Глава 26. Имя и фамилия

Я замерла, рассматривая свою собственную, настоящую сумочку. Сумочку, которая смотрелась на этом грязноватом столе в темной допросной предметом из другого мира. Дорогая ткань; аккуратные швы; яркий напечатанный принт; кожаный шнурок в виде завязки, который стягивал одну сторону прямоугольника в этакий мешочек. Незамысловатая вещица, но совсем не в моде XXI века. Дома я с ней почти не ходила, случайно купив в каком-то из онлайн-магазинов в приступе шопоголизма, но в командировку, вдохновившись Францией, взяла. Решила, что кроме карточки, нескольких монет да мобильника ничего мне не придется носить в этой поездке. Как же хорошо, что я не догадалась запихнуть туда паспорт, когда отправилась в магазин. Вот это была бы потеха — разглядывать книжицу со всеми моими данными судьей XVII века! Все эти мысли пронеслись в моей голове за какие-то пару секунд, которые я провела, откровенно пялясь на предмет женского гардероба. Но уже спустя мгновение, осознала, что подобная реакция может меня выдать с головой. Фистон же наблюдает за мной сейчас, потому что по сути никак не может доказать принадлежность сумки и нужно ему лишь мое признание. Тогда я сделала удивлённое лицо и, посмотрев на прево недоуменно, спросила:

— Что это, господин Фистон?

— Полагаю, вы понимаете, ЧТО именно это такое. Это — сумка. Но гораздо важнее, что в сумке, да, Катрин?

— И что же в сумке? — пожала я плечами. — Я вижу что-то похожее на зеркало и какие-то монеты. Так чьи же это вещи?

Голос мой дрогнул на последней фразе, выдавая волнение. Я не справлялась, хотя отчаянно старалась держать удар.

Прево расхохотался.

— Это я как раз у тебя спросить хотел. — больше не церемонясь, ответил судья.

Толстым пальцем он подцепил монетку в один евро, которую я собственноручно бросила в сумочку на всякий случай, если терминал не будет работать или карту не примут. Монетка отразила отблеск от свечного огарка, сверкнув контуром Евросоюза на той стороне, что принято называть решкой.

— Монеты какого государства вы носите с собой?

— С чего вы решили, что это моё? — наигранно возмутилась я.

Как там было? Не пойман — не вор, а если поймали — тут уж выкручивайся, как знаешь.

— И чье же? — опять рассмеялся прево, трясясь уже всем телом. Результат не заставил себя долго ждать. Смех перешёл в удушающий кашель.

Прево покраснел от натуги, а мне стало страшно. А ну, как кони двинет прямо тут?

Но Фистон не собирался покидать этот бренный мир. Прокашлявшись, он вышел из-за стола и подошёл к моему стулу. Наклонил ко мне свою откормленную рожу и, пахнув чем-то смрадным, сказал уже без веселья:

— Ты за дурака меня не держи, девочка. Я на таких, как ты, собаку съел. И знаю, как обратить эту находку в свою пользу. Тут и доказательств не надо — монеты чужой страны или тайного ордена, который творит заговор против короля. Для виселицы более, чем достаточно.

То ли от его дыхания, то ли от обещанной мне казни, резко поплохело, и я поняла, что могу рухнуть в обморок прямо сейчас и взаправду. Отстранившись, я сделала каменное лицо и сказала:

— Это не моё! Ясно?! Я первый раз вижу эти вещи.

— А вот Луи считает иначе. И вещи эти он нашёл рядом с тобой, в той канаве, где ты валялась без памяти. Только без памяти ли? — задал мне главный вопрос Фистон и посмотрел прямо в глаза.

В полумраке помещения зрачки его блеснули яростью. Но я не отвела взгляда, наконец совладав с собой. Эта мерзкая жаба не дождётся моей слабости!

— Упрямиться вздумала? Что ж, пусть так. — Фистон развернулся и, тяжело дыша, пошел к двери, звать стражу.

В этот момент огонек свечи на столе дёрнулся, заплясал, и я увидела, как на банковской карте чётко проступило моё имя, написанное на латинице — KATERINA HITROVA. Страх затопил душу. Как ни хорохорься, но я попала в ловушку.

Первая мысль, которая возникла, как только Фистон отошёл — украсть карту. Но я переборола этот глупый порыв. Что это решит? Деть мне ее всё равно некуда, разве что съесть, но Фистон — не дурак, поймёт, что к чему. Обыщут меня, да и всех делов. А хочу ли я этого? Чтобы толстые, как сосиски, пальцы лапали меня? Нет, только не это.

Поэтому, когда старые ржавые петли на дверях скрипнули и Фистон выглянул в коридор, я смогла лишь закусить губу от отчаяния. Что же делать? Заветная карточка, что топила меня сейчас в болоте исторической реальности и грозила виселицей, безликим зеленым прямоугольником лежала на дощатом столе, сверкая выгравированными буквами. А я смотрела на собственное имя и ничего не могла сделать, чтобы уничтожить улику.

— Бернард, уводи. — позвал Фистон и вернулся в допросную.

Я сглотнула комок и нацепила на лицо самое равнодушное выражение, какое смогла только отыскать в арсенале собственных актёрских талантов.

— Посиди и подумай в камере, девочка. — зло сказал прево, усаживаясь на своё место. — Может, чего вспомнишь, надумаешь.

Я не удостоила судью ответом. Да и что было говорить?

Дверь снова скрипнула и в комнату вошёл тот же здоровяк, что сопровождал меня в город.

— Пойдёмте, мадам. — равнодушно позвал Бернард и мне пришлось подняться и проследовать за ним.

— Отведи её в седьмую — самую тёмную и холодную.

По коже побежали мурашки. Ещё холоднее? В подвал что ли? Я высокомерно задрала подбородок и, демонстративно взмахнув юбками, прошествовала за стражником. Карточка и все мои девчачьи штучки вместе с сумкой остались лежать на дубовом столе.

Но дождёшься, мерзкий опарыш, не увидишь мою слабость и слезы! А слезы душили.

Мы прошли по коридору, которым следовали в допросную, но повернули в другую сторону от входа и спустились в полуподвальный этаж. Там планировка повторялась — длинный тёмный коридор, на стенах которого изредка коптили факелы, давая крупицы света, и бесконечные двери в разные стороны — камеры.

У одной из дверей Бернард остановился. Перебрав тяжелую связку ключей на поясе, он наконец вынул нужный и отомкнул амбарный засов. Тяжёлая дверь скрипнула и отворилась.

— Проходите, миледи. Уж не знаю, что вы натворили, но прево вами очень недоволен. Сочувствую, в гневе господин страшен.

«Я тоже не пальцем деланная» — зло подумала я и переступила порог камеры.

— Спасибо за предупреждение. — улыбнулась печально на прощанье.

Все-таки сочувствующий стражник — это лучше, чем ничего. Я не рассчитывала, конечно, что он выпустит меня из-за решётки, но вдруг хоть как-то сможет поспособствовать улучшению условий пребывания здесь.

— Лучше б вам согласиться на то, что он предложит. А иначе путь наверх может быть только через гильотину.

Меня передернуло. Не знаю, что имел в виду Бернард, но я не хотела иметь никаких дел с этим мерзким прево. Выслушав совет, я повернулась и вошла в темноту тюремной камеры. Дверь за моей спиной захлопнулась, лязгнул замок, закрываясь, и я наконец дала волю слезам.

Всхлипывая, почти на ощупь двинулась вглубь тёмной комнаты. Света не хватало. Лишь тонкий и тусклый лучик проникал из коридора через окошко для выдачи еды. Под ногами что-то зашуршало, я решила, что это крыса и взвизгнула, испугавшись невидимой твари. Но оказалось, что это был только пучок соломы, которая была тут и там просыпана на пол. Осознав, что напугала себя сама, я крепко, не стесняясь в выражениях, выругалась на родном языке.

Я предполагала, что одна в камере, но как только закончила браниться, услышала знакомый насмешливый голос из дальнего угла камеры, который на русском же языке тихо ответил:

— Вот так себя и выдают, да, Катерина?

Это была моя старинная подружка — травница Этель.