Часть 22

— Птенчиков, Алён! Птен-чи-ков! — горько качаю головой, стругая на разделочной доске колбасу для Оливье. — Как такое могло произойти? Поверить не могу. Он же… ботан! Забитый заучка!

— Сама удивлена… Хотя нет, нифига я не удивлена. После подвига Пожидаева… Вот уж на кого действительно было не подумать, — Лялюшина протягивает руку и тырит с моей доски горсть колбасных кубиков.

— А когда узнает Стрункин с кем я ему изменила? Я же ещё ляпнула, что мы теперь встречаемся! И вот кто меня за язык тянул? Не знал он — и не знал бы дальше, — шмыгаю носом и тоже на автомате бросаю в рот пару кусочков "Докторской".

— Да с чего ты взяла, что он что-то узнает? Думаешь, Птенчиков проговорится кому-то? Да брось! У него духу не хватит.

— Но однако же прийти в аудиторию и… О, Господи. Нет. Ну не-ет, — отбрасываю нож и роняю голову на сложенные на столешнице руки. Вчера весь вечер придя из "Патриарха" страдала и сегодня не легче. — А самое главное, он был таким… напористым… И вообще…

— Слушай, а может, это и не Птенец вовсе? — пихает меня Алёна локтем в бок. — Ну, что мы на костюмах этих зациклились? Вдруг это вообще левый кто-то? Просто переоделся…

— Ты издеваешься сейчас, да? — поднимаю голову. — Если раньше у меня было семь кандидатов, то теперь сколько — несколько сотен? Если это мог быть любой, то я в жизни не узнаю! А если это реально декан или Анзур?!

— Анзур? — хмурится Лялюшина.

— Ну, дворник наш.

Алёна несколько раз выразительно моргает, после чего начинает хохотать, да так заразительно, что я взрываюсь в диком хохоте тоже.

— А что это вас так развеселило? — заглядывает на кухню Толик, затаскивая два полных пакета из Магнита. Из одного торчит веник ананаса и горлышко "Советского".

— А чего не веселиться? Новый год на носу. Кстати, мой руки и помогай. Вон, у нас бутерброды ещё не нарезаны, — кивает на французский батон и банку "лососевой". — Только, чур, икру ложками не трескать! Кстати, а где Вовик?

— Да ему что-то поплохело, — пожимает плечом Толик и тянется к порядком поредевшей кучке наструганной мной колбасы, за что получает от Лялюшиной по рукам.

— Помой сначала!

— Есть, мой генерал! — отдаёт "честь" Толик и улепётывает из кухни.

— А что это там с Прокофьевым? Во-ов! — кричу.

— Да я тут, — раздаётся слабое из зала.

— Кажется, тревога не ложная. Пойдём посмотрим, — снова откладываю нож, и мы с Лялюшиной, отряхнув фартуки надетые поверх праздничных платьев, идём на зов раненого солдата.

Прокофьев, свернувшись калачиком на диване и правда выглядит не важно: бледный, на лбу собрались крупные горошины пота.

— Эй, чего это с тобой? — сажусь на корточки рядом и трогаю влажный лоб, — температуры, вроде, нет. Если только немного совсем…

— Не знаю, живот болит весь день. А сейчас что-то вообще капец, — морщится Вовик, прижимая ладони к прессу.

— Может, ты съел чего-то не то?

— Да, небось, пива просроченного по акции накупили и вот итог, — резюмирует Алёна и кивает на кухню. — Пошли, у нас ещё салат не дорезан, а скоро уже старый год провожать.

— А вдруг серьёзное что?

— Да брось. Сейчас в туалет сходит… Эй, Вов, ты чего? — ошарашенно отскакивает в сторону, когда Прокофьев подрывается и скрюченным направляется в туалет. — Ну, я же говорила…

— Блин, Алён, его тошнит. А вдруг серьёзное совсем отравление? Надо вызвать скорую, — достаю телефон из кармана фартука и ввожу пароль.

— Да брось ты, ну какая скорая? Тридцать первое декабря! Пора уже шампанское открывать, а не по больницам бегать!

Не обращая внимания на её брюзжание, подношу телефон к уху:

— Алло? У нас тут, по-моему, человек отравился…