока я заехал в магазин, уже вечерело. Всё-таки меня ведёт ещё после последствий аварии и больницы. Рано сбежал. Но ничего. Завершу все дела, и можно будет поболеть немного. У Асеньки на руках. Размечтался, улыбаясь.

Голова после уколов прояснилась, и я занялся планированием разговора с отцом.

От того, как я сумею договориться, зависит спокойствие моей женщины, моей семьи. Здоровье моего ребёнка.

Таксист попался неопытный. И, конечно же, вляпался в пробку. Безнадёжно. Печально продвигаясь по шоссе очень короткими рывками.

В дом моих родителей я попал около пяти вечера.

Сумерки накрыли посёлок. Иллюзорная близость к природе манила. Я вдохнул густой смолянистый запах и вошёл на территорию участка, дождавшись, пока охрана откроет калитку.

Когда я был ребёнком, к нам на участок ещё забегали белки. Один раз зимой забрёл кабан. Мы с сестрой наблюдали за его похождениями из окна второго этажа, прилепившись к стеклу носами. И хихикали, шутливо пихая друг друга локтями, глядя на то, как охранник стучит, кричит, но не приближается к зверю. А белки могли запросто утащить оставленные нами как бы случайно на террасе орешки.

Теперь посёлок охраняется по периметру так, что, кажется, даже птицы над ним перестали летать.

Окинул взглядом дом и пошёл к центральному входу. Время, когда мог по-семейному запросто вломиться в дом с чёрного входа, безвозвратно ушло.

Отец ждал меня в своём кабинете.

Он сидел за массивным письменным столом спиной к окну. Свет настольной лампы выхватывал ярким кругом документы, ежедневник и тяжёлые руки отца, оставляя его лицо в тени.

При этом освещение в кабинете было настроено так, что посетитель был весь на виду.

Прямо – мафия бессмертна.

Я раньше не замечал пафосности и нарочитой помпезности обстановки. Привык.

К дубовым книжным шкафам, в которых за гранёными по углам стёклами прятались тёмно-зелёные корешки литературных памятников и осыпавшимся золотом корешков пробуждали любопытство многочисленные тома энциклопедий.

К тяжёлым портьерам, за которыми было так здорово прятаться в детстве.

К портрету деда в золочёной тяжёлой раме, что висел на стене.

И к образу отца, который всегда прав.

– Объясни мне, что происходит? – всё-таки начал первым разговор отец.

– А что происходит? – я прислонился плечом к стене и засунул руки в карманы, не желая присаживаться в кресло для просителей.

– Зачем ты спустил за бесценок всё, что я нарабатывал? Всё, что досталось мне трудом и бессонными ночами? Если тебе нужны деньги, то мог бы просто попросить, – уже орал под конец отец, стискивая кулаки на столе.

– Борис Георгиевич, прекрати орать. Или никакого разговора не получится, – спокойно ответил я.

– Тебе нужны деньги? – на тон ниже пророкотал отец, подаваясь вперёд.

Световой круг от лампы выхватил тяжёлый отцовский подбородок, безжалостно подчёркивая седину вечерней щетины.

– Скажи, зачем ты обидел мою женщину? Как ты посмел вмешаться в мою личную жизнь? – спросил я.

– Твою женщину? – протянул он и хмыкнул – так вот в чём дело! Этой дворняжке не место рядом с тобой!

– А ты теперь будешь определять, с кем мне жить и кто этого достоин? – покачал я головой.

– Живи с кем хочешь! Только после свадьбы! Перетерпи три месяца. Пока помолвка, потом свадьба, путешествие. А вернётесь, и спи хоть с уборщицей! Мне плевать! – под конец своей речи отец вновь повысил голос.

Интересно, а в свои тридцать он был таким же циником, или это выросло позднее? И за кого он меня принимает? Неужели он уверен, что если я не ору, словно лев в саванне, то я слаб и не в состоянии отстоять своё? Путает мягкость со слабостью, как многие?

– Скажи, а ты помнишь, что случилось, когда ты хотел подмять под себя мой бизнес? – я отлип от стены.

Даже под уколом треснутая ключица и рёбра давали о себе знать. Но и сидеть тоже больно. Чуть поморщился, переступая с ноги на ногу.

– Я помню, как ты взбрыкнул. Но, согласись, если бы ты меня тогда выслушал, то твои дела были бы намного успешней! Ведь я тебе тогда предлагал лучшее! – отец откинулся на спинку высокого кресла, расслабляя руки, прежде сжатые в кулаки.

– Да. Но это был бы твой бизнес, пап. А я был бы наёмным менеджером в нём. Не больше. Понимаешь? – спросил я его.

– Хм. Пожалуй. Да, в этом я тебя понимаю. Но сейчас всё по-другому! – отец вновь собрался сесть на своего любимого конька, но я перебил его.

– Так какого чёрта ты сейчас решил, что я пойду на поводу у тебя в более важных вещах? Кто тебе позволил влезать в мою жизнь? – твёрдо спросил я, акцентируя голосом.

– Я лучше знаю, как надо! Это такие возможности откроет для нас, что голова кружится от восторга! – отец взмахнул руками.

– Для тебя! – перебил я его.

– Для меня! Ты только задумайся о перспективах! Это же абсолютно другой уровень! Другая вселенная! – в его голосе послышались завораживающе мечтательные нотки.

– Скажи, а зачем ты это делаешь? – не надеясь на правдивый ответ, спросил я.

Правдивого ответа он не видит. Слишком высоко и далеко от людей залез. Слишком весь в своём мире. И если реальность не вписывается в это его представление о действительности, что же, тем хуже для реальности!

– Что? – не понял отец. – ты о чём?

– Зачем тебе другой уровень и возможности? Чего ты хочешь добиться? Для чего? – повторил я.

– Ты не понимаешь? Это же азарт, игра! Выигрыш! И тебе, дураку, в наследство! – усмехнулся Борис Георгиевич.

– Ценой моей жизни? Я не хочу жить как ты! Я хочу так, как я! Пойми! – устало проговорил я.

– Так живи свою жизнь! Но на другом уровне! На подставленной мной платформе для тебя! Только прикинь перспективы! Ведь это – свобода! – продолжал токовать о своём этот пожилой и грузный мужчина.

– Это рабство, папа. – резче, чем хотел, ответил я.

Отец замолчал и, откинувшись на спинку кресла, грузно осел, стёк на сидении. Повисла тягучая предгрозовая тишина. Было слышно наше дыхание.

– Ты отказываешься? Отказываешь мне? В этой никчёмной просьбе поставить клятую печать в паспорт на два года? – после затянувшегося молчания спросил, угрожая, наклоняясь к столу и положив на него свои открытые ладони, мой отец.

– Да, отказываю, – тихо, но твёрдо произнёс, глядя туда, где в темноте кабинета должны быть его глаза.

– Я лишу тебя наследства! – заорал он резко и встал, практически вскочил со своего кресла.

Что-то задребезжало. Похоже, ложка в стакане, который в мельхиоровом подстаканнике стоял на краю стола. Этот жалобный звук, словно прощальный аккорд прозвучал для меня в этом кабинете.

Бесполезно пытаться доказать что-либо этому человеку. Он или не услышит, или не поймёт.

– Мне деньги не нужны. Мне от тебя больше ничего не нужно. Не утруждайся. Я всё оформил, Борис Георгиевич, – сказал, глядя в белые от бешенства глаза отца, и положил перед ним на стол копию нотариально заверенного отказа от наследства, а также от наследуемого имущества.

Тишину, что повисла в кабинете, можно было пощупать руками. Она вязким гнилостным монстром расползалась из углов.

– Ты рехнулся? – тихо спросил меня Борис Георгиевич.

Его лицо, видимое теперь во всей своей болезненной старости, наливалось краснотой, и на мгновение жалость кольнула меня в сердце, придавая иной окрас нашему разговору. При таком раскладе дурацкие игры с лампой становятся понятней. Когда видишь перед собой старика, эффект от всемогущества стирается.

– Не хочу быть проститутом. Не вижу в этом необходимости. Имею возможность не быть им сейчас, – спокойно и тихо, но твёрдо сказал я.

– Да как ты посмел? – заорал так, что вздрогнули, похоже, стены и хлопнул со всей дури ладонями по столу.

Вот зачем этот дубовый стол…

– Ты перешёл черту, когда, словно дичь, твои холуи загоняли мою беременную женщину, запугивая её и угрожая ей. Рискуя при этом здоровьем твоего внука. Ты чудовище, Борис Георгиевич. И я не хочу иметь с тобой ничего общего. – по-прежнему тихо проговорил, усилием воли загоняя внутрь острое желание наорать в ответ.

– Я не знал, что она ждёт ребёнка. Но ты можешь сделать другого! Ты хоть видел красотку, что я подсовываю тебе? Она хороша! Я бы сам за ней приударил! – Борис Георгиевич тяжело уселся обратно в кресло, сжимая в руке мои бумаги.

– Вперёд! Можешь начать сегодня делать себе другого сына! И договорённостей не нарушишь и перспективы не упустишь – усмехнулся, поднимая взгляд к окну.

Пока мы разговаривали, окончательно стемнело, и теперь в оконном стекле тускло и неверно отражался мой силуэт.

Пора заканчивать этот балаган.

– У меня для тебя ещё две новости. Во-первых, я переуступил права на часть своих акций Игорю Валентиновичу. Твоему заклятому другу. Развлекайтесь теперь! Тебе будет чем заняться. А во-вторых, только увижу тебя или твоих холуёв рядом с мой семьёй, я буду продавать ему свою акцию. По одной за каждое появление! – прошипел я под конец, не выдерживая.

Да уж! Кровь не водица.