Глава 15

Аглая. Проснулась я уже, когда стало темно. Соскочила с кровати. На мгновение запуталась: где я нахожусь и что случилось. Конечно, было бы прекрасно забыть все, что было. Марка еще нет. В квартире стоит такая тишина, что становится страшно. Крадусь по коридору на кухню. Везде включаю свет. Не слишком люблю темноту. Надеюсь, хозяин квартиры не сильно следит за показателями счетчиков. Его гостья любит, когда в квартире светло. Я обещала приготовить ужин. Открываю холодильник. Удивляюсь, что он полный. Странно для холостяцкого холодильника. А в морозилке – достаточное количество мяса. Разного. Есть даже баранина и утка. Желудок заурчал. Поняла, что я голодная. За завтраком съела только пару кусочком яичницы и все. Достаю овощи на салат. Буду импровизировать. Благо есть из чего. Включаю музыку на телефоне. Уверена, здесь где-то есть колонка, но рыскать по всем уголкам как-то неправильно. Не заморожена только курица. Удачно, зная, что Марк ее очень любит. Хотя, может, соврал? Вон в холодильнике не только она. Быстро гуглю рецепт, новенький какой-нибудь и, главное, быстрый. Вдруг Марк придет скоро, а я тут сонная, растрепанная, перепачканная едой. Раньше бы я еще подпевала своему любимому плейлисту. Сейчас просто включенная музыка – мой максимум. Быстро шинкую, на плите что-то шкварчит, приятно так, щекочет все внутри. А главное, аромат стоит такой вкусный. Марку должно понравится. Я не заметила, что на кухне уже не одна. Увлеклась процессом. С кем не бывает? – Курица? Марк облокотился на край столешницы. Сколько он уже так стоит, не знаю. Взгляд хитрый, смотрит немного исподлобья, а губы растянуты в улыбке. Смотрю на него и понимаю – не уйду и не отпущу. Втрескалась ты, Аглая, по уши. В своего незнакомца. Ток прокатывается по клеточкам от этого. Но приятно, мурашки покрываю кожу, она становится чувствительной. Киваю на его вопрос. Подходит медленно, инспектирует все. Немного морщится, за что получает локтем в бок. – Ладно, – сдается, – пахнет и правда вкусно. Со стола забираю свой блокнот. Ручки нет. Под столом тоже. Значит, не закатилась. Смотрю на Марка. Не могу же я пальцем писать. Жестом показываю, что нужна ручка. Он скрещивает руки на груди. От улыбки не осталось и следа. Он серьезен. Отрицательно киваю. Нет. Марк сдается. Уходит в коридор и возвращается с ручкой. Розовой. На кончике несколько пушистых перьев. Улыбаюсь как дурочка. Ну правда. Он принес мне, а может, и купил, новую очаровательную ручку моего любимого цвета. И стоит такой, будто и ни при чем. Они словно у него в коридоре завалялись. И выглядит сейчас еще как супер-герой. Пишу новой ручкой и осторожно поглядываю на Марка. Может, у него еще и розовый блокнот припрятан? “Мой руки и за стол!” И пририсовала чертика. Марк только ухмыляется, но выполняет все условия. А за столом снова молчание. Включила бы музыку, но не знаю, какая нравится Марку. А спросить… Берусь за блокнот с розовым чудом, а Марк перехватывает. – Давай говори, Аглая. Вырываю у него, стреляю глазами. Возможно, раню его. “Я не могу говорить. Не хочу, чтобы ты видел меня такой!” – Глупости! Я хочу слышать тебя. Мне не хватает твоей болтовни, по голосу твоему скучаю. Пожалуйста, Аглая, – Марк дотягивается до меня и нежно проводит по щеке. Замираю. Не дышу. Пальцы поджимаю на ногах. А это всего лишь легкое касание, – поговори со мной. Прикрываю веки. Из глаз катятся слезы. Я молча качаю головой. Утыкаюсь в открытые ладони и плачу. Да, не хочу, чтобы меня Марк видел и такой. Слабой, сломленной, недостойной. Марк подходит ко мне близко, целует колени. Нежно так. Его губы такие нежные, что нельзя не растаять. А потом вытирает мои слезы. Улыбка грустная. – Если бы я мог, то взял бы на себя все твои переживания и боль. Не отдала бы. Отрицательно машу головой. Быстро как-то, словно это и правда возможно. – Ты знаешь, я помню, в детстве на мой день рождения мама приготовила праздничный стол. Мне тогда исполнилось семь лет. Шарики повесили, надпись дурацкая была. Ко мне в гости пришло несколько ребят, с которыми мы гуляли во дворе. Торт был. Вкусный, – Марк на меня не смотрит, взгляд устремлен на стену. Там пусто. Для меня. А для него проигрываются воспоминания. С каждым моим несказанным словом Марк говорит то, о чем долго молчал, – с жирным таким кремом, шоколадным, – усмехается. А на основное блюдо была курица. Жареная. Как сейчас помню, вкуснее ничего не ел. “А как же салаты?” – показываю ему свой блокнот. – Салаты… не помню. Только курицу и торт. Он поднимает на ноги и садится на свое место. Грустный. “Еще” – показываю ему. Мне мало одной истории. – Еще… ешь давай. Приказывает мне. Но я и правда голодная. Съедаю все быстро, даже не останавливал постоянный взгляд Марка на мне. Словно проверял, действительно ли я ем. Он отходит к окну, о чем-то задумался. – А еще я помню день рождения за несколько месяцев до того, как поймали. Клуб, самый дорогой. С охранниками там был знаком, все бармены меня знали. Что пью, что заказываю. Ксения, – косится на меня. Быстро, – рядом. Одета с иголочки, как и я. Короли мира, блять. “Там тоже была жареная курица?” – Нет, – усмехается, – дальневосточный краб! “А я не люблю их” – Пробовала? – удивляется. “Да. По вкусу как креветка. Большая”. – Может, ты и права, – он стоит и смотрит в окно. Вид там шикарный, на набережную. Нельзя им не любоваться. Это не старая детская площадка и скрипучая лавочка в далеком спальном районе. – Я был в офисе Красина. Отхожу от окна и сажусь на самое дальнее место. Обхватываю себя руками. Резко стало холодно. Перед глазами его черные глаза. В них похоть, злость, дикость и какое-то безумие. Мне становится страшно, хотя понимаю, что это в прошлом. Я сейчас под защитой, за семью замками, в прямом смысле этого слова. Я забрал твою одежду, обувь, – он шумно сглатывает. Резко оборачивается ко мне. Взгляд прожигает, – сумочку и телефон. Красин передал все секретарю… Да, Васька твоя вся обзвонилась. Вскакиваю со стула. Совсем про нее забыла. И резко останавливаюсь. До меня начинают доходить его слова: он виделся со Степаном. Хватаюсь за блокнот. Марк вырывает его, зажимает в тиски, заставляет смотреть в его глаза. Там тьма, грозовое небо, что не предвещает ничего хорошего. Ладонью фиксирует затылок. Обычно за этим следует довольно властный поцелуй. Но ней сейчас. Он всматривается в меня. Так, что душа трепещет. Смотрит вглубь, в самую суть. – Он пытался тебя изнасиловать. Тот, кто хотел взять за тебя ответственность, любить тебя и оберегать. Но напугал так, что ты и слова теперь сказать не можешь, – говорит зло, каждое слово пахнет агрессией и злобой. Мне не страшно за себя, страшно за Марка. Ведь, получается, он не оставит это просто так. Задумал что-то. Чувствую, – ты выбежала на улицу без одежды и обуви. В дождь. Без денег и телефона. А эта сука даже не сдвинулась со своего места. Не выдерживаю. Встаю на носочки и касаюсь его губ. Они холодные. Первый раз я чувствую его холодные губы. Не могу оторваться, хочу согреть. Хотя не уверена, что мои теплые. Марк накидывается на меня, как изголодавшийся. Так жадно. По-зверски дико. А я не могу этому противиться. Он целует губы, шею, посасывает тонкую кожу, покусывает косточки ключицы. Балансирую на грани. Слез нет, но они просятся. Хочется плакать, а потом смеяться. Его касания жгут кожу. Останутся следы, уверена. Но так приятно. Боже, как хорошо, что сейчас происходит. По-своему правильно в своей абсолютной неправильности. Ладонями сжимаю лицо, вынуждаю смотреть мне в глаза. Пусть учится понимать меня так. Не хочу, чтобы он ходил к Красину, не хочу, чтобы зацикливался на этой ситуации. Внутри все сжимается при мысли, что Марк даст этому ход. Мы не выплывем. У Степана слишком много связей. – И не проси, – Марк понимает. Мне бы порадоваться, но не могу. Коротко целую в губы, спускаюсь ниже. Подбородок и щеки уже покрыты щетиной. При соприкосновении с нежной кожей губ колко и щекотно. Мне нравится. Хочется повторять все это снова и снова. И запоминать эти ощущения. Словно они и не повторятся больше. Пальцами расстегиваю рубашку. Он не сменил ее на домашнюю футболку. А мне нравится и так. Прохожусь по груди, спускаюсь ниже. Кубики, мои, родные уже. Считаю их про себя и очерчиваю границы каждого. Вопросительно смотрю на Марка. Ну же, ты видишь вопрос в моих глазах. Он там был не единожды. – Трижды в неделю и утром бег. Зимой на беговой дорожке бегаю. Снова прохожусь ноготками по ним. Мышцы напрягаются под ними, расползаются мурашки. Марк прижимает меня к стене, разводит коленом ноги. Томление внизу живота нарастает с каждым вздохом. На мне его футболка и шорты. Пришлось сильно утянуть пояс, иначе они сваливались. Он проникает рукой за резинку шорт, отодвигает в сторону трусы. Касается клитора. Всхлипываю. Очень остро. Пронзает насквозь. Марк водит по нему, вырисовывает круги. Пальцем проникает внутрь. Я знаю, что там влажно. Хочу его так, что перед глазами все плывет. Я плыву. – Он же не делал так? Нет? Отрицаю. Я бы не вынесла, если бы меня касались уже чужие руки. Пальцем водит вдоль складок, терзает и мучает. Прикусываю его губу в поцелуе. Слегка. Дразню. И он это понимает. Проникает сразу двумя пальцами. Теснее и жарче. Но хочется большего. Ведь стоит просто сказать, попросить. Знаю, именно этого он и ждет. Пытаюсь поймать его взгляд. Темный, грозовой. – М-м-арк! Он очерчивает языком мои губы и проникает им внутрь, сплетается с моим. Ласкает. Берет меня под ягодицы и несет в комнату. В спальне темно и тихо. Только теперь слышно наше учащенное дыхание. Шелест обертки от презерватива, шорох простыней. Каждый звук самый правильный, каждое движение самое острое, каждый поцелуй самый яркий. Я люблю эту грозу, что обрушилась, и я знаю, как с ней справляться. Марк толкается в меня. Сладкая истома наполняет меня. Он не спешит, медлит. Закусываю нижнюю губу в нетерпении. Хочется резче. Марк снова ждет от меня хоть слово. Впивается взглядом, высасывает ответы, но молчит и не торопится. – Еще! Толчок. Желанный. Тепла еще больше. Оно закручивается в шар, запускает свои нити во все уголки тела. – Ты же со мной? – Марк шепчет мне на ухо, запускает табун мурашек от мочки уха. Они разбегаются вдоль шеи. Щекотно. – Д-да. Марк покрывает поцелуями лицо, фиксирует ладонью затылок. Не смогу уже отвернуться. Передо мной только он, его гроза, его губы. И нестерпимое желание обладать мной. Яростно, дико и будоражаще. Мои звёзды яркие, они разбредаются по ночному небу. Оргазм долгий, смывает все воспоминания своими волнами. Марк выходит из меня резко, снимает презерватив и кончает мне на живот. Завороженно смотрю слегка помутневшим взглядом. Мне нравится эта картинка. Кожу живота обжигает. Он наваливается на меня сверху и дарит последний поцелуй. И правда владеет мной. Губы влажные от слюны, язык сплетается в каком-то диком экстазе с его. Нас не смущает, что оба потные, кожа живота в сперме, которая стекает по бокам. Все настолько неважно и глупо. Есть только мы сейчас. Эта минута, эти звезды. Я лежу к Марку спиной. Веки открываются еле-еле. В каждой клеточке сквозит усталость. Но она очень приятная. Марк прижимается ко мне, дарит шелковые поцелуи в шею. Очерчивает тело: плечи, грудь, талию, бедра. Ведет пальцем едва касаясь. – Мама всю жизнь, сколько себя помню, говорила мне, что я делаю все неправильно. Неправильно ем, неправильно сижу, сплю, читаю, учусь. Даже играю неправильно. Сначала я думал, что это так. Это ведь мама. Я только позже начал понимать, а что, собственно, неправильно я делал? Учился? Да, я не был семи пядей во лбу, но черт, учился ведь, пятерки какие-то там приносил, олимпиады по информатике выигрывал. Отца она также постоянно пилила. Тот не выдержал, наверное, и ушел. Про меня только забыл. Совсем. Поворачиваюсь к нему лицом. Марк смотрит в одну точку. Снова воспоминания проносятся перед ним. Боюсь даже дышать, чтобы не спугнуть их. – Когда я понял, что есть другая жизнь, параллельная, там, в сети, все начало играть другими красками. Я словно нашел друга. Там все такие были. Смотрю вопросительно. Не понимаю, где там. – В сети, в даркнете. Я многих там знал. Не лично, разумеется. По никам. Они и были моей семьей, если можно так сказать. Что правильно и что неправильно диктовали они. Они же многому меня и научили. А я быстро схватывал все. Провожу ладонью по волосам, слегка взъерошиваю, как это иногда делает сам Марк. – Для мамы меня не существовало, папа… – замолкает. Хочу посмотреть в глаза, но он прикрывает их, – папа ушел. Не сказал мне ни слова. Просто в один день собрал вещи и вышел из дома. Мама плакала долго, ругала меня, говорила, что это я во всем виноват. А там, в сети, я был нужным, был своим. Приподнимаюсь на локтях. Мне сейчас не хватает блокнота и ручки. Хочу спросить, сказать, поддержать. Но только прижимаюсь сильнее, чтобы чувствовал, что я рядом. – А когда у тебя все получается, когда на счету большие деньги, “семья” поддерживает, ты чувствуешь себя счастливым, Аглая. В такие моменты не видишь границ. Они попросту стираются. Если ты спросишь, жалею ли о том, что столько раз преступал закон и воровал деньги? Да. Но я не жалею, что был хакером. Мне нравилось это, у меня получалось. А главное, что в меня верили и поддерживали. Когда чувствуешь восхищение и понимаешь, что у тебя все получается, не хочется останавливаться. Только идти дальше, к новым вершинам. Провожу пальцем по его губам. Он сжимает их в линию. Понимаю, это щекотно. Сама улыбаюсь. Помню, Марк называл мою улыбку хитрой, словно задумала пакость. Так я намекаю на то, что Марк наконец-то говорит. Со мной говорит. – Ну кто-то же должен, – целует кончик носа. Прикрываю глаза. Утыкаюсь в его грудь и дышу им. Острый перец, пряная корица и мужская сила.