Глава 12

Жить было страшно. Всегда, с самого младенчества. Когда он оставался один в пустом доме, запертый в деревянной клетке детской кровати, которую отец смастерил специально для того, чтобы младенец никуда не влез… было страшно. Несколько раз в день заглядывала какая-то женщина, кормила его и перестилала испачканные тряпки, вытирая ими малыша… Он терпел ее резкие движения, шлепки и ругань и боялся опять – что она сейчас уйдет и он снова останется один в страшном доме.

Дом скрипел, трещал, шелестел - дышал, казался живым и недобрым. Оставшись один, Адер замирал, сжавшись в уголке и слушал, слушал… будто намеренно подстраиваясь под это дыхание и сам забывая порой дышать. Но вечером страх уходил, прячась до завтра в темных углах - возвращался домой отец и приносил еду, а иногда и вещи. Поев и покормив ребенка, садился рядом и перешивал их на себя или сына – делал из большого маленькое. И рассказывал об этом все до мелочи, говорил с ним… Дженсон Бигли говорил почти все то время, что оставался с сыном в доме и не спал. Потом Адер понял – почему.

Палача сторонились, ему даже еду не продавали, чтобы не говорить о цене, качестве и количестве продуктов – он просто приходил и молча брал, стараясь довольствоваться самым малым. Потому что возьми чуть больше необходимого и тогда к страху перед ним добавилась бы еще и ненависть. А кому это нужно?

Не говорил палач и на службе – у него не было права голоса, только право выполнять приказы. Управляли пытками и задавали преступникам вопросы дознаватели и юристы. Там он был просто безмолвным орудием в чужих руках. Только в одном случае он чувствовал преимущество своего положения и даже что-то похожее на власть над толпой – исполняя приговор.

Стоя на специальном возвышении, он уже находился выше всех собравшихся – знати и бедноты, мужчин и женщин. Смотрел на них сверху и свысока… а дальше вообще наступало время триумфа – когда, грамотно и чисто выполнив свою работу, он обводил взглядом толпу. Совсем короткий момент, буквально миг – он ясно видел на лицах людей и в глазах их адскую смесь из чувств, испытанных только что. Это были и страх, даже ужас… и восхищение его мастерством, и омерзение… Он понимал, что последнее относилось не к нему, а к смерти. Она никогда не бывает красивой, даже если казненный не вопит и не вырывается, а ведет себя достойно перед ее лицом.

Была в переживаниях толпы и радость – люд ликовал будто бы радуясь свершившейся справедливости, а на самом деле тому, что это не они сейчас украшают собой помост, лежа там без головы или мерно покачиваясь в петле.

Дом палача стоял сильно на отшибе от других, ближайшей соседке было далековато ходить к нему и маленький Адер часто и подолгу сидел мокрый и мерз. Болел потом. Тогда его лечил отец, но однажды, после того, как малыш едва не умер, он привел в дом новую жену – дочь местного живодера и велел смотреть за мальчишкой. Так у Адера появилась мачеха – серая тихая женщина. Рыжая на самом деле, но серая… С ней им повезло – это была просто удобная всем тень. Потом она родила отцу дочь, а через пару лет – еще одну. Сильно болела после этого, почернела, осунулась, но жила. Все так же жила, готовя еду и присматривая за детьми.

Семья палача не голодала, ремесло кормило… Когда сын чуть подрос, отец хотел отдать его в обучение к священнику, который набрал небольшую группу детей бедняков, чтобы обучать чтению, счету и письму. Дженсон Бигли ходил туда смотреть… грязные, завшивевшие и голодные дети действительно - хором учили молитвы и учились грамоте.

- Кто вам позволил учить детей, святой отец? – хмуря брови спрашивал мужчина, решив выяснить всю подноготную: - Школы для бедных запрещены - «обучая будущих воров, мы учим их воровать грамотно».

- Это не школа, а просто вечера… мои свободные скучные вечера, - ласково шелестел ему в ответ старик, - я провожу их с пользой для себя, а заодно и для детей. Вдруг кто-то из них, - кивнул отец Адам на малышню, - решит не становиться вором.

- Или палачом, - кивнул отец Адера.

- Приводи сына, - отвернулся к детям священник, - ну, у кого из вас получилось нарисовать палочку ровно? Кому сегодня достанется сладкий сухарик?

На следующий день палач за руку привел сына в обучение, но местное сообщество возмутилось. Детям живодеров, сборщиков мочи, палачей и золотарей - не положено. Не судьба.

Но смириться с такой несправедливостью оказалось сложно, да и мальчишка рос спокойным и разумным, а еще смазливым. Священник посоветовал его отцу своего единомышленника в графстве Кент и, приодев сына, тот отвез его из Гринвича в Барнс – из одного пригорода Лондона в другой. Там Адера никто не знал, он считался родственником отца Адама, и никто не мешал ему постигать азы грамоты. А еще он учился пользоваться своей внешней привлекательностью…

Дамы, неспеша перемещающиеся по центральной площади города в портшезах, стали замечать хорошенького малыша, стоявшего всегда на одном и том же месте и элегантно и трогательно делающего поклон в их сторону. Которые просто отворачивались, которые - милостиво и с улыбкой кивали, а кто-то велел носильщикам остановиться, подзывая и одаривая мальчика чем-то вкусненьким, а то и мелкой монетой. Тот широко улыбался и опять красиво кланялся - молча, не сводя восхищенного взгляда с милостивой дамы. Скоро те уже и сами разыскивали его взглядами среди мрачных лиц прохожих и унылых каменных стен, незаметно стекающих в площадную отмостку. Адер не лицедействовал и не кривил душой - ему и правда нравились нарядные портшезы, разрисованные цветами или отделанные вырезанными из дерева вызолоченными узорами. Нравились и дамы - в красивых нарядах и вкусно пахнущие сладкими духами. Учеба в школе, помощь священнику по дому и такие вот выступления стали занятием для мальчишки на целых два года. А потом отец забрал его, чтобы обучать ремеслу – ровно в десять лет.

- Но я не хотел бы, отец… - попытался Адер отстоять свое будущее. В Барнсе ему нравилось больше, чем на окраине Гринвича. Здесь он жил у соснового леса, где не так сильно воняло и можно было ходить, не вымешивая обувью грязь - дома стояли на песке. Нравилась церковь Святой Марии, живописный пруд и река, а еще - лес. У него появились друзья и священник никогда не наказывал зря... возвращаться к прежней жизни в доме отца мальчику не хотелось.

- И я в свое время не хотел. Но вот у меня есть дом, и есть чем накормить семью. Будешь учиться ремеслу палача, а заодно лекарскому делу – я научу тебя всему, что умею сам. А ты потом позаботишься о сестрах - когда они вырастут, если меня к тому времени не станет. У тебяужебудет ремесло, способное прокормить, а дальше смотри сам… Но вот что я тебе скажу, - пристально смотрел Дженсон в глаза сына, - нам с тобой было трудно без матери, но это должно было научить тебя терпению и благодарности Господу нашему – ты все еще жив. Но главное – ты не вырос рабом, Адер. А знаешь – почему?

- Почему? – присел сын рядом, прильнув к нему. По отцу только он и скучал.

- Потому что не голодал по-настоящему никогда – вот почему. Голод превращает человека в дикого зверя или покорную бессловесную скотину. Рабом человека делает только он, рабом в душе… ты понял, что я сказал?

- Я очень стараюсь, отец.

- Это трудно, если не испытал, но ты вырастешь, посмотришь на мир и людей, там и увидишь – вокруг себя увидишь. А ремесло палача и лекаря накормит всегда, - погладил отец сына по голове, ласково проводя корявой рукой по мягким густым волосам. И тот улыбнулся, покачав головой:

- Я слышал балладу. Там говорилось, что людей делает рабами любовь... правда это?

- Врут. Так говорят те, кто никогда не знал голода, – кивнул Дженсон куда-то вверх, - хотя я не знаю, что оно такое - любовь эта... Да нет! Баллады эти врут, в жизни все не так.

К шестнадцати годам Адер вырос, окреп и стал настоящим мастером своего ремесла. В те дни, когда ему доверяли привести в исполнение приговор, женщины собирались на казнь, как на праздничный пир – с приятным будоражащим предвкушением. Молодой палач был хорош собой просто до невозможности. Стоящие в первых рядах дамы элегантно оседали на руки кавалеров, услышав стук топора или хрипение висельника и привлекая в себе таким образом внимание красивого мальчика. К дому Бигли изредка подъезжали повозки… или корзинки с деликатесными продуктами и благоухающие духами, коряво написанные записки передавались через служанок. Но чаще свидания назначались на словах – даже знатные дамы не всегда владели грамотой. На свиданиях этих Адер тоже молчал - говорить с палачом было дурным тоном, да и звали его не для разговоров.

Любой успех окрыляет, но настоящее удовлетворение Адер получал не от основного занятия, а от приработка – лекарской помощи. Он мечтал о настоящих операциях - тех, что делают военные врачи, а пока что шил резанные и рубленные раны да вынимал занозы. И удивительное дело - воспалений и гнойных осложнений почти не случалось. Может потому, что у отца имелся свой секрет – мазь, способствующая заживлению ран и послеоперационных швов. Рецепт был до изумления прост – на огне долго выпаривалась коровья моча, до густоты молодого меда. Она свежей и еще горячей накладывалась на рану, и ту не покрывали потом повязками.

В шестнадцать лет Адер случайно познакомился и с Томасом Ризли – незнатным юристом, сыном простого геральда – распорядителя на торжествах и рыцарских турнирах при дворе Эдварда Стаффорда, 3-го герцога Бекингема. К тому времени Ризли уже успел окончить лондонскую школу Святого Павла и изучал гражданское право в Кембридже под руководством Стивена Гардинера. Курс он не окончил, но его отношения с Гардинером с этого момента были близкими. Став потом секретарем Генриха VIII, тот сделал его своим клерком.

Он же помог вначале просто приятелю, а потом и близкому приближенному Ризли - палачу и анатому, поступить в Медицинский колледж, бывший одновременно и медицинской школой и академией. Так совпало – как раз тогда с подачи талантливого военного врача Джона Гейла появилось убеждение, что медицинская наука должна начинаться с анатомии. А Бигли при поступлении можно сказать посрамил приемную комиссию, состоявшую из брадобреев-хирургов, показав настолько уверенное знание человеческой анатомии, что заставил согласиться с собой, приведя доказательства своей правоты немедленно – в ближайшей же тюрьме.

Он же потом договорился о поставке необходимого материала для учеников колледжа и в дальнейшем, благодаря его знакомствам, нехватки свежих трупов там не было.

Когда Ризли перешел в команду Томаса Кромвеля и стал членом королевского секретариата и юристом на королевской службе, Адер Бигли уже окончил колледж и получил диплом хирурга. Он готовился стать военным врачом и оставить семейную профессию навсегда. Но судьба распорядилась по-своему…

И знакомство молодых людей получилось странным, и продолжилось оно не менее странно. Они едва было не стали настоящими друзьями, но тут Ризли, наконец, познал успех – как член королевского секретариата, он приложил много усилий, чтобы добиться расторжения брака Генриха с Екатериной Арагонской. Монарх обратил внимание на его усердие и пожаловал первый дворянский титул – баронство, а позже Ризли даже получил ежегодную ренту в пять фунтов из доходов аббатства Святой Марии в Йоркшире.

Образовалось уже откровенное неравенство и случился повод не продолжать знакомство, но тут, в возрасте двадцати восьми лет, барон Ризли женился на дочери Уильяма Чейни, племяннице Гардинера. И на свадебном торжестве Адер Бигли впервые увидел Джейн…

Жизнь давала ему шанс стать чем-то большим, чем он был до этого, она же и отобрала его, позволив узнать о существовании этой женщины. То, что случилось с ним, стоило только вглядеться в лицо юной невесты, иначе, как помешательством, назвать было нельзя. Святой влюбленностью, подобной тем, что воспевались в балладах, тут и не пахло. Скорее это было какое-то восторженное сумасшествие, которое из перспективного молодого человека постепенно лепило настоящего монстра. И он сознавал это, но поделать ничего уже не мог.

Ни другие женщины, которым молодой мужчина всегда нравился… а познакомились они с Ризли как раз-таки в соревновании за женское внимание, ни тяжелая работа, ни забота о сестрах, которые не имели будущего, все еще оставаясь дочерями палача – ничто не могло выбить из головы образ кроткой тихой красавицы, не поднимающей глаз в необыкновенно милой и естественной своей скромности и покорности.

Бигли то сатанел от ревности, представляя ее в руках новоявленного барона, но превознося до небес ее достоинства, чем явно гневил Бога, то ненавидел ее люто и страшно – за то, что даже не увидела его ни разу! Ни разу она не подняла на него взгляд. Какое-то время он сходил с ума, не спал, перестал есть и даже ушел со службы в тюрьме, потому что почуял в себе зверя. А это не то, чем должен руководствоваться в своем ремесле палач – никогда он не чуял в себе садиста и никогда не наслаждался чужими страданиями. Сейчас же боялся сам себя…

Нужно было куда-то перенаправить этот яростный посыл, сделать его не разрушающим, а созидающим. Ему нужна была хотя бы искра надежды, хотя бы крошка ее, чтобы жить нормальной жизнью – хотя бы иллюзия…

И он принял предложение стать вассалом барона Ризли, который имел на будущее еще более широкие планы – он замахнулся на графский титул и что-то подсказывало Адеру, что тот никуда от него не денется. А то и чего больше… Переходить дорогу Ризли было себе дороже – даже просто перекинувшись с ним парой слов, каждый понимал, что только волей небес этот человек не занимает минимум – герцогский трон. А может – просто временно…

Ризли был необыкновенно умен, хитер и расчетлив, но главное – он умел убеждать и не только словами. За него говорило все – хриплый голос, который мог ласкать слух, пройдясь по нему мягким бархатом, а мог и выморозить северным ветром, вгоняя в ступор гневным рыком. А его взгляд мог давить, будто каменной плитой, навязывая свою волю или же всячески поощрять, выказывая симпатию и поднимая душу человека будто на крыльях. С ним хорошо было дружить, ему выгодно было служить, но враждовать с Ризли… Бигли не был самоубийцей.

Но и окончательно отказаться от мыслей о Джейн он не мог. А оставаясь рядом с бароном, мог видеть ее хотя бы изредка. Барон поселил молодую жену в глуши Хэмпшира, возле обросшего страшными легендами леса Нью-Форест. Сам же большее время жил в Лондоне, исполняя службу теперь уже при Кромвеле. При Дворе его жену не видел никто и никогда, любвеобильный Генрих – тоже. И за это Бигли был благодарен своему сюзерену, понимая его, как никто другой. Не ненавидел – прямых причин на то не было. Отношения между ними теперь были регламентированы этикетом, но Адер легко склонялся в поклоне перед человеком, превосходство которого над собой признавал, и даже служил ему честно – и все это за возможность видеть изредка Джейн…

Мягкую, тихую и покорную Джейн, которая иногда начинала бесить его этой своей молчаливой покорностью, напоминая снулую рыбу. И тогда он даже радовался, начиная подозревать, что зависим не от той самой вечной любви, что воспета в балладах, а от простого вожделения к этой женщине, которое не может утолить, от примитивного мужского желания, которое не желает видеть препятствий. Если бы он смог хоть как-то узнать ее, да просто заглянуть в глаза, то кто знает...? От понимания, что находится в шаге от чего-то страшного, что способно совсем погубить его, влечение к Джейн сменялось почти что ненавистью. Но потом он успокаивался, злость куда-то уходила, и он опять проникался ее мягкими движениями, тихим голосом, скользящей поступью и даже вечно сложенными на животе руками.

И болезненная зависимость продолжалась. От нее уже хотелось избавиться, сбежав куда глаза глядят, но была вассальная клятва, данная сгоряча. А еще он понимал, что без помощи Ризли в свое время так и остался бы тюремным палачом. Поэтому вредить тому не стал бы никогда, но продолжать незаметно использовать его к своей выгоде – это запросто. Ризли и сам использовал его, как и всех вокруг себя. Адер уверен был, что тот далеко пойдет и карьере его не собирался вредить. А вот жену у него можно было попытаться отнять, благо барон и не горел к ней - всегда имел содержанок и легко принял от своего слуги подарок – старшую его, а потом и младшую сестру.

Ничего неблаговидного в поступке Адера не было, он руководствовался при этом двумя моментами – заботой о сестрах и желанием держать Ризли как можно дальше от жены.

Обе девушки могли выйти замуж только за ровню, мужчина даже только чуть выше по положению не стал бы брать за себя девушку из более низких социальных слоев. Это означало бы понизить и свой статус. А за него судорожно цеплялся каждый. На Вивьен и Аннет мог жениться только мужчина «своего» круга, но Адер любил сестер и не хотел для них судьбы рано ушедшей матери и мачехи тоже – судьбы серой, как воды осенней Темзы.

Подсунуть их барону было и умно, и выгодно. Статус бывшей любовницы человека знатного и по-настоящему хорошее приданое помогло бы потом в вопросе замужества. Нежеланный ребенок, правда, не приветствовался бы, но и прежние любовницы, и Виви, а потом и Аннет регулярно пили отвар, не позволяющий зачать дитя. Амулеты от зачатия Адер, как баронский лекарь, сразу отверг и готовил для женщин и самого Ризли напиток-снадобье на основе прожаренных корней одуванчика. Редкие визиты Ризли к жене тоже рождению наследника не способствовали. Как правило, он приезжал к ней выдоенным очередной любовницей досуха. Или же что-то с Джейн было не так...

А где бесплодие, там и скорый развод.

Виви была хороша собой, но глуповата и за каких-то пару лет надоела любовнику. Он «рассчитал» ее, выплатив некоторую сумму, которой вместе с деньгами брата хватило, чтобы закрыть сапожнику в Западном Мидленде глаза и на профессию ее отца, и на потерю девственности до замужества. Тогда Адер и предложил сюзерену молоденькую и тоже девственную Аннет, посоветовав удвоить усилия по ее оплодотворению, выясняя таким образом причину семейной неприятности. Ризли доверял ему, как лекарю, да и перспектива развлечься с новой любовницей совсем его не огорчила.

Чуть позже Адер разрешил бы Аннет забеременеть – когда точка кипения у Ризли достигла бы предела. Тогда его развод с Джейн стал бы неизбежен и Бигли подхватил бы ее – опозоренную, потерянную, униженную и утешил бы. Он так долго хотел ее, что смотреть в будущее просто не был способен – что и как там будет? Пока знал одно - приведет ее в свой дом, занесет в свои покои и возьмет, наконец! Дальше – неважно…

Пока же он всеми силами старался очаровать ее при каждой возможности. Высокий рост, крепкое и гармоничное сложение, приятные и мужественные черты лица должны были способствовать этому, но… Джейн по-прежнему не поднимала глаз.

Надежды... он сам не совсем понимал на что - таяли, природа постаралась для него зря – иронизировал он над ситуацией в целом. Впрочем, не имей он настолько смазливой внешности, то и в жизни руководствовался бы меньшими амбициями.