Глава 32

Громкий стук, похоже, чем-то металлическим о наружную дверь разбудил Адера, заставив сесть на постели и прислушаться… возбужденные голоса, среди которых ясно угадывался и женский, не послышались. И он стал быстро одеваться – почти привычно уже. И раньше случалось, что его поднимали среди ночи. Невеликий Хлынов уже прознал о лекаре иноземце, которого привез из самой Москвы воевода. Только роды принимать его еще и не звали. А может и позвали бы, но как-то пришла говорить с ним женщина – большая, крепкая и краснощекая с мороза. Вошла в дом, перекрестилась на образа и по-хозяйски присела, разглядывая его.

- Стало быть, это и есть ты самый. Скажи хоть – в чем силен-то? Может поделим людишек по своему умению? А то больно слухи о тебе ходят… чего доброго, без корочки хлебной оставишь бабку-то.

Адер вгляделся в широкое, молодое еще и приятное лицо… бабка? Опустил взгляд на крупные кисти с красной, шелушащейся от щелока кожей… перевел на свои – а похоже. Выходит, собрат… или правильнее - подруга по ремеслу? И улыбнулся, собирая в памяти слова – русская речь тяжело давалась.

- Раны. Резы-ные, совсем все раны.

- Ага… Ну да ладно – со временем обучишься говору-то. Так, стало быть, тебе - раны, а мне болячки, што ль? Травница я и по бабьему делу тоже умеючи. Ударим на этом по рукам, али как?

Ударили. И даже договорились помогать друг другу, если что. Усложнять себе жизнь здесь было бы глупо, она и так давалась нелегко. С тех пор, как бежал от Ризли, всё чего добился, он добился только сам – своими силами и упорным желанием. Не летела рядом с ним на легких крыльях удача, не случалось полезных совпадений и не приходил на помощь удобный случай.

Он сам искал в Италии купцов, торговавших с Русью, а когда нашел, сам выбирал с кем из них пойдет дальше. Выбрать тоже нужно было умеючи - чтобы не придушили сонного, забрав себе все, что при нем имелось. И чтобы охрана крепкая – погибнуть где-нибудь на переходе от рук разбойников тоже было бы обидно. И чтобы знаток русского языка был в обозе – обучиться за отдельную плату хотя бы азам его за пару месяцев пути. Всё это у него получилось.

Получилось потом и найти для себя покровителя в столице Московского царства. Понимал, что без этого в чужой земле никак. И опять это не было случайностью. Он сам ходил - полуголодный уже, истратившись на проезд, проживание и теплую одежду… бродил по зимней Москве и ловил слухи, с трудом проворачивая в голове чужую речь. И не совсем того, правда, нашел, но тоже решил сам – а пускай и окраина, так даже лучше! Не любил в свое время грязь и суету больших городов и здесь тоже в ней терялся.

Сам же добился, чтобы его выслушали и пустили к больному, сам лечил и шил рану от ржавого гвоздя, глубоко вспоровшего спину сынишке Хлыновского воеводы. Сам шел на риск, потому что рана уже воспалилась, и мальчишка метался в бреду. Его уже даже причастили. Но Адер смог и выходил ребенка тоже сам. Как выхаживал от горячки своих детей Дженсон Бигли. Адер редко вспоминал отца, Аннет, Виви - запретил себе. Знал, что сделал для них все, что смог. Чего-то не смог, но уже поздно об этом, а значит и не стоит.

До самого Хлынова добирались долго – за верховыми тянулся тяжело груженный пищалями санный обоз. Ручными «недомерками» и «завесными», носившимися за плечом на ремне. Отдельно везли стенобитные пищали-орудия и «затинные», которые для обороны крепостей. Хлынов, или Вятка, как иногда еще называли город, стоял на окраине русских земель, в пограничье - напротив Малмыжского княжества, которое входило в состав Казанского ханства.

Дорога была наезженной, но слишком уж долгой и трудной. И вначале воспринималась Адером, как очередное испытание. Было такое чувство, что жизнь здесь испытывала его постоянно – одиночеством, голодом и холодом, а потом и иными трудностями. Но он справился, вынес и преодолел их все, а некоторые вскоре стали едва ли не радостями, стоило только оценить их и привыкнуть - та же баня.

И бесконечная эта дорога, но уже рядом с людьми, которые приняли его за своего, скоро тоже перестала угнетать. Он втянулся в незнакомый дорожный быт, привыкал долго быть на морозе, заодно совершенствовал речь, но главное – больше не чувствовал себя одиноким. В этом он нуждался едва ли не больше всего, а сейчас нуждались и в нем и дорого ценили, потому что он справился - мальчик уже выздоравливал. Он ехал в обозе, на крытых санях.

Да и погода всегда влияет на настроение, а она выправилась и повеселела: ярко светило зимнее солнце, снег слепил и громко скрипел на морозе под конскими копытами и полозьями саней.

Адеру тоже выделили коня и обеспечили достаточно теплой одеждой. На привалах он занимался мальчиком, а в дороге часто ехал рядом с воеводой, отвечая на его вопросы и заодно узнавая многое из того, что жизненно важно было знать.

- Черемисы народ буйный, а еще нечестивый – верят во многих духов и богов, но сами к нам сильно не лезут. Но как с Казани им повелят – так они и сделают, так что воевать нам все ж придется, - привычно покачивался в седле Хлыновский воевода.

Адер ехал рядом с ним и не только слушал, но и внимательно смотрел, напряженно улавливая смысл чужой речи. А крепкий мужик в дорогой одежде мехом внутрь, расшитой поверх золотистыми шнурами, продолжал, выдыхая изо рта клубы теплого пара:

- И тебе придется, раз взялся быть при мне да войске. Государь велел готовить вятский полк – при нем тебя и пропишем на войсковом довольстве. Вон как тех же выборных стрельцов, - кивнул он на растянувшийся конный строй, - а пока, по мирному времени, будешь сам себе хозяин – лечи, стало быть, в граде мирный люд. А только о том, что на службе числишься, забывать не смей. Мой ты теперь с потрохами, как и весь край Хлыновский.

- Ждете войну? – неумело коверкал слова Адер. Понимал уже почти все, но говорил еще не очень. Поэтому и старался говорить кратко.

- Не ждем – сама приходит. Царь-батюшка мысли имеет, а мы их делаем, да так, чтобы ладно. Когда позовет, то мне неведомо, а и ведомо бы – не сказал, потому как на испытательном сроке ты, да еще иноверец. Не хошь креститься в истинную веру-то? – кинул он взгляд на новоприобретенного лекаря.

- Погожу? - осторожно возразил Адер.

- Воля твоя, а только имя бы тебе хорошее дать, а то прозвище только одно... ты, может, лучшего стоишь.

К Хлынову подъезжали днем. Воевода не поспешил, не понесся вперед войска и обоза. Наоборот – отъехал к саням, на которых лежал укутанный в меха сын. Лекарь сидел там же – они болтали с мальчиком и смеялись. Адер учился русской речи детскими считалочками.

- Весело тебе, Олёша? – радовался отец, заглядывая под полог: - Здоров же будь до ста лет, сынок – радуешь тятю. Мать голову если не снесет за тебя – уже ладно. Ты уж при ней веселее гляди, а то что-то боязно мне. Зря я тебя с собой выпросил.

- Не боись, тятенька, веселобуду глядеть, на тебя мамка не заругается. На меня разве – что гонял дуриной, - покладисто обещал мальчишка.

Город Хлынов стоял под Кикимориной горой на широком месте над рекой Хлыновкой, что в разлив опять же начинали звать Вяткой. Наружная ограда из земляного вала с деревянным тыном поверху обнимала слободы служивых людей и просто жителей. Внутри города стоял деревянный кремль, или внутренний острог с городскими избами поболе и побогаче - иногда и в два уровня. С амбарами, избами воеводы, дьяков и других городских чинов. Узкие кривые улицы между высокими заборами были хорошо расчищены и выбиты конскими копытами до мерзлой земли. Этой зимой снега насыпало столько, что его приходилось вывозить за город телегами. Сейчас же город, где теперь предстояло жить Адеру, смотрелся весело и уютно – со многими дымами над крышами и жилыми запахами. Крепкая куржа красиво укрывала все, что не согревалось домашними печами и роскошно пушила ветки деревьев, празднично искрясь и сверкая на солнце – до первого ветра.

Войскового лекаря поселили во внутреннем остроге, выделив просторную «белую» избу с дымоходом. Дом принадлежал пожилой вдове, которой он платил потом со своих заработков за готовку, стирку и другие хлопоты, на которые у него часто не хватало времени. Порой приходилось выезжать не только в городские слободы, но и на дальние заставы, которые держали удельные бояре.

Такая лютая зима – снежная, морозная, каких никогда до этого он не знал, и пугала его, и очаровывала одновременно. Чем-то она похожа была на Ольгу – красиво, но и опасно. Адер часто вспоминал ее. И советы по медицине тоже - тот ее рассказ в пути. Но чаще – последнюю встречу в лесу и то, как прощался потом взглядом, понимая, что не она уже...

Эта страница его жизни была перевернута – ничего больше не держало его в Англии. Адер не сомневался, что по приказу Ризли его искали и со временем обязательно нашли бы, останься он на Острове.

Ольга же позвала его в Россию.

В двух словах вознесла ее выше обещанных им Франции, Испании и Италии вместе взятых. Они, это, оказывается - «мелко». Заявила, как недоступную цель, недосягаемую ступень, что-то гораздо более достойное на ее взгляд. И раздразнила этим. И он же не сразу решился, а долго думал – время на это было. Разговаривал с капитаном и купцом, который тоже что-то знал о тех местах. И все больше понимал, что хочет испытать себя – Россия рисовалась трудной для проживания и суровой, если не мрачной страной. Ольга же явно думала иначе и ему уже почти невыносимо хотелось побывать там и сравнить самому. Почему нет? Не ждут его там? Так и нигде не ждут. Но она позвала туда.

Прибыл он в Москву зимой, полгода уже жил здесь, а она все не заканчивалась. Затяжная – говорили. Скоро повернет на тепло – обещали. Да только конца и края не было лютым холодам, а когда они чуть отпускали, тогда уже метели заводили свою песню. Под нее хорошо спалось в тепле у печи, но ужасно трудно было вставать вот так, среди ночи.

- Кто таковы? – вышел он из постельной горницы в переднюю комнату.

У двери топтались четверо молодых парней в меховых штанах, полушубках и валяных шапках с овчинной опушкой. Один из них – миловидный и большеглазый, похоже, что молодой еще совсем, выступил вперед и заговорил глубоким грудным голосом, чуть хрипловатым, будто застуженным. И Адер растерянно присмотрелся… но не могло того быть – девицы и даже женщины не носили мужскую одежду ни в Англии, ни здесь. Быть не могло!

- Здоров будь, стало быть, лекарь! Брата медведь порвал – брали на берлоге. Надежа батюшкина, наследник рода нового, боярского… спаси, Христа ради! Мы сани для тебя пригнали – ехать далече. Охабень там широкий, шкуры – не смерзнешь. Серебром заплатим, если вытянешь Прошу - не обидит батюшка. Не стой же ты, собирайся скорей! - стал опять голос парня высоким, женским – это он звучал только что за окном. Адер кивнул, отводя взгляд.

- Уже. Ждите, мало.

- Храни тебя Бог, - прошептала девица. Уже нельзя было в этом ошибиться. И смотрела она по-женски – с мольбой во влажных от слез глазах.

Ехали действительно долго, и лекарь не отказался от саней – придется ведь сразу шить, чистить, латать. Так хоть поспать еще… Укутавшись в выделанные медвежьи шкуры с головой, он быстро уснул в теплых мехах и на мягком сене. Проснулся уже когда светало. Его толкнула та девица:

- Проснись, мил человек – добрались.

- Отворяй воротину! Ужо я тут с лекарем! – хрипнула она в сторону ворот и закашлялась.

- Пей теплого - часто, много, - озабоченно посоветовал ей Адер: - Кашель - плёхо.

- То последыши уже, но благодарствую за заботу, так и сделаю, - соскочила девица с коня уже во дворе и слегка шатнулась… придержалась рукой за стремя и оглянулась на тех – других:

- Сами займитесь, недосуг мне нынче с конем, - оттянула она с лица заиндевевший кусок шерстяной ткани и потянула ее вниз вместе с шапкой, выпуская на спину толстую светлую косу. И зашагала к большому крепкому дому, сложенному из бревен. В свете наступающего дня Адер уже успел хорошо рассмотреть двор с кучкующимися на нем или пробегающими людьми, так же сбитые из крепчайших бревен и даже окованные снаружи железом ворота. И бревенчатые стены на гладкой, сверкающей льдом наружной насыпи. И две башни по бокам от ворот. А еще две поодаль – по углам небольшой крепостцы.

Забирая из саней свой медицинский инструмент, перевязочный материал и целебные мази, Адер искоса поглядывал на девицу, удивляясь – столько часов на морозе да верхом?

Она подождала его на высоком крыльце и завела в теплые сени, а потом быстро скрылась в боковом проходе, кивнув на дверь и шепнув:

- Войди, батюшка-боярин там.

В передней горнице уже ждал его здоровенный, похожий на медведя мужик с такими же голубыми глазами. Только их и можно было разглядеть за пушистой растительностью, да еще прямой длинноватый нос. Мужчина был ненамного и старше Адера или так казалось – трудно определить возраст, когда такая бородища. Сам Бигли носил короткую и щегольскую, как когда-то Ризли – не любил бороды, но здесь в ней и правда было теплее.

- Здоров же будь! Дозволь подмогну тебе с холоду, мил человек, - тянул с него тулуп мужик, - а хошь - и на руках отнесу, только спаси надежу мою. Ему еще род боярский Нетиных продолжать. Хоть деньгой, а хоть и конем хорошим не обижу – не думай. Иди за мной!

А дальше началась борьба за жизнь человека. Раны от зубов и когтей были страшными, но и никогда еще лекарь так не хотел победы над смертью. Знал, что шансы малы, сразу сказал об этом родне и на долгих шесть дней дом погрузился в настороженную тишину. Тихо говорили мужчины, неслышно скользили женщины… По первому требованию для Адера было все – крепко заваривались травы, грелся кипяток, приносили крепкое белое вино для инструмента и нитей, тончайший холст, нарванный полосами, предлагали любую другую помощь.

Постель для него приготовили здесь же – возле больного. Парень, изувеченный медведем, не был похож на младшую сестру. Разве что цветом глаз? Только глаза он открыл гораздо позже, и они еще долго оставались мутными, подернутыми туманом телесного жара.

Иногда заходил отец, но редко – вздыхал, утирал тыльной стороной ладони слезу и опять уходил. А вот девица…

В тот первый день Адер вздрогнул и резко обернулся, когда склонившийся над сыном боярин выпрямился, собираясь что-то сказать, но взглянул в сторону двери и, подняв бровь, удивленно окликнул: - Ольга?!

Помолчал, хмурясь, взглянул на лекаря и махнув рукой, вышел. Проходя мимо дочери, кинул: - Авось чем и поможешь и девок тоже гоняй – не жалей. Зовите если что, не смогу я тут с вами - тяжко. Молиться буду.

Адер не узнал бы ее, встреть потом в другом месте – одетую теперь в синий сарафан и белую рубашку с рукавами, украшенными прорезной вышивкой. Носочки алых сапожек, девичья коруна, повязанная сзади пышным бантом, косища эта через плечо… И жаркий румянец на щеках – с мороза. Она прислонилась к стене, будто искала в ней опоры и смотрела на лекаря словно боясь его или очень сильно надеясь. Он понял ее.

- Кипяток нужен и крепкое вино, - протянул, безбожно коверкая слова и нехотя отводя взгляд: - И теплой воды со щелоком – на руки.

Когда у Прохора спал жар и ясно стало, что он пошел на поправку, все в крепости легко выдохнули. У его постели состоялся благодарственный молебен, а потом боярин позвал лекаря в хозяйскую горницу для расчета. Выложил на стол серебро и взглянул с вопросом: - Так достанет, аль еще доложить?

- Довольно, - согласно кивнул Адер, подбирая слова для непростого разговора. В груди жгло от волнения, он злился на себя и непослушный свой язык. Но сказать то, что хотел, просто не успел. Заговорил боярин:

- Только меж нами с тобой разговор пойдет - об Ольге. При ней не хотел, а то вдруг ты откажешься? Перестарок она уже, понятное дело – третий десяток пошел, а только и ты уже не молод. Уж как к ней сватались… она же – ни в какую. Ужо люди плохое говорить стали - что мол, порченная. А оно не так – своевольная, норовистая девка – такое есть, правду скажу. Но здорова – не сомневайся. И домовита – за хозяйку в доме с тех пор, как матери не стало, а когда и за хозяина. Худосочна еще, конечно, но не слаба – лук сама тянет и в цель ловко бьет. И не самый ты подходящий зять, Андрей, - так звали Адера не по прозвищу, а по имени уже все в этом доме, выспросив его и с ходу подобрав схожее: - Мало все ж я тебя знаю. Хотя собою видный, умением добрым владеешь…

- Я еще мечник! – заторопился Адер.

- Хорошее дело, - кивнул боярин, - но не так и важно это, я ведь по век жизни благодарен тебе за Прошу. Но главное из-за чего я разговор этот затеял - за ради тебя она так вырядилась. Может и согласится за тебя пойти? А я за ней крепкий дом отдам в Новогороде – мы с тех мест. Сам я не собираюсь вертаться и сын тоже – здесь для жизни просторнее. А к дому тому – еще и…

- Да, я хочу, - остановил его Адер, - а спросить Ольгу?

Потому что обязательно нужно спросить, даже если «просто так – для порядка» - радовался он подсказке. А здесь женщин спрашивают или нет? Может и не всех, но - Ольгу?

- А вот теперь и ее спросим. Парася, позови сюда хозяйку! – крикнул он в сторону двери.

Адер был почти уверен. Почти.

Сколько раз, уснув возле постели Прохора и просыпаясь, ловил он на себе девичий взгляд. Сколько раз сам был на таком же пойман. Но это «почти», оно заставляло сейчас тревожно сжиматься сердце – взгляды ее были настолько разными! То смелыми и прямыми – глаза в глаза, то стыдливо скользящими куда-то вбок, то нежными или восхищенными – когда успевал поймать такой. Они с Ольгой даже немного говорили, но все больше о лечении Проши.

Тот тоже… придя в себя, вскорости высмотрел эти их гляделки. И когда они с лекарем остались одни, предупредил:

- Хорошая она, но сильно норовистая. Гляди…

- Знаю, - кивнул Адер, - хорошо.

- Да чего ж хорошего-то? Ну, гляди…

Ольга сама носила лекарю еду и присаживалась на постели брата, ожидая пустой посуды. Не смотрела, как ест, зато потом – с вопросом.

- Очьень вкусно, - улыбался он, заглядывая ей в глаза.

- О-чень, - поправляла она с улыбкой и уходила, царственно расправив плечи - боярышня. И да – наряжалась. И очень помогла с перевязками, когда нужно было осторожно ворочать больного. Не боясь крови и не теряясь, только хмурила брови и крепко закусывала нижнюю губу, отвлекая от дела.

Адер уже очень давно не был с женщиной. Но когда воевода предложил сосватать для него подходящую пару, отказался. Еще помнил тогда, еще снилась иногда та Ольга. Семь дней уже – нет.

Это было не так и много. Но он успел разобраться в себе, глядя ночью в темноту слепым взглядом– часто не спалось. Эта Ольга совсем не была похожа на Джейн. Но чем-то неуловимо напоминала ту – вторую. Походкой, прямым взглядом, уверенным голосом. Волновала, будоражила, будила желание. Дразнила – будто нечаянно и не понимая. А может и правда не понимала, насколько маняще проглядывает сквозь прорезные узоры кожа плеч, как чувственно скользит по ним тяжелая коса, заставляя представлять эти волосы распущенными, спадающими по тонкой рубашке, а то и…

Сейчас думалось, что не зря обмолвилась о России та Ольга. Не зря судьба привела его сюда.

Он получил согласие. Глядя ему в глаза, боярышня ответила, что благодарна за его выбор и что будет ему хорошей женой.

- А главное – послушной, - хмыкнул отец.

- Непременно. Благодарствую за совет, батюшка, - поклонилась Ольга ему в пояс.

- Ты гляди… - пробормотал тот, - а что - может быть и так? А жить где пожелаешь, Олюшка?

- А где муж велит, батюшка, - отрезала девица. Адер счастливо улыбался – снулая рыба и не могла ему нравиться. Сейчас уже не могла. Взглянув на него, отец опять хмыкнул – тоже будто довольно.

Перед его отъездом их оставили вдвоем. Боярин разрешил, дав малое время на разговор. Нужно было спешить – резко потеплело и санный путь в короткое время могло развезти.

Стоя в теплых сенях, они прощались до времени, когда станет дорога и прекратится распутица. Тогда и собрались сыграть свадьбу. Адер не хотел тянуть – высохнет степь и царь может позвать в поход на Казань. Не только не хотел тянуть, но еще и не мог – с трудом держал себя в руках возле невесты. Чужая речь пока еще плохо давалась, не получалось у него передать то, что чувствовал. Хотя еще с Испании помнил серенады, слышал песни стрельцов у зимнего костра – о далекой зазнобе, о тоске любовной и войне-разлучнице. Красивые песни, душевные. Да и просто сказать он мог бы многое – как много ошибался, как долго шел к ней, а она взяла и сама нашла его… Говорить он хотел и мог бы долго. Но боялся сейчас сказать что-то не то или не так, путаясь в чужой речи, и все испортить. Чувствовал себя и правда немым – немцем.

Так и стоял, сцепив руки за спиной, чтобы не дать им воли. Но просто молчать было невыносимо и Адер заговорил – по-своему, на английском. Смотрел ей в глаза и говорил о том, что все эти дни жарко теснилось внутри, радостно облекаясь теперь в слова. Ольга тоже смотрела во все глаза и слушала его речь, как самую красивую песню. Сердцем, похоже, угадывая смысл сказанного и следя за мужскими губами, с которых слетали ласковые и страстные слова. Прижав руками горящие щеки, блестела глазами и торжествующе улыбалась. Снаружи позвали:

- Пора – дорога!

Адер резко замолчал, тяжело вздохнув, а Ольга вздрогнула, оглянулась на окрик и вдруг положила руки ему на плечи – просто и доверчиво. И так же сказала:

- Поцелуй, Андрюша, раз и я тебе люба. Хочу знать, как оно… о чем мечтать стану это время, - и сама, прикрыв глаза, прижалась губами…

Когда ехал обратно, почему-то вспомнился воеводский сынок Олёша – вихрастый и не совсем зубастый – вывалились те, которым по возрасту положено. Как тот смотрел на отца вспоминал, как говорил «тятенька» и «мамка».

По дороге попросил остановиться возле церкви – уже в самом Хлынове и отпустил сани. Договорился с попом о венчании, а потом и о крещении – тот сказал, что никакой такой Англиканской церкви не знает, так что…

- Имя себе какое возьмешь?

- Я Адер.

- Не беда – прямое имя пускай с тобой и останется, а крещенное?

- Андрей? – улыбнулся мужчина, - а прозывают - Нимец.

- Немец, может? – прищурился поп.

- Да – Нимец.

- Ну, это уже, как хочешь – то не имя. Так, значит – как путь станет… Ты подойди еще разок потом, день назначим. А креститься - через седмицу. Сейчас скажу тебе, что до этого делать должон…

Выйдя на церковное крыльцо, Адер остановился и, глядя в ясное чистое небо, сладко потянулся, широко раскинув руки и так же широко улыбаясь – то ли засиделся в санях, то ли крылья отпускал. Казалось, что получилось – раскрылись, расправились…

*** Если кто не помнит табличку на воротах отцовской дачи - девичья фамилия Ольги - Нимец. Такие вот дела и смысл, получается. Но она об этом так никогда и не узнает.