Глава 59. Рано!

Я лежала на деревянной лавке в домике Этель и, хотя и была где-то на грани потери сознания, все равно испытывала радость. Даже если и придется помирать, так хотя бы не в холодном чужом замке, окруженная злобными врагами.

— Что с ней стряслось? — задала подруга резонный вопрос.

— Я не знаю, Этель. Сначала, э…, — замялся Паскаль, — …после отъезда хозяина, все было хорошо. Несколько дней госпожа была грустна, а иногда зла, но все шло своим чередом. Потом она перестала есть, просила принести ей только воды. Мы с Зое пытались напоить миледи хотя бы бульоном, но все было без толку. Бледная, словно тень, она почти все время лежала в постели. А потом стало хуже. Её рвало и выкручивало. А вчера вечером начались судороги.

Этель обеспокоенно наклонилась надо мной:

— Бледная, как призрак. Обезвоживание, тошнота и рвота. Так. Потом судороги. Катрин, ты слышишь меня?

Я обессиленно посмотрела на знахарку, радуясь уже тому, что просто видела родное лицо. Но ни ответить, ни улыбнуться уже была не в силах.

— Скажи мне, какие ещё признаки были у тебя? Какие симптомы? Ну же, дорогая, я буду называть, а ты моргни, если замечала нечто подобное.

Я с усилием прикрыла веки, давая понять, что слышу её.

— Во рту был металлический привкус?

Я моргнула согласно.

— Так, понятно. А вкус чеснока? Чувствовала ли ты вкус чеснока?

Но откуда она знает? Ведь, и правда, несколько дней назад был такой симптом. Хотя я точно помнила, что чеснока не ела, но он преследовал меня, этот ужасный вкус.

Я снова моргнула. Подруга нахмурила брови.

— Арсеникум. Теперь мне все ясно. Что же за тварь сделала это? Хотя, какая разница? Паскаль! — скомандовала Этель. — Ты умеешь доить козу?

Вопрос застал юношу врасплох.

— Эээ... При чем тут коза?

— Так, умеешь?

— Раньше доил, помогал тетушке, когда жил на постоялом дворе. — смутился бравый стражник.

— Давай, дуй в сарай! Нужно надоить молока. Ещё рановато, но думаю, Розочка потерпит.

Этель сунула мальчишке медную кружку в руки и отправила доить козу. Тот, ни черта не понимая, повиновался и, взяв тару, покинул избушку.

— Эк же тебя угораздило, дорогая, — не соблюдая конспирации, ругалась Этель по-русски. — Нажила-таки себе врага, да какого! Ох и Катерина!

Все эти слова Этель произносила, раздевая меня. Стянула довольно грязное платье, которое я не снимала всю эту неделю. Пощупала его и с досадой сказала:

— В одежду спрятано, чтобы отравление происходило постоянно, пока дышишь. Вот же мерзость! — Этель брезгливо отбросила платье в сторону.

Раздев меня, подруга облачила мое исхудавшее тельце в чистую рубаху. Она пахла летними травами — ромашкой и душицей. А еще деревней и детством.

— Давай же, теперь нужно будет выпить много жидкости.

Я отчаянно помотала головой. Я не хотела пить, к тому же, все, что попадало в желудок, тут же незамедлительно извергалось обратно.

— Надо! Надо, Катя! Иначе мне тебя не спасти. По-хорошему, промывание желудка бы сделать, но не в этих условиях. Поэтому пей! Пей все, что дам.

Она заставила меня открыть рот и вливала кружку за кружкой воду с толчёным чёрным порошком. Это уголь, что ли? Наверное, он. Но зачем? Разве холеру вылечить углем? Или это не холера? Этель сказала странное для меня слово — Арсеникум, но я не понимала, что оно означает. Все эти мысли пронеслись в моей голове, но думала я об этом недолго, ибо меня снова скручивало и выворачивало наизнанку.

После промывания желудка мне пришлось пить молоко, благо, для первого приема Этель ограничилась лишь парой кружек. Измученная дорогой, болезнью и манипуляциями подруги, я провалилась в сон, тяжёлый и долгий.

Я лежала на деревянной лавке, пытаясь отличить сон от яви. В комнатке стало совсем темно, спустились сумерки, обещая скорое наступление ночи. Я попыталась позвать Этель, но ничего не вышло. В домике я была одна. Мне вдруг показалось, что в отдалении раздался треск и какие-то голоса. Я испугалась, что это Франсуа со своими стражниками выяснил, где я хотела укрыться, и настиг меня. Сейчас он ворвется сюда и увезет меня обратно в свой холодный и мрачный замок.

«Надо бежать!» — решила я.

С необычайной лёгкостью, которой была лишена несколько последних дней, я поднялась с лавки и тихонько встала. За дверью по-прежнему слышался треск и крики, но теперь я заметила и отсвет, который пробивался в щель между дверным полотном и дощатым полом. Внезапно бросилось в глаза то, что дверь в домик Этель находилась теперь в другом месте. Да и сама комнатка изменилась до неузнаваемости. Куда-то пропали все уютные мелочи, которыми было наполнено жилище травницы — задергушки на окнах, скатерть, прикрывающая грубо сколоченный стол, подушки на лавках, сушеные травы по углам. Комната, по которой осторожно ступала в направлении двери я, разительно отличалась. Она была пустынна и выглядела нежилой. На длинных столах, что были придвинуты к низким маленьким оконцам взгромоздились кипы каких-то бумаг. Тут и там валялись огарки свечей, лежали очиненные перья и на поверхности стола виднелись темные кляксы от чернил.

Странно все это и не похоже на уютный домик Этель. Но тогда где же я? Пожав плечами, я осторожно приблизилась к двери, за которой все громче раздавались звуки. Рванула ее на себя и отворила. Яркий свет от бушующего за порогом пожара ослепил и окатил волной жара. Мы горим?! Но как так вышло? И где Этель? Страх накатил, я хотела закричать, но не смогла. Я попятилась назад, но запуталась в длинном сарафане, в который, оказывается, была облачена и упала прямо на пол. А когда поднялась, увидела, что я не в комнате, а стою на галерее. Она была похожа на ту, что показывал мне Франсуа. Только вся она была деревянная, открытая, сквозная и за перилами и деревянным скатом крыши чернела ночь. С одного края галереи в отворенной двери я увидела всполохи огня. Там бушевало пламя. В нос бил запах гари. Но как я умудрилась миновать помещение, охваченное огнем? Происходящее не помещалось в моем сознании.

В дверном проеме вдруг мелькнула фигура, на секунду заслоняя собой огонь и через мгновенье прямо перед собой я увидала Франсуа. Он с тревогой смотрел в мою сторону, зажимая собственную руку в районе предплечья. Даже в этой полутьме я смогла различить, что он был ранен — белый рукав его рубахи окрасился в темный цвет.

— Франсуа… — прошептала я, не понимая, что больше удивило меня — то, что он стоял тут или то, что виконт был ранен.

Д’Эстре смотрел куда-то сквозь меня. Я обернулась и вдруг увидела себя стоящей на перекладине между двумя деревянными галереями, на коньке крыши. Тонкая балка была вся влажная от сыпавшего с небес мелкого, будто пыль дождя. Я точно знала — мне нужно на другую сторону, нужно перебежать по узенькой перекладине и тогда я буду в безопасности, там ждет спасенье. Холодный ветер растрепал мои косы, ноги дрожали от холода и высоты. Мне нужно на противоположную сторону. Тогда ненавистный виконт не сможет поймать меня, а я буду отомщена. Я не убила его — только ранила, но хоть так смогла отстоять свою честь. Мне нужно пройти совсем чуть-чуть. Я смогу! Я ступила шаг, другой, а потом ступня поехала по влажной балке и меня потянуло вниз. Франсуа что-то крикнул, но что — я не расслышала. Я летела вниз, в темную, холодную и сырую бездну.

В голове зашумело, снова подкатила тошнота. Я словно застыла в вязком киселе — стук собственного сердца продирался словно через толщу воды. Мне хотелось тишины и покоя. Но меня все крутило и вертело посреди темного безвременья.

— Рано. Твоя миссия не исполнена. Возвращайся… — услышала я громкий шепот над своим ухом. Я не узнавала голоса, не смогла бы определить, кому принадлежит этот голос. Он был одновременно и чужим, и самым родным на свете.

Яркая вспышка озарила меня, будто я наблюдала рождение сверхновой. А потом я проснулась.

Это произошло внезапно и еще некоторое время казалось, я все еще слышу голос, что только что говорил со мной, — так реалистичен был сон.

Очнувшись, вновь почувствовала дурноту. Однако, по ощущениям, приступ был уже не таким интенсивным. И снова по указанию Этель я пила, наверное, тонну воды с улем, а следом за ним молоко. До тех пор, пока навалившийся сон не освободил меня от этой пытки.

В другой раз я пришла в себя на следующее утро. Солнце уже встало, в избушке Этель было тихо и пахло чем-то вкусным.

Подняться я не смогла — не было сил, зато получилось позвать хозяйку:

— Этель. — произнесла я еле-еле и не узнала свой голос, таким хриплым и будто чужим он был.

— Очнулась! — радостно отозвалась Этель, и через минуту склонила своё улыбающееся лицо надо мной. — Я уж думала, не успела. А ты, смотри, живучая. Как же я рада, Катюша!

Этель приобняла меня, если лежащего человека можно обнять, конечно. Я коснулась её плеча рукой, сделав над собой неимоверное усилие.

— Где Паскаль? Что со мной было?

— Слишком много вопросов, дорогая, — отстранилась от меня травница и я вдруг поняла, что она плакала от радости. — Я все расскажу, но позже. Сейчас ты должна выпить абсорбент и молоко.

— Я не хочу молоко. — при упоминании о нем меня затошнило снова.

— Надо, Федя, надо! — рассмеялась Этель, и я улыбнулась её шутке.

В этом чужом и жестоком мире нас связывало большее, чем можно было подумать — наше общее советское детство. Разве ж хоть кто-то мог бы усомниться, откуда была эта фраза?