Глава 1

Дорога через Глуховы леса была стылой и очень утомительной. Никаких тебе кудрявых пихт и хорошеньких елочек в колючих платьях, неизменно радующих глаз путника. Кривоватые лысые сосны, подпирающие облака, сплетались небогатыми кронами на высоте не меньше пяти человеческих ростов. А ниже — шершавые стволы, поросшие мшистыми бородами, ощетинились лысыми ветвями во все стороны, как бешеный еж — иголками.

— Вот не повезло народу, живущему в окрестностях, — то и дело ворчала Герда, озираясь по сторонам. — Гадская погода, постоянный ветрище, и все разнообразие — в харю дует или в задницу. Представляю, сколько здесь пакости водится в теплое время…

— Ну, откровенную пакость сюда лесной хозяин не допустит, — возразила Ниенна, кутаясь поплотнее в теплый кожух. — Наставники говорили, он тут порядочный. Людям почти не показывается, но за порядком следит и детишек стережет, выводит недорослых грибников да ягодников. На Хладном мысе не пропадает никто из малышни уже много лет. И зверья, поди, много, охоться — не хочу…

— Это да, — хмыкнула Герда. — Но одним лесным зверьем такую ораву, как в Смежах, не прокормишь. Без домашней скотины никак. Однако мужики справно одеты, плащи на волчьем меху у каждого, заметила?

— Плохо одетые тут не выживают, — Ниенна похлопала по шее мохнатую рыжую кобылку, что ей дали в Смежской крепости вместо уставшего жеребчика, на котором она приехала. — На севере иные нравы. Честно скажу, мне здешний народ больше нравится. Он конкретен, не болтлив и не пытается впарить тебе какую-нибудь дрянь втридорога.

— Вот только придется нам с этим не болтливыми людьми, не особо привечающими чужаков, праздновать твое восемнадцатилетие, — тут же вспомнила о больном валькирия и поморщилась. — Чтоб он в Бездну утек, тот оползень в горах, не мог дня через три обвалиться? Мы бы уже были в Пятиречье, там бы штатный некромансер нас живо порталом в Ахенбург перебросил. А теперь сиди тут, кукуй в деревне на отшибе. Смотри, как селяне лапти плетут да урожай на ярмарку к Дню явления отбирают, вот и весь праздник.

— А в Ахенбурге лучше? Парни тоже с практики не вернулись, Альбрехт позавчера стрижа почтового прислал. Второй месяц сидят на пограничной заставе в Скерровых пустошах, ждут, пока морозы ударят и бекляры из степи набегать перестанут. А в той стороне теплее, еще снегом поля ни разу не орошило. Так что куковать им до самого Дня явления Всеблагого Левия. Говорит, Азали от скуки взялась скотину от ящура лечить.

— Это хорошо, когда скучно, — завистливо протянула Герда. — Надоели уже приключения по горлышко, то буйное кладбище упокой, то банду лесных душегубов повяжи…

— То сначала натрави необузданную толпу мертвецов на разбойников, а когда они от ужаса сами передохнут, уже упокой по всем некромансерским правилам и тех, и других, — расхохоталась Ниенна. — Да брось ты, весело же было!

— Я ж не спорю. Но, честное слово, готова поскучать всласть в своей комнате в башенке, в обнимку с пирогами из лавки беззубого Ганса. И пусть снег за окно падает, а не за шиворот. И, боги милостивые, как же я хочу сесть на мягкое нормально, а не трястись на седле враскоряку! Еще и дали в крепости кляч заместо наших справных коней…

— Как дорогу расчистят — вернем жеребчиков. Им все равно в стылом лесу тяжко. А эти ничего, вон как топают живенько, — Ниенна снова почесала рыжую кобылку, на этот раз за ухом. Та задорно всхрапнула и тоненько заржала, подняв голову.

А через миг откуда-то сверху, с поросшей сизым можжевельником сопки, раздался пронзительный вой, от которого некромансерка едва не скатилась на землю. Потому что схватилась перво-наперво за клинок на поясе, а не за седло или гриву.

— Ты слышала? — выдохнула она, пытаясь утихомирить нервно приплясывающую кобылу.

— Волки горло дерут, — пожала плечами Герда.

— Да какие волки? Это волкодлак! Еще и молодой, в самом расцвете! Слышала, как голосил? Аж с переливами! Насытился, скотина, и поет на радостях.

— Иди ты!.. — замерла на месте валькирия. Повезло, что ее лошадь оказалась равнодушной к волчьему вою. — А чего ж нам в крепости заливали, мол, спокойно здесь все?

— Откуда мы знаем, что у них спокойным зовется? Может, у них одно счастье, что остроухие вокруг не шныряют, им зимой тоже несладко. А нечисть всякая в деревни не пойдет, если «навьими оберегами» округа прикрыта и жальники печатью Всеблагого Левия удержаны. А в слободу к кузнецам даже упырь с голодухи не сунется. Они с огнем да железом знаются, пропахли насквозь, кровососам такое очень уж не по нраву…

— Кого же он жрет тогда, стервь?

— А вот до места доберемся и спросим, кого. Наша задача — людей от лиходеев защищать, тем самым практику закрывая. И неважно, с какой целью лиходей ошивается в зимних лесах — обокрасть путника или обескровить. И те, и эти подлецы, и у них один путь, на который с отрубленной башкой попадаешь.

Седьмой день в седле, с небольшими перерывами на ночлег. Семь месяцев в дороге по городам и селам славного Острижского государства. За спиной десятки тысяч верст пути — верхом, пешком, на телегах и даже один раз на заговоренных смеха ради метлах. После чего с путешественницами связался сам декан Удмертий и строго наказал «безграмотным селянам страху не чинить, ибо те о существовании злых ведьм только в бабкиных сказках читали, а теперь свято уверовали, и писульки его величеству шлют, требуют всякого чародея на костре сжигать».

— Ходите, чтобы отряд Инквизиции за вами следом вышел? — гневно рычало его голосом туманное послание, принесенное стрижом-почтовиком. — Хорошо, стыда у вас обеих хватило голышом на метлы не садиться, сраму бы на весь Ахенбург было! Его Величество что про нас подумает? Что мы собственных студиозусов к порядку призвать не можем, а значит, нам не возглавлять факультеты надо, а улицы мести?!

На самом деле подругами руководил вовсе не стыд, а нежелание заморозить на высоте все нежные девичьи места, но об этом они декану, конечно, докладывать не стали. Отправили ответ, где хором извинились и впредь пообещали честь Академии перед королем не срамить и подобного не учинять.

Дни в дороге были достаточно однообразны, несмотря на регулярно валившиеся на головы приключения. Ниенна закрыла «навьими колыбельными» больше десятка жальников в глухих селах, от которых до ближайшего храма Всеблагого Левия был день пешего пути. Святые отцы редко ездили верхом, а на своих двоих по окрестным деревням не находишься. Потому и печати на кладбищах обновлялись как попало.

Герда же обнаружила и скрутила три банды лесных разбойников, изловила двух конокрадов, пятерых жуликов, промышлявших ворожбой и гаданиями без лицензии, и одного насильника в портовом городе Выжга. За ним уже тянулась вереница юных жертв, большей части которых не стукнуло и пятнадцати зим.

Конокрады и жулики с разбойниками благополучно доехали до мастеров пыточных дел и арестантских ям, связанные и от души взгретые тяжелой на руку валькирией-полукровкой. Насильника Герда вышла искать одна. Спустя сутки подлеца по частям прибило к берегу в разных концах огромного порта. Печалиться о его внезапной и скорбной кончине в Выжге не стали даже жандармы. А норовистую девицу, которая в красочных выражениях отказалась от предложенной за его голову денежной награды, одарили теплыми сапогами и меховым кожухом. Сказали, в дальней дороге пригодится.

Так оно и вышло. Чем ближе подруги двигались к мысу Хладному, самой северной части Острижского государства, тем паскуднее становилась погода. И как же хорошо, что теплую одежду пришлось покупать только Ниенне! В здешних стылых лесах снег был жестким и влажным, быстро слеживался и неприятно трещал под копытами лошадей. Да уж, не сравнить с Ахенбургом. Столица каждый декабрь становилась похожей на прозрачный елочный шар, в котором при тряске начинал идти косматый снег, укутывая сказочные домики и деревья.

Здешние окрестности тоже напоминали сказку. Ту, в которой Красная Шапочка не доходит до бабушки, потому что волк сжирает ее в первую же встречу, а братья не успевают добраться до сестер, выданных замуж за злодея с синей бородой. Вокруг царили холод и уныние — голые камни с обледенелым мхом, корявые сосновые стволы. Крупитчатый наст вперемешку с прелыми листьями усыпал дорогу, заставляя лошадок то и дело поскальзываться. Но коротконогие и лохматые зверюги явно привыкли к поганой тропе, потому что копыта переставляли уверенно и справно, и ни разу даже не запнулись. Да уж, столичные изнеженные коньки переломались бы в два счета…

— И все-таки не понимаю я, чего у них кузнецовая деревенька так далеко от крепости? Поди верст семь, не меньше, — недоуменно покачала головой Герда. Теперь она оглядывалась по сторонам, серые глазища так и рыскали вокруг — не мелькнет ли в кустах волкодлачий мех, не оскалится ли из-за поваленного дерева огромная ненасытная пасть, полная зубов?

— Так круглые сутки же работают. Стучат без перерыва, уголь с рудой жгут, шум да вонища. А солдатам требуется нормально отдыхать, иначе какие из них защитники? Плюс у болот проще руду добывать, да и в целом безопаснее. Через крепостную стену при должном старании враг может пройти. Через болото в десяток верст, где под любой кочкой может таиться трясина — никогда. А местные каждую тропку знают, им не страшно. Болотникам лепешками свежими поклонятся, те еще и подсобят, на сухую сторону выведут…

Чем дальше девицы уходили от крупных поселений, тем чаще сталкивались с искренней людской верой в духов, что живут бок о бок с человеком, и могут как покарать за малейший проступок, так и облагодетельствовать. Селяне оставляли домовым блюдца с молоком у печки, не ходили в баню после полуночи, не пряли по вечерам. Десятки запретов и правил, которые взрослые соблюдали сами, и тому же учили детей. И во все глаза блюли за поведением пришлых, вдруг разгневают маленьких покровителей? И уедут восвояси, не извинившись, а хозяевам потом мириться и каяться за чужой проступок.

Потому Ниенна не любила останавливаться на постой в маленьких деревушках и селах. Сколько бы подруги не заплатили за ночлег, на них все равно глядели искоса — так ли сели, так ли встали? И вообще, очень хотела домой, выспаться в теплой постели с хрустящим от чистоты бельем. И впервые за несколько месяцев принять ванну. В дороге приходилось пользоваться банями да ведрами с водой. Хорошо, заклинания помогали девицам сохранить кожу гладкой и шелковистой, а волосы — блестящими и пышными. Но многодневная усталость потихоньку давала о себе знать. От долгой дороги постоянно ныли мышцы, даже ухищрения опытных банщиков и массажистов почти перестали помогать.

Да уж, домой очень хотелось. Практика завершена, подробные отчеты отправлены, преподаватели их деяниями довольны. Декан Рейван даже пообещал замолвить перед комиссией словечко, чтобы подруг освободили от части экзаменов. А после Гердиного самосуда над насильником лишь уточнил, сколько было пострадавших и каков их средний возраст. Услышав ответ, скрипнул зубами и процедил: «Мало мучился, упырь».

А с другой стороны, отдохнет она, а дальше что? До праздничных ярмарок и патрулирования больше месяца. А до этого чем заниматься в столице? Пыльные трактаты в библиотеке перебирать, готовясь к сессии? Или по улицам шариться в одиночку, потому что Герда обязательно найдет себе какого-нибудь красавчика для развлечения, а ей не положено? Даже в таверну не зайдешь, где студиозусы собираются. Неминуемо встретится сплетница со старших курсов академии, которая сообщит вроде шепотом, но так, чтобы слышали окружающие: «Бедная девочка, потеряла в схватке с эльфовской богиней здоровье и красоту, третий год ходит неприкаянным приведением, одна-одинешенька. Конечно, кто ее после случившегося замуж возьмет? У нее даже парня не было…»

И не будет, по всей видимости. Главная цель поиска так и осталась недостигнутой. Даже древние старики и слыхом не слыхивали ни о драконах, ни о тех, кто с ними дружил.

Ниенна крепче стиснула поводья побелевшими от холода пальцами. Пустое это все. Купилась на заверения декана Рейвана, он ведь старше и мудрее. Понадеялась на чудо в очередной раз.

А чудес, как известно, на свете не бывает. А которые бывают, лучше бы и вовсе не случались. Вон как волкодлак этот. Окропил глупый человек кровью двенадцать ножей, воткнул в пень, прочитал чернокнижное запретное заклинание, кувыркнулся — и душа отлетела прямиком к рогатым в Бездну, а сам он стал чудовищем лютым. Да, чудесным образом получил заодно силу богатырскую и привлекательность для противоположного пола, но какой ценой?

— Знаешь, а может, оно и к лучшему, что мы не в Ахенбурге, а на глухих окраинах застряли. И нас из крепости отправили в кузнецовую слободу, мол, там и ночлег, и стол найдете, пока оползень не расчистят, — задумчиво сказала она Герде. — Парни наши все равно степняков до Ночи явления гонять будут. Кого из адептов звать, с кем отмечать совершеннолетие? Лиленка опять пришлет дурацкую открытку с намеком на то, что я стала на год старше, а остальные, как сговорившись, начнут мне желать жениха богатого. Будто других радостей на свете нет. Надоели, не хочу. А тут мужики денежные живут, значит, и трактир будет достойный, и постоялый двор. В крепости сказали, заказчиков у них много, купцы постоянно наезжают. Найдем, с кем чарку вина поднять.

— Тебе ж нельзя человеческих мужиков, даже колдунов, — Герда виновато опустила глаза. Ну вот, начинается!

— Зато тебе можно, — непререкаемым тоном заявила Ниенна. — Тут как раз в твоем вкусе все будут — здоровенные, молчаливые и работящие. Найдешь, с кем время скоротать. А может, и всю последующую жизнь.

— Да ну их, скажешь тоже, — и Герда зарумянилась, да так, что некромансерка поняла — подруга уже думала об этом.

— Вот и славно. А я тоже поищу мужика с умелыми руками да сноровкой, но для других целей.

— Это для старого Магни, что ли? — валькирия тут же прыснула в кулак. — Да уж, после того, как он со всем своим семейством перессорился вдрызг, ему только и остается, что людей в цеха нанимать…

Краснолюд Магни Брамос держал на Кузнечной улице два небольших цеха, «Сталь» и «Кольчугу», и лавку для продажи товара. Низменные орудия быта типа мотыг, ведер и дверных скоб он принципиально не делал, считая работу своих мастеров искусством, а не ремеслом. Нет, он создавал для воинов дорогие клинки и кольчуги, для купцов — кованые ограды для усадеб, равных которым по красоте не было во всей столице, а для хорошеньких барышень — браслеты, ожерелья и серьги из драгоценных металлов и камней. Конечно, работало при цехах и лавке много народу. Учил Магни своих подмастерьев на совесть и платил хорошо, но и требовал за все выдаваемые блага сполна.

Вот и стал жертвой традиций своего народа. Требовалось краснолюдам принимать на службу многочисленных родичей, платить им золотом даже на этапе обучения. А тех, кто отказывался трудиться из-за плохого настроения, боли в левой пятке или приснившегося накануне дурного сна — воспитывать исключительно разговорами по душам, а не угрозами вышвырнуть нерадивых работничков на мороз. Причем, беседовать надо было сначала с самими подмастерьями, затем (в случае неудачи) — с их родителями, бабками-дедками, тетками-дядьками и прочими сродственниками, дабы те повлияли на обленившееся чадо.

А работа тем временем простаивала. И никак искусный мастер Брамос не мог исполнить заветную мечту — выполнять заказы для королевского двора на постоянной основе. Да, его изделия ценились очень высоко. Но выше головы не прыгнешь и вторую пару рук не отрастишь даже с помощью ахенбургских чародеев. Магни делал индивидуальные заказы для придворных, для королевской семьи и даже один раз для его Величества. А вот поставить это дело на поток не получалось — не хватало рук. А которые были — постоянно требовали повышения жалованья и отказывались выходить в ночную смену даже перед новогодними праздниками, когда за несколько дней можно было заработать годовую выручку. И постоянно ныли, что дядюшка жадничает. Оплачивает обеды для мастеровых очень скудные, только кашу с куриным мясом да маринованные овощи. А хмельного не дозволяет вкусить ни единой чарочки. Так и заявляет, супостат: «В цехах и лавке злоупотребления пьянственного не допущу! Хотите шары себе заливать — делайте это дома за свой счет!»

Они и делали. И в цеха наутро не выходили. Работа простаивала, Магни дневал и ночевал в кузнице, пытаясь выполнить вовремя хотя бы срочные заказы, за которые платили золотом. А потом сердито рычал на весь двор, что выгонит нерадивых помощничков к бородатым бесам в Бездну и наймет вместо них людей. Ибо они тоже ленятся и пьют, зато не пытаются подхалимажем пролезть хозяину меж ягодиц без мыла, и не упоминают по любому поводу родственные связи. И не требуют денежной прибавки за труд на вторую же неделю приема в цех.

Ниенна с Гердой любили ворчливого, но честного старика-краснолюда. Заказывали у него оружие, которое стоило явно больше, чем Магни с них брал. В первый раз они попытались спорить, желая заплатить нормальную цену за проделанную работу. И кузнец обиделся на девушек, да так, что неделю с ними не разговаривал. Потом уже, когда гнев остыл, Магни самолично вынес клиенткам готовые кинжалы, а к ним — дорогущие кожаные ножны.

— Подарок от заведения, — хмыкнул он вместо приветствия, и со спокойно грустью добавил. — У меня братишку младшего полсотни лет назад упыри пожрали с семейством вместе. Так что сделайте милость, не травите душу старику. Раз я сказал, для вас цена такая — значит, иной не будет. Слышал я о ваших деяниях, и про остроухих, и про змейство паскудное, и про остальных. И давайте вы и дальше будете достойно выполнять свою работу, а я — свою. Беляночка, тебе жидкое «серебро» на лезвиях ежемесячно обновлять надо, не забывай заходить вовремя.

Он так и называл их обеих — Беляночка и Малышка. А девицы с каждым приходом в кузнечную лавку «Старая борода» ощущали себя не покупательницами, а внучками в гостях у занудливого, но доброго дедушки. Неудивительно, что за время учебы подруги прикипели к Магни Брамосу всей душой.

На первую длинную практику уезжали они из столицы весной. Как раз в период, когда краснолюды отмечали какой-то народный праздник и массово подались в горы, к другим родичам. В цехах остались только хозяин и немногочисленные работники-люди.

— Надоели, — объявил Магни девицам, выдавая каждой наточенные и обработанные наборы кинжалов. — Завтра же объявление дам о новом найме мастеров из вашего племени.

И посмотрел на подруг умоляющим взглядом.

— Вы бы подсобили старику, а? Все равно ж в каждую дыру на карте государства заедете. Так ежели увидите толкового кузнеца с руками не из задницы, скажите ему, что в Ахенбурге для него найдется служба. Даже жилье на первых порах предоставлю, пока не накопит на съем комнаты! И сколько бы ему не платили там, где он живет — я дам больше.

Ниенна с Гердой честно искали мастеров по городам и весям — везде, где приходилось заново обрабатывать лезвия ножей, предназначенных для усекновения нечистых гадов. Но тщетно. Юных дарований, из которых, как из глины, только предстояло вылепить что-то достойное, в Ахенбурге и своих хватало с избытком. А состоявшиеся умельцы были отягощены хозяйством, женой и многочисленными детьми, и сниматься с насиженного места не хотели. К тому же, дома и стены помогают, а столица, как известно, сплошной рассадник пороков, где добрым людям делать нечего.

На такие убеждения подруги отвечали коротким кивком и разговор прекращали. Ибо Всеблагой Левий велел людям помнить, что у них всегда есть свобода выбора, самый ценный божественный дар. Хотят кузнецы сидеть в родном околотке тихо-мирно, как сверчки за печкой — что ж, их право.

— Может, и впрямь найдем кого-нибудь, — произнесла Ниенна, отвлекаясь от воспоминаний. — Тут все заняты кузнечным делом, и старые, и молодые. Не верю я, что никому в столице жить не хочется.

И на этих словах из-за огроменной сосны, опасно накренившейся над тропой, выскочила девочка. Худенькая, возрастом не старше девяти зим, закутанная в шерстяной плащ с длинными рукавами, подбитыми беличьим мехом, обутая в башмаки на толстой подошве. На голове вместо приличествующего девице капора задорно сидела мужская вязаная шапка-туки, из-под которой по плечам спускались две русые косы. Ладони в толстых вязаных варежках вжимали плетеную корзину с сосновыми ветками.

— Здравствуйте, госпожи чародейки, — вежливо наклонила она голову.

Герда в ответ нахмурилась, разглядывая девочку в упор. Ниенна поспешила вмешаться.

— Герда, то самец выл, я тебе руку даю на отсечение… — и некромансерка с улыбкой повернулась к девчонке. — И тебе доброго дня, малышка. Не страшно одной тут ходить? У вас тут неспокойно, как я слышала. То волки воют, то еще какая-нибудь пакость

— Волков у нас тьма, — согласилось дитя. — Да только местных они не трогают, батька лесовой не велит. Я вас провожу до слободки, а то вдруг по дороге нападут… Я-то за веточками пошла, вот набрала корзинку целую! Дядьке Бахтеяру иголок от ревматизму запарю, а тетке Усладе — коры, а то зуб ее замучил, стреляет и стреляет, окаянный. А лекарь калдунствующий к нам только по весне приедет, он зуб окончательно оздоровит! Но до весны еще продержаться надо, чтобы не выпал…

— Ты помощница целителя? — удивилась Ниенна. Все-таки маловато дитя для шастанья в одиночку по стылому лесу. А ну как в овраг скатится? Волкам, может, и нельзя трогать здоровых людей, а насчет переломанных и при смерти — очень вряд ли…

— Нет, у нас целитель весной и осенью только приезжает, — помотала головой девочка. — А я так, просто травки знаю. Братик младший у меня болеет, а старший нас всех кормит, ему некогда возиться. Вот и пришлось научиться.

Она сняла с беленькой ладошки рукавицу и погладила по морде кобылку Ниенны.

— Какая зверюга справная, сытая, — восхищенно покачала девчонка головой, и тут же спохватилась. — Ох, совсем вас заболтала, госпожи, а сама даже не представилась! Ингвар говорит, у меня язык впереди разума бежит, через то вечно перед людьми конфуз претерпеваю. Меня Хеленой звать, а вас?

— Я Ниенна, некромансерка, а это Герда, она боевой маг и наполовину валькирия.

— Ой, как интересно! — с восторгом взвизгнула девочка. — А вы правда можете заставить скелетов из могил вылезти и трепака сплясать, будто пьяных дружек жениха на свадьбе?

Подруги так и покатились от хохота.

— Никогда не пробовала, но могу, наверное, — отсмеявшись, сказала Ниенна. — Только показать не проси, мы такими глупостями не занимаемся. Некромансеры поднимают мертвяков только по самой крайней нужде, для защиты живых. Упокоиваем кладбища намного чаще. У вас тут как с этим делом, спокойно?

— Не знаю, — Хелена призадумалась. — Наверное, да, я про ходячих умрунов не слышала ничего. Ведьмы есть, говорят, да только как их узнать? Хвосты из-под платьев они не показывают, а ежели и ворожат — то в избах, потихоньку. Ингвар говорит, ведьма непременно та, у кого язык поганый и вечно гадости за спиной говорит, но за язык ведь в яму с решетками не кидают…

— Не кидают, — согласилась Герда. — А Ингвар — это кто?

— Братец мой старший, он кольчужным мастером при слободе состоит. А Йохан — младший. С тех пор, как тятька с матушкой померли, болеет сильно, болтать не может. Только плачет и тянет «ээээээ», как козленок новорожденный. Местные говорят, проклятье на нем, да только лекарь осенью приезжал, смотрел на него, ничего злого не нашел…

Девочка доверчиво тараторила без умолку, не замечая, как переглядываются подруги. Герда слушала болтовню, и лицо ее потихоньку смягчалось. Сама ведь сирота, не понаслышке знает, каково это.

— Вы бы посмотрели на моего братика, госпожа некромансерка? — дрогнувшим голосом вдруг пискнула Хелена. — Вы-то, поди, проклятия знаете! Может, и снять сможете?

— Посмотрю, — поколебавшись, ответила Ниенна. — Снять сразу не обещаю, но, если на нем и вправду сильные злые чары, можно отвезти твоего братишку в Ахенбург. Там его целители с дипломом посмотрят, может, и придумают что-нибудь.

— Лучше бы у нас дома полечили, — вздохнула Хелена. — Ингвар не хочет уезжать, мы тут-то пару лет как осели, только из нужды вылезли. Работать-то в семье некому, кроме него…

— Решим этот вопрос, — коротко пресекла все дальнейшие препирания Ниенна и протянула девочке руку. — Лезь ко мне на седло, так быстрее до слободки доберемся.

*

Кузнечная слобода стояла неподалеку от болот, богатых рудой, но на высоком сухом пригорке. Топи тянулись на много верст на закат. С противоположной стороны село подпирали низенькие заснеженные горы, поросшие зелено-рыжим ковром из сосен, елей и лиственниц.

Само поселенье оказалось шумным и богатым. Только не слышно было коровьего мычания в хлеву, не гуляли по заснеженному двору куры, поджимая лапки, не бегали заросшие грязно-белым руном барашки. Зато отовсюду доносились стук и звон, гремели тележные колеса, ржали заливисто лошади, гоготали мужские голоса, перебрасываясь шутками и прибаутками, порой совершенно срамного толка. Вот со двора, отгороженного от улицы высоким частоколом, мимо которого проезжали девицы, раздалась громкая брань. Из нее следовало, что некоему Миколе следовало бы придерживать норовистую кобылу за шею, а не за жопу, как собственную женку. Невидимый Микола не остался в долгу и с хохотом ответил, что любой на свете женке криворукий Устяг ни за что не вбил бы гвоздь мимо подковы, а раз вбил — пусть и получает копытом по хребтине.

Сразу видно — рабочая слобода. Царство мужчин, пропахшее деревом, огнем и железом. Да уж, ни один упырь в здравом уме и трезвой памяти сюда не сунется, обойдет поселение десятой дорогой. Проще уж вояку подгулявшего у крепости поймать. Кузнецовая кровь, может, и вовсе ядовитая для нечисти.

Однако ж ошивается в округе волкодлак, который явно ничего не боится. Ниенна невольно поежилась. По всем признакам выходило, что здесь он обитал, будучи человеком. В лес уходил охотиться, спускать жажду крови и убийств на вольном выгуле, а затем возвращался сытым и довольным. Может, и близкий родич тех самых Миколы или Устяга.

Но на кого он охотился-то? Неужто до других деревенек добегал и потом возвращался? И все молчат при этом, и не ходят вооруженными, и детей так далеко отпускают? Ниенна оглядывалась по сторонам, пытаясь подметить что-то подозрительное — и не находила ничего. Чистота вокруг невероятная, аж плюнуть в канаву стыдно. Дорожки к домам метены, бревна в стенах гладкие, каждая щелочка законопачена. Никаких худых амбаров да покосившихся крыш. Нет и огородов с капустой, морквой да репой, но по снующим туда-сюда людям было видно — живут справно, не нуждаются. Одеты хорошо, даже у баб и детей шубейки на меху. Не соболь, конечно, но белка с бобром пушились хотя бы на вороте и рукавах даже у мальцов, цеплявшихся за мамкину юбку. Что уж говорить о молоденьких и румяных красавицах? У Ниенны зарябило в глазах от кокошников, расшитых бисером да жемчугами, от цветастых платков с шелковыми кистями, от бус в два-три ряда, от звенящих в такт походке височных колец. Сразу видно — новоиспеченные жены, любимые, обласканные, наряжаемые, как куколки. Ручки гладкие, грязной работы в поле и на репище давно не видевшие.

Герда тоже с любопытством озиралась по сторонам.

— Бабы холеные какие, — хмыкнула она. — Прямо плывут лебедушками. Да уж, не Щедро Поле, где селянки Эдгара чуть на части не порвали от восторга. Кузнецовых слободок по земле немало разбросано, особенно около крепостей, только таких богатых я давно не видела.

Она царственно кивнула замершей посреди дороги молодухе, что глядела, открыв рот, на вооруженных до зубов девиц в коротеньких кожухах мехом вовнутрь и мужских шерстяных портах. Та живо отмерла из позы истукана, стремительно развернулась и рванула прочь.

— Радмилка-сплетница, — фыркнула ей вслед Хелена. — Сейчас всем растрезвонит, что девки при штанах и кинжалах в слободу заявились, не иначе как случилось чего.

— Пусть трезвонит, — отмахнулась Ниенна. — Показывай, где постоялый двор.

— А братик? — у девчонки тут же задрожала нижняя губа. — Вы же обещали, госпожа…

— Будет тебе братик. Вещи и лошадей только оставим да за комнату расплатимся. И в лавку зайти надо, «серебро» на лезвиях обновить.

— Так они в одном месте находятся, — сразу заулыбалась Хелена, а затем сунула руку за пазуху и достала платок. Стянула шапку, проворно повязала платок под подбородком и пояснила. — Кузнецы ругаться потом будут, если в шапке мужицкой увидят. Ингвару еще пенять начнут, что я малахольная. А мне вот в лесу в ней теплее. Из-под платка то и дело волосья выпирают в разные стороны, а шапкой прижал — и ничего…

Девчонка была простой, как медная монетка, и очень доверчивой. Ниенна подумала, что вряд ли ее обижает старший брат, при жесткой мужской руке растут совсем другие дети — молчаливые, боязливые, с затравленным взглядом. Маленькая Хелена же была как деревянное решето, сколько насыпали в него — столько и выпало. И вертлявая, как уж, все коленки Ниенне пятками истыкала. Все-то ей интересно по сторонам, все любопытно.

Стало быть, брат ее не бьет и по хозяйству без нужды не припрягает. Но по девочке было видно, что недостает ей женской ласки. Она так и льнула к белоголовой некромансерке, не боясь ни висящих на поясе кинжалов, ни знака Милосердной Смерти на бляхе, приколотой к груди, ни сморщенной головы лесной шишиморки, что промышляла как раз у людских деревень, воруя по ночам маленьких детей. Ниенна изловила поганку еще весной и решила, по совету Герды, «засушить на память» и повесить к седлу. Чтобы сразу видно было — не простые девки едут, грабить их чревато для здоровья. Может, поэтому и не трогали их лиходеи ни на трактах, ни в городах? Как знать, может, и голова незадачливого грабителя повиснет после драки на противоположной стороне седла…

И одета Хелена бестолково. Да, тепло, но как-то неряшливо, что ли? Обувь ей чуть велика, вязаные носки снизу поддеты, а под юбкой — теплые портки. Но сама юбка застиранная, наскоро схваченная неумелыми стежками на самом видном месте. Ниенна зашила бы лучше. Родители ее считали, что графской дочери нельзя быть неумехой, а уж всякий женский труд положено и вовсе знать, как свои пять пальцев. Иначе не получится после замужества набрать в дом достойных служанок. Как оценивать их мастерство, если сама ничегошеньки не умеешь?

И косы у девчушки заплетены криво, одна чуть толще другой. Платок только новый, с шелковой нитью, так и играет золочеными цветами на солнышке. И плащ хороший, дорогой, с меховой подкладкой. Видно, мужик одевал, которому главное — чтобы дите не замерзло и не заболело. Но явно брал по торговым рядам то, на что очарованная девочка показала пальцем. Баба бы всяко строже к такому важному делу подошла и не доверила пигалице самой выбирать наряды.

Ниенна не удержалась и поправила на Хелене вставший торчком воротник. Девочка в ответ довольно улыбнулась и сказала.

— Смотрите, мы приехали.

*

Постоялый двор располагался в доме, похожем на резной терем из богатых северных провинций. Два этажа, как в богатой усадьбе, снизу лавка и трактир, сверху — жилые комнаты. Чуть поодаль — банька и конюшня с открытой дверью, в которую виднелись разноцветные лошадиные морды, жующие овес.

И здесь тоже была чистота. Воздух в лавке свежий, пах еловыми дровами, медом и немного — кожей, железом и дегтем. Полы усыпаны сеном, при этом ни единого намека на вездесущих мышей.

— Что вы, красавицы, от грызунов пакостных мы амулеты постоянно обновляем, — басовито расхохотался в ответ на замечание хозяин дома, представившийся Баженом. Не больше тридцати пяти зим по виду, широкоплечий, высокий, со светло-русыми волосами и мягкой бородой, он ласково и чуть снисходительно глядел на гостий светло-голубыми глазами. — Представьте, попортят нам товар, оплетку с клинков да кожу для сбруй поедят, в уголь нагадят, дерево для плуга сгрызут? Нет уж, ну их к лешему. Мы их нещадно гоняем, вот как вы — злодеев да кровососов всяких.

Он внимательно осмотрел кинжалы Ниенны, с одобрением крякнул, щелкая ногтем по лезвию.

— Бородатые, небось, делали? Хорошая работа. Только у нас, красавицы, тоже мастера имеются. Уж для упырьей погибели составим зелье не хуже колдовского!

Пока Бажен приказывал мальчишке с кухни отнести вещи девиц в верхние комнаты, а затем нацедить гостьям горячего медового сбитня, в лавку ввалился еще один кузнец. Помоложе, лет двадцати пяти, тоже улыбчивый и голубоглазый, в щеголеватом кожухе с узорчатым тиснением на рукавах, модным в Ахенбурге последние пару зим. Да уж, неплохо мужики живут, если в такой глуши о нарядах думают.

— Бажен! — крикнул он с порога. — Дай долото на часок! Тем, что у Миколы, только спину чесать, в нужнике сидючи! Иль у бабы в срамном месте…

И тут он заметил Ниенну с Гердой и смущенно запнулся на полуслове.

— Не паясничай, Сабур! — строго сказал Бажен. — Перед гостьями столичными нас не срами.

Сабур мигом порозовел, словно невеста на выданье. Стянул шапку, здороваясь, и светлые волосы кудрями рассыпались по плечам. Ой, хорош, стервец! Девичья погибель.

— Не ругайте товарища, господин Бажен, — тут же подала голос Герда. — Мы и срамнее речи за время странствий слышали. Особенно я, когда пойманного насильника в Выжге на части пластала. Девчонок неразумных истязать ему нравилось. А мои ласки почему-то ко двору не пришлись.

И она ухмыльнулась своей коронной улыбкой, от которой мужчины начинали бледнеть и чахнуть. Затем резко находили очень важные дела и покидали общество кровожадной девки-боевика.

Оказалось, не на тех напала — Сабур тут же восхищенно открыл рот.

— Так ты и есть валькирия-полукровка, о которой весь портовый край уже три месяца бает? Наслышан, как же! У меня в Выжге дядька живет, писал в весточке про ваши с подругой подвиги. Несказанно рад знакомству!

И он протянул девицам руку, как равным. Сначала Ниенне, потом Герде. И совсем на чуть-чуть, на малую толику времени задержал ее пальцы в своей широченной ладони.

Некромансерка хмыкнула про себя — вот ухарь! А потом вспомнила разговор по пути сюда, и подумала, что все очень хорошо складывается. Герде сильные парни всегда были по нраву. А обидит он ее вряд ли, себе дороже выйдет. Ниенна шагнула в сторону, чтобы не смущать подругу, и начала озираться по сторонам.

Помещение было занятным — вроде и гостевая комната с большим столом и несколькими лавками, где можно посадить отобедать гостей вместе с хозяевами, и при этом, как в лавке, везде развешена и разложена селянская утварь. Серпы, лемеха для плуга, замки со связками ключей. У левой стены в небольших деревянных туесках лежали россыпью гвозди разной длины, рядом болтались дверные скобы, ножи для разделки мяса, ведерные дужки и еще куча всякого полезного в хозяйстве барахла. Противоположная стена — для воинского сословия. Здесь на растянутых звериных шкурах висели и клинки всех размеров, и топоры, и парочка простеньких мечей. Рядом на деревянных распорках расположилась кольчужная «рубаха» с рукавами до локтя. Около нее стоял шкаф с прозрачными дверцами. Некромансерка подошла поближе и ахнула.

Нет, восхитили ее не горсти изящных женских нарукавников и височных колец, лежащие на белых блюдцах. И даже не серебряные браслеты, в которые были грубовато, но все же эффектно впаяны камушки яшмы и малахита.

Посреди всей этой красоты на алой подушечке лежал букетик лилий. Чья-то неведомая рука рассыпала по загнутым лепесткам крохотные капельки горного кварца, из-за чего казалось, будто цветы покрыты утренней росой. И листики на стебле были не одинаковыми, а совсем как в дикой природе. Один смотрелся ярким и свежим, другой — чуть повядшим, третий и вовсе скрутило от жары…

Ниенна видела кованые букеты и раньше. Эка невидаль, скрутить «розетку» в виде круглого стилизованного цветка с одинаковыми лепестками да повесить дюжину таких на ворота, перед прохожими похвастаться. Однако такой тонкой дивной красоты ей не довелось узреть даже в мастерской старого Магни.

— Чье это? — спросила она у наблюдавшего за гостьей хозяина лавки. Герда же наоборот, была полностью увлечена общением с Сабуром, и на подругу внимания не обращала.

— Где? — Бажен подошел поближе. — Ах, это? Ингвара Хенрика работа, он вместе с ребятами малыми к нам года три назад переехал. Парень хороший, старательный. С причудами, правда, но ничего, работе они не мешают…

— С какими причудами? — тут же насторожилась Ниенна. Не то чтобы ей были интересны чужие заморочки. Но когда по округе бродит волкодлак, нужно быть начеку и внимательно наблюдать за каждым.

И кузнец подтвердил ее сомнения.

— По ночам он работает чаще, чем днем, и просит, чтобы ему никто не мешал. Мы к таким вещам с уважением относимся, мало ли, какие кузнец ритуалы в работе пользует. Тут каждый из нас заговоры плести умеет, чтобы броня крепка была, чтобы клинок удар руки, его держащей, усиливал… да мало ли, какие секреты могут быть у мастеров! Вот только его секрет все знают и семью его жалеют. Не приведи боги такое несчастье, как у них.

Бажен с горечью вздохнул и перешел на шепот.

— Девчонка его вас провожала досюдова, я видел. И сейчас под крыльцом с ноги на ногу переминается, не иначе как уговорила тебя на младшего братишку взглянуть. Насчет проклятья болтала, так ведь? Да только нет на нем ничего злого. Он просто тронутый умом, тот малец. Радмила, женка Чекуна, говорила, мол, напугался чего-то так сильно, что разумом повредился. Другие дети в пять зим уже вовсю и поют, и стихи сказывают, а этот башкой трясет да блеет, как козленок. И без брата да сестры и пары часов просидеть не могет, выть начинает не своим голосом. Ингвар с ним и возится, только ночью выходит работать, когда дети спать утолклись.

— Главное, из лужицы не пил и настоящим козленочком не стал, — попыталась перевести тягостный разговор в шутку Ниенна. — А испуги да всполохи целители успешно лечат. Но ваши, я так понимаю, с этим не справились?

— А у нас они приезжие, только два раза в год появляются. Правят всем скопом, кому зубы, кому загноения, кому вывихи… С испугом совладать, видимо, не могут.

— Ох, Милосердная Смерть, как же вы лечитесь-то, если что срочное? — округлила глаза Ниенна. — Мало ли, заворот кишок или ранение серьезное, или еще чего подобное?

— Ну, кровь затворить мы и сами могем. Та же руда, только не в земле, а в жилах человеческих. Разница-то небольшая для нашего брата-кузнеца. А остальное лечит баня да отвары Хеленкины. Вот в травках она мастерица, не такая, как взрослые лекари, конечно, но все равно справляется. За то и привечаем их семейство, да жалеем. Хорошие они, я тебе честно скажу, красавица. И ежели нет у тебя дел никаких срочных, не побрезгуй, наведайся к ним, глянь на малого. Обнадежить их или нет, уж сама на месте реши, а только не отказывай в просьбе хворым да слабым.

— Я что, похожа на злодейку? — обиделась Ниенна. — Нас для того в чародейской академии и учат, чтобы людям помогали. Наведаюсь, конечно. Только переоденусь с дороги в чистое. А то конский пот аж в волосы въелся.

— А я баньку через час растоплю, и милости просим, как говорится, — тут же заулыбался Бажен. — Даже первыми вас с подругой пустим. Девицам-то после толпы мужиков мыться несподручно. Мы ж тоже не валенки с ушами, разумение и стыд имеем.

*

Дом, к которому Хелена привела некромансерку, многозначительно стоял на самой опушке леса. Ну прямо как в сказке про чудище, что ходит среди людей под личиной человека! Однако и дом выглядел справным, не избушка на курьих ножках, как у тетки Улиты. Новехонький, бревна еще поблескивают смоляными янтарными пятнами, да и пахнет приятно. Один этаж пошире да попросторнее, сверху нечто вроде чердака, как раз для небольшой спаленки для трех человек.

— Хелена, вы ночуете наверху, все вместе? — как бы невзначай спросила Ниенна.

Да, в деревнях всякое бывает, и родители, и дети, а порой и бабки с дедками спят вместе в одной просторной избе, без разделения на комнаты. Самых старых и малых на печку, остальных — по лавкам. Но взрослый парень, что делит спальню с подрастающей девчонкой, даже при наличии маленького брата моментально навел бы нормальных людей на тревожные и очень нехорошие мысли.

С другой стороны, бодрствующий в темное время мужик в деревне, около которой ошивается волкодлак, навел бы некромансерку не просто на мысли, а на очень серьезные подозрения в злом умысле.

Но Хелена лишь изумленно захлопала глазами.

— Как можно, я ж почти девица! Брат говорит, таким, как я, уже стыдно с мужиками в тесноте толкаться. Я и в баньку-то с соседкой хожу, с теткой Усладой. У нее своей нет, мы вместе в нашей и паримся… Спим мы с Йоханом наверху, а Ингвар — внизу. У него там перегорожено все, можно и ополоснуться, и подремать. Сама сейчас увидишь!

Она шагнула на крыльцо и толкнула дверь, приглашая Ниенну войти внутрь.

В сенях было прохладно и пахло еловыми дровами. Некромансерка едва успела проморгаться и дать глазам привыкнуть к темноте, как из-за неплотно прикрытой двери в жилые комнаты вдруг донесся тихий напев.

— Ай-люли-люленьки, прилетели гуленьки, стали думать-говорить, чем соколика кормить… Вот так, молодец! Только рот пошире открывай, а то весь обляпался. Сестра придет, отругает нас с тобой. Давай еще ложечку.

Ниенна удивленно покачала головой. То же самое пела ей, совсем малышке, нянька, лишь «соколика» заменяла на «лебедушку». Здесь же уговаривал неведомого мальчугана поесть приятный мужской баритон.

— Ингварка, я тебе хвои нащипала, от ожогов мазь сварю! — объявила Хелена, распахивая дверь пошире. — А это Ниенна, она из столицы, обещала братика посмотреть!

Некромансерка неловко замерла на пороге.

В северной стороне Острижского государства как испокон веков заведено? Центр избяного мироздания — печка, за ней бабий угол с крынками, метлами, ложками да плошками. Вдоль стен — лавки и сундуки для сидения и спанья, в углу стол, покрытый расшитой обережными рунами скатертью. Над ним полка с реликвиями, обычно освященной льдинкой во флаконе из храма Всеблагого Левия, что никогда не таяла, а еще — с вырезанными из дерева символами Жизни, Смерти и Ярости.

Здесь же у потрескивающей печки стояла огромная дубовая колода, на которой, как на троне, восседал мальчик с льняными волосами. Он тянулся открытым ротиком к ложке с кашей, что держал в пальцах молодой мужчина в кузнечном фартуке, надетом поверх затертой от постоянных стирок рубахе. В полумраке дома Ниенна не разглядела отчетливо черт его лица, но Ингвар был молод и гладко выбрит. Это изрядно удивляло. Ведь в северных краях всяк мужик норовит скорее отрастить себе бороду, для тепла и солидности.

Кузнец встал и окинул гостью оценивающим взглядом. Глаза его были пронзительными и очень уставшими. Он провел себя ладонью по растрепавшимся волосам, увязанным на затылке кожаным шнурком, а затем нахмурил темные брови.

— Хелена, ты же знаешь, что Йохан боится гостей, особенно незваных. Предупреждать надо о таких вещах заранее.

— Ниенну я позвала! — девчонка вцепилась некромансерке в руку. — Пусть посмотрит, тебе жалко, что ли?

Ингвар снова взглянул на Ниенну, недовольно пожал плечами и отошел в сторону. Ниенна даже рассердилась. Можно подумать, она напрашивалась! Лучше бы осталась у Бажена, дожидаться истопленной бани и обещанного ужина!

Но делать было нечего, Хелена стояла и смотрела на нее умоляющими глазами, теребя в руках платок. Даже раздеваться не стала, застыла в ожидании. Некромансерка вздохнула, присела перед мальчишкой на корточки и коснулась ладонью его макушки, будто поглаживая.

Йохан чуть дернулся, но тут же отрешенно замер. Взгляд его блуждал по комнате, рассеянный и бессмысленный. Он так и не посмотрел гостье в глаза. Упитанный малец с ямочками на пухлых щеках, мало похожий на худощавых брата и сестру. Он то и дело кусал губы и издавал странные звуки, действительно походящие на блеяние новорожденного козленка.

Проклятия на нем и вправду не было, как и любого другого злого воздействия. Но и витальность мальчишки считывалась не как осмысленная человеческая, а как животная.

— Он всегда таким был?

— Нет, — нехотя и после секундной заминки ответил кузнец. — Болтать пытался, мамкал-папкал, молока просил. А потом замолчал.

— Он в себя ушел, я до него не достучусь, — вынесла вердикт Ниенна. — И теперь понимаю, почему ваши приезжие лекари ничем ему не помогли. Тут ментальный целитель нужен, без него Йохану в норму не вернуться. Тем более, если его напугали, как соседи ваши говорят.

— Соседям язык бы на наковальню положить да молотом сверху стукнуть хорошенечко. И вряд ли поможет, ибо гнется тот язык лучше всякой стали, — недовольно проворчал Ингвар. — Все у нас в порядке, справимся. И не с таким справлялись.

— Не справитесь, — Ниенна покачала головой. — Тут в Ахенбург надо ехать. Кстати, с твоими букетами тебя в любой столичной кузнице на работу примут, не глядя. Не думаю, что здесь есть покупатели, знающие цену этой красоте. Ты мог бы зарабатывать больше.

— Откуда ты знаешь, сколько я зарабатываю? — криво усмехнулся молодой кузнец, ставя миску с дитячьей кашей на стол. — Мы нормально живем, не тужим. В Ахенбурге чем заниматься, по кабакам после работы шататься и нормального леса не видеть, свежим воздухом не дышать?

— Ну, знаешь, — обиделась Ниенна. — Детям учиться, например. В нормальной школе. Сестра подружек заведет, брат излечится, подрастет и тоже товарищей по играм найдет…

— Пустое это все, — махнул рукой Ингвар. — Но за совет благодарствую, обязательно подумаю об этом на досуге. Хелена, я в кузницу, мне еще кольчугу для сотника Еремея доплетать. Йохан до полуночи на тебе.

И вышел в сени, даже не кивнув на прощание.

Ниенна остолбенела от неожиданности — а потом рассердилась еще больше. Еще не хватало, чтобы с ней так холодно и высокомерно селюки безлапотные разговаривали! Она развернулась и ринулась следом за Ингваром.

Тот успел выйти на улицу и теперь шагал к небольшой кузнице, стоявшей за домом. Неподалеку располагалась банька с двумя крохотными окошками.

— Ингвар, ты не понял? — рявкнула Ниенна парню вслед. Зря, наверное, но чего уж теперь церемониться? — Твой брат не поправится и никогда не станет самостоятельным, если ты не покажешь его нормальным целителям! И чем старше он становится, тем тяжелее будет вернуть его в исходное состояние! Ты, уж извини, не вечен! Ему после твоей смерти куда деваться, в приюте для умалишенных дни коротать?

Кузнец обернулся. При свете дня он оказался еще более похожим на сестру. Большие темные глаза, русые волосы, слегка островатый нос, высокие скулы. Красивый парень, но неулыбчивый. Сестренка была как беленькое облачко в ясную погоду, брат же — как грозовая туча. Вроде очертания небесный живописец им придал одни и те же, а по факту…

— Нет, это ты не поняла, некромансерка, — процедил Ингвар. — Нам не нужна твоя помощь. Можешь думать, что угодно, мне плевать. Мы слишком долго искали это место, чтобы вот так все бросить, только зажили по-человечески. Поэтому сделай милость, оставь нас в покое.

И только дверь кузницы хлопнула за его спиной.

Ниенна постояла на месте, затем махнула рукой и обошла негостеприимный дом по большой дуге, выбираясь на дорогу. Чтоб они провалились всем семейством, эти Хенрики! Кажется, у них одно и то же умопомрачение, просто проявляется по-разному.

*

В лавке Бажена были покупатели из крепости — три мужика в кольчугах, выбиравшие воинские пояса. Поэтому он лишь вопросительно посмотрел на Ниенну, а когда та пожала плечами, со вздохом опустил голову. Кажется, вредный характер молодого мастера Ингвара здесь ни для кого не был сюрпризом.

«И хоть бы предупредили, — почти рычала внутри себя некромансерка, поднявшись в комнату за травяными притираниями, что так хорошо помогали уставшему телу в банных делах. — Или это норма у них, бабам скандалы терпеть и слова поперек не говорить? Не на тех напали! Надо Герду хоть предупредить, а то Сабур еще похлеще сухарем может оказаться…»

Банька располагалась на заднем дворе, там, где у селян обычно находится огородище с тыквами да репкой. Здесь же ничего не сажали, скорее всего, покупали необходимое в окрестных деревеньках. И правильно, толковый кузнец за день способен заработать раз в десять больше, чем сельский житель, живущий выращиванием и продажей урожая. Незачем и время терять на труд, который пользы не принесет. Лучше отдохнуть с толком и с новыми силами приниматься за дело, которое позволит всей семье жить безбедно.

В слободке это тоже понимали. Потому и бань было много, почитай, в каждом дворе. И в лавке у Бажена возле кухни стояли не только бочки с вином и медовухой, но и неслыханное для деревни баловство — огромное кресло-качалка. Ниенна видела подобные лишь в богатых домах. Все в слободке явственно показывало: люди, живущие здесь, умеют не только хорошо работать, но и отдыхать. Причем, отдых здесь в почете приличный, даже семейный. Ибо там, где живет толпа мужиков, должны по-хорошему располагаться не только большой трактир и общественная мыльня, но и публичный дом с легко доступными женщинами. Но в слободке ничего подобного не наблюдалось, как не было и праздно шатающихся девиц. Наверное, молодые и неженатые ходят в окрестные деревушки на посиделки, там и невест ищут, и сюда уже потом приводят.

И это, пожалуй, правильное решение. Нет ничего хуже для общего дела, чем два парня, что не смогли меж собой поделить понравившуюся девку. А уж если оба затем приняли на грудь и пошли разбираться без свидетелей, то и вовсе караул. Один пырнет спьяну ножом другого — и хоть самому в петлю лезь. Родичи убиенного не простят лиходея никогда. А поскольку в небольших поселениях все друг другу хоть и дальняя, но родня, выяснение отношений может затянуться на годы.

А так сплошные плюсы. Мужчины работают, вечером разве что по стаканчику-другому пропустят в трактире у Бажена — и домой, к женам и детям. Здесь и жандармерия не нужна, кузнецы сами за порядком следят. Не пьют до посинения, не хулиганят, не воруют — как воровать у своего же напарника, с которым для общего блага трудишься?

И волкодлак здесь наверняка не охотится. Зачем ему гадить там, где живет и спит? Жертв на болотах да по трактам собрать можно, в избытке и в любое время года. Хелена сказала — волков тьма в округе. Обитателей слободки не трогают, да. А как насчет остальных? По Глуховым лесам деревушек не меньше двух десятков раскидано, и по заметенным дорогам вояки из Смежской крепости в случае необходимости быстро на помощь не поспеют. Волкодлак же способен бежать по глубокому снегу, не проваливаясь, не то что его звериные собратья. А след его от волчьего отличить сможет лишь колдун.

Вот ведь навалилась напасть, еще и в канун дня рождения! И не плюнешь ведь, не уедешь. Студиозусам всех чародейских академий Острижского государства преподаватели с первого курса неустанно твердили: ваша сила — это дар Всеблагого Левия, славная возможность послужить людям, защищая их от всяческого зла.

Остается искать чудовище самим, вместе с Гердой. Может, и хорошо, что подруга понравилась одному из мастеров. Проще будет выведать различные особенности здешней жизни, на которые простой обыватель не обратит внимания. А вот колдун «с грамоткой» обязательно заподозрит неладное.

Ниенна так задумалась о деле, что едва не столкнулась в дверях бани с парнем, выносившим пустой дровяной ящик.

— Ой! — вскрикнула она, замерев на месте. Затем подняла голову и смутилась еще больше.

Кузнец был молод, старше самой некромансерки максимум на пару лет. Рыжеволосый и зеленоглазый, с очаровательными ямочками на щеках.

— Тебе крыльев за спиной не хватает, еще немного — и взлетела бы в воздух, так неслась, — рассмеялся парень, и от его улыбки в груди вдруг стало тепло. Мигом забылся и сердитый кольчужный мастер, и его малахольные брат с сестрой.

Ниенна прыснула со смеху, и тут же извинилась за свою неуклюжесть.

— Ничего, я уже выхожу, — добродушно отмахнулся парень. — Вот если бы ты со мной сшиблась, когда я горячий чайник вам с подругой нес, было бы невесело. Насколько невесело, уж другой вопрос. В зависимости от того, куда кипятком бы плеснуло, на грудь или в междуножье. И был бы я до сего дня рыжим Соколком, а стал бы вареным раком.

И зафыркал довольно. Видно, на язык скор и смешлив, умеет повеселиться и других потешить.

— Имя у тебя красивое какое, — с улыбкой покачала головой Ниенна.

— Мать с отцом очень любили, — поднял брови кузнец. — Имя же на удачу дается. Несведущие родители назовут дитя Колодой какой-нибудь или Плаксой, и как ему быть? Только надеяться, что доживешь до совершеннолетия и возьмешь себе новое имя, нормальное.

— Вот ведь заморочки, — подивилась некромансерка. — Хотя, у нас в академии говорят, что удачу приманить в принципе невозможно даже колдуну с высокой степенью, она или есть, или нет… И от имени уж точно не зависит.

— Все может быть, — согласился молодой кузнец с необычным именем Соколок. — Но от прозвания еще зависит, охотно ты в люди выходишь или смущаешься. Вот ни за что бы не подошел к красивой приезжей девице, если бы народ звал меня Щукой или Ершом!

Он снова с озорством улыбнулся, показывая ровные белые зубы.

— Банька натоплена, подруга твоя уже внутри. Отдохните хорошенечко, не спешите никуда. Какая бы нечисть на лесных дорогах вас не ждала, здесь вы в безопасности. А потом, если хочешь, я тебя найду.

Ниенне бы сказать, что она здесь не за этим. Что мужчинам с ней лучше даже не разговаривать, не то что близко не подходить.

Но вместо этого почему-то тихо шепнула.

— Хочу.

В конце концов, общаться с красивыми парнями ей никто не запрещал. Не все же расспросы местного населения на Герду сваливать.

*

Баньку ахенбургским гостьям истопили на совесть, не пожалели ни дров, ни воды, ни противопростудных припарок. Даже два веника подложили, дубовый и березовый. Первый подруги долго вымачивали в тазу, наслаждаясь ароматом. Но воспользоваться им рискнула только Герда, Ниенна же после парения завернула веник в простыню, подложила под спину и с удовольствием растянулась на нижней полке, подложив руки за голову. Вот так бы и лежать, никуда не спеша, и пусть провалится тот волкодлак сквозь землю, вместе с Ингваром Хенриком…

Едва Ниенна начала погружаться в сон, и умная мысль, приходящая, как известно, лишь опосля, толкнула ее изнутри.

— Надо с духами места поговорить, — сказала она Герде, уже расстилавшей широченное полотенце на лавке в предбаннике. Рядом на столе пыхтел чайник, сияли натертыми до блеска боками кружки, вкусно пахли медовые пряники в бумажном свертке. — Даже здесь наверняка есть банник, который о нечистой силе знает больше людей.

— Естественно, знает, он сам нечистая сила, — фыркнула Герда, разливая чай.

— Сама ты нечистая, — вдруг сварливо донеслось из-под лавки. — И язык твой поганый, машешь им, словно помелом…

Адептки не были доверчивыми бабами, что считали, будто домашних и дворовых духов нужно умасливать вежливым обращением, поклоном, а то и корзинкой плюшек. Поэтому они не вскочили с визгом, не схватились за одежду и не кинулись в бега. Как раз наоборот — Герда, не расстававшаяся с оружием даже в парной, живо подхватила с кучи тряпья один из клинков, отшвырнула ножны в сторону и направила лезвие вниз, под лавку. Ниенна же просто активировала заклятие изгнания из дома низшей нежити, но в ход пускать не стала. Оно просто засияло меж пальцами правой руки фиолетовыми огоньками.

— Еще раз скажешь подобное про наши языки — вылетишь отсюда, как ядро из пушки, — пригрозила некромансерка, поддерживая левой рукой простыню, что едва не съехала с груди. — А до этого моя подруга тебе самому что-нибудь отрежет, как раз клинки накануне точили.

— Чернокнижницы столичные явились, не запылились, — жалобно захныкал длинноносый лохматый старичок, вцепившись узловатыми когтистыми пальцами в ножку лавки. Росточку в нем было немного, валькирии по колено. Тощее голое тело оказалось сплошь облеплено сухими листьями, нападавшими с веников. — Охти мне, принесла ж нелегкая злодеек калдунствующих, традиции не уважающих! То ли дело бабы деревенские — и пирожком одарят, и батюшкой назовут, и сальца в канун Дня явления поднесут за удачную ворожбу!

— Ну, прости, дед, — ухмыльнулась Герда, перехватив рукоять кинжала поудобнее. — Чернокнижницы столичные могут заместо пирожков тебе кое-чего другого выдать, тоже горячего, прямо-таки с пылу, с жару…

Произнесенное следом слово баннику не понравилось. Он обиженно оттопырил нижнюю губу и вылез из-под лавки, почесывая голый живот.

— Бессовестные вы горгульи, только кулачищами и можете слабым грозить. Мало без вас в округе проблем да напастей было.

— А вот с этого момента подробнее, — навострила уши Ниенна, деактивируя заклятие и усаживаясь на лавку. — Рассказывай, что в здешней округе паскудит. Не волкодлак ли?

— Кабы только он один! — махнул рукой банник, плюхаясь задом на край стола. — Чаю хоть налейте, горло промочить. А то говорить велите, а у меня от этих страстей, может, сердце со страху в пляс скачет, в груди ему на месте не сидится!

— Вот брехун, а? — возмутилась Герда. — Еще одно слово не по делу — и жопа твоя поскачет следом, до самой околицы, где граница защитных заклинаний проходит. Говори, сколько кровососов около здешней слободы трется? А волкодлак один?

— Знаешь, кто из жителей слободы чудищем становится? — напрямую спросила Ниенна. — Ножи выковать для оборота — половина дела, их надо и заворожить заклятием специальным. Для этого нужна ведьма или хотя бы книга колдовская, если кузнец подходящий дар имеет и грамоту знает…

— Так здесь все с мало-мальским даром, али не чуете? — удивился банный дед. — Как кузнецу без ворожбы ремеслом заниматься? Чтобы из руды меч или цветок выковать, одной сноровки мало. Мог и ножи заговорить запросто, особенно если помогли.

Банник вздохнул тяжко, подергал себя за реденькую бороду. Затем потянулся к свертку с пряниками, торопливо сунул в рот самый большой, в форме полумесяца, и задвигал челюстями.

— Про злодея я знаю, а вот под чьей личиной ходит — того не ведаю, — продолжил он спустя минуту. — В мою баньку он не заглядывает точно. Здесь из местных только хозяин Бажен парится с семьей, да братья его молодшие, Сабур и Гостята. И то последний на зиму уехал в город, давненько его не видел.

— А Соколок? Рыжий такой, улыбчивый, как солнышко, — уточнила Ниенна. — Или Ингвар с семейством, что три года назад приехал. Может из них кто оборачиваться чудищем? Или еще кого подозреваешь из местных?

— Всех подозреваю, кроме своих, — скривился дед. — Но другие банники мне вряд ли расскажут о том, что сами видели. Хозяин есть хозяин, а что он творит — то не нашего ума дело. Как волкодлака вычислить, тоже понятия не имею. Говорят, шерстью оборотни богаты даже в человечьем обличии, дык у здоровых взрослых мужиков это нормально. Здесь срамота ваша столичная не в почете, когда и причинное место лысое, как колено, смотреть тошно…

— Так нечего смотреть, пакостник нечистый, — глаза Герды нехорошо блеснули. — Небось, с самого начала подглядывал, как мы пришли?

Но банник не испугался.

— Порядок во всем должен быть, — строго насупился он. — А тут бесовщина третий год творится, и ладно бы волкодлак, так пострашнее в лесу водится уже. А начинается все с малого — с того, что бабы пирогами нам с домовым хозяином не кланяются, а мужики заместо мыла с дегтем тащат в баню бутылки из городских лавок с притираниями, от которых ягодами несет за версту. Чтобы, значицца, женки носы от духа вострого в койке не воротили. Эдак вскорести друг на друге жениться начнут, тьфу, пропасть!..

— Третий год, — многозначительно подняла брови Ниенна, успевшая рассказать подруге про неласковый прием в доме Хелены.

— Однако, — хмыкнула валькирия. — Слушай, может, мне потолковать с этим Ингваром? Он ночью один в кузне работает, так даже лучше. Возьму пару кинжалов, предложу выбор, носа лишиться или хрена, живо во всем признается.

— А если он не при чем? Может, устал кузнец от чужой жалости, потому и рычит на чужих, и держится в стороне. Давай погодим пока. Членовредительством пригрозить всегда успеем.

Банник постучал когтями по глиняной чашке, привлекая их внимание.

— Не о том думаете, девицы. Волкодлак — половина беды. Лихо за ним стоит, вот где напасть так напасть. Думается мне, чудище ему служит, вот только чем — не знаю, не ведаю. Но оборотни не шибко разумные, особливо в звериной шкуре. Вам ли не знать, образованным? Значит, верховодит над ним кто-то, приказы отдает.

— Какое Лихо? — изумилась Герда.

— Дык Одноглазое же, — банник посмотрел на нее, как на недалекую. — Сказок, чтоль, не слыхивала?

— Да сказок в нашей жизни навалом в последние пару лет, только вот все больше страшных, — медленно ответила валькирия и призадумалась.

— Не может быть, — Ниенна покачала головой. — Одноглазого Лиха не существует. Ни в одном бестиарии нет ничего подобного. А в книгах по деревенским мифам и преданиям лишь сказано, что Лихо — воплощение человеческих бед, которому нужно поклониться и жертву принести, и тогда оно с тебя на другого переключится.

— Есть Лихо, — упорно стоял на своем банный дед. — Живет глубоко в лесу, народ к нему нет-нет, да и бегает. Жертвы оставляет, чтобы отчепилося, значит, и горе ихнее на кого другого перекинуло. Знать не знаю, помогает ли содеянное, но раз тропа к нему не зарастает, значит, срабатывает, хотя бы через две просьбы на третью.

— Мне тоже не верится, — поморщилась Герда. — Ты сам сказал, мол, девицы образованные, понимать должны. Так я тебе с высоты пяти курсов, что на боевом факультете уже оттарабанила, скажу с уверенностью — в Долю и Недолю верят все народы на белом свете, просто называют их по-разному. И добрых берегинь да чудищ придумывают, этими качествами наделяя. Да только сказки это все. Думаешь, маги ничего подобного не искали? Как было бы просто — найди Лихо, что людям злодейства разные учиняет, да оттяпай ему одноглазую башку, тут и все горе в мире закончится. Люди перестанут голодать, дети — терять родителей до срока, к калекам вернется здоровье, а в дырявых карманах у нищих зазвенит серебро.

Она отхлебнула пахнущего медом чая из пузатой кружки, перевела дух и с грустью пожала плечами.

— Только не сработает. Горе невозможно уничтожить, ибо ходит оно по земле ровно с тех пор, как человек на белом свете появился. А вот рук у него — многие тысячи, людских в том числе.

Герда перевела взгляд на Ниенну.

— Чуешь, к чему клоню, подруга?

— А то, — усмехнулась некромансерка. — В Одноглазое Лихо и я в жизни не поверю. А вот в колдунишку поганого, что окопался в лесу да корчит из себя властителя Доли и Недоли, жителей деревень обирая — вполне. Видимо, надо поговорить с местными. Может, про оборотня-людоеда не стоит пока упоминать. Но о неведомой зверушке, что людям помогает проблемы решить за материальные блага, надо выспросить. А то хорошо слободка кузнечная устроилась, я гляжу. Волков тьма в округе, а местных почему-то не трогают. Не потому ли, что кто-то из жителей со злодеем договорился? Или с хозяином его?

— И, если договорился — что отдал взамен? — задумчиво протянула Герда. — Может, волкодлаком и стал, дабы защитить своих? Чужих-то жрать не жалко.

— Исключено, — помотала головой Ниенна. — Волкодлаку с того момента, как первый раз чудищем оборотился, плевать и на своих, и на чужих. Он может лишь прикидываться добрым и заботливым, но по факту схарчит первого, кого поймает, хоть старуху, хоть дитя. Кстати, о детях!

Она залпом допила уже остывший чай и вытерла рот.

— С них и начнем, пожалуй. Конфеты у нас еще остались в сумках? Прикормим местную ребятню да разговорим. Они, конечно, нарасскажут баек страшных, которыми родители их пугают. Но мы попробуем отличить правду от выдумки.

— Тогда можете сразу и начинать, — подмигнул банник, раздобревший после трех сожранных пряников. — Они прямо сейчас вашим лошадям в конюшне хвоста крутят. Любопытно им, чем кони колдовские от обычных отличаются.

— Мать честная, там же голова шишиморки на седле висит, я его рядом кинула, когда лошадь распрягала! — ахнула Ниенна, вскакивая с места. — А ну как напугается кто или, еще хуже, о клыки поцарапается?

— Куды? — банник сердито заступил дорогу. — Оботрись, бесстыдница, да оденься! В простыне через двор кузнецовый бежать удумала, мужиков женатых смущать? Ничо им от ваших чудищ не сделается, можно подумать, здешние дети в столичной оранжерее цветочками всю жизнь росли и опасностей мира не знают.

Ниенна в такие минуты о стыде думала в последнюю очередь. За последние семь месяцев ей приходилось прыгать в одной ночной рубахе с чердака избы, что стояла неподалеку от кладбища, дабы защитить гостеприимных хозяев от покойной прабабки. Та и при жизни была исключительной мегерой, а уж после смерти пустилась во все тяжкие. Ретивую старушенцию пришлось успокоить сначала осиновым поленом по голове, а уж потом — ударом кинжала в сердце.

Доводилось некромансерке и утихомиривать целую стаю прыгунов — мелких нечистых пакостников, которых в канализационные трубы при городских купальнях города Утраны подкинули недобросовестные конкуренты тогдашнего владельца. Прыгуны успели до икоты напугать больше десятка посетительниц дамских комнат отдыха, обескровить и затоптать мало не до смерти служанку и нагадить в купальную чашу с оздоравливающей нервы водой. Последнее Ниенну, на тот момент не спавшую нормально больше двух недель, возмутило особенно. И орава мелких упырьков была размазана заклинанием по стенам, мраморным статуям и живописным картинам раньше, чем закончила визжать оперная певица, на беду свою решившая отдохнуть в тот злополучный день в мраморном бассейне.

Но сейчас и впрямь торопиться было некуда. Максимум, что сделают дети — поцарапаются о клык высушенной людоедки. Поэтому Ниенна быстро оделась, натянула кожух и выскользнула наружу. Герда последовала за ней.

Подоспели они вовремя. В конюшне под стойлом, где висели седла, уже торчала толпа детей. А точнее, пятеро конопатых и вихрастых мальчишек, старший из которых держал за руку русоволосую девочку лет пяти, очень похожую на Бажена. В другой руке он сжимал ивовый прут, которым тыкал в оскаленную харю лесной нечисти, висящую на седле Ниенны, и восхищенно ахал.

— Укусит! — взвизгнула заполошно и по-бабьи Герда прямо от дверей.

Пожалуй, ворвись в конюшню волкодлак, он бы не произвел такого фурора. Детей отнесло от стойла, словно ураганом. Старший мальчишка вдобавок запнулся о доску и рухнул на пол, приложившись задом. Девочка упала сверху и расплакалась.

— Эх, вы, шалопаи, — фыркнула валькирия, подходя ближе. — Баловство учинить не побоялись, а сами от вида головы нечистика едва в бега не кинулись. Как же вы в лес по грибы да ягоды осенью ходите, когда подобная дрянь охотой промышляет?

— Никуда мы не кинулись, — обиженно сказал паренек, поднимаясь на ноги. — Нишка, не реви, тетя пошутила! Никто нас не укусит, она ж дохлая!

— Мертвяки тоже дохлые, однако жрут живых, аж за ухами трещит, — с опаской сказал второй мальчик, отряхивая тулуп от налипшей соломы. — Батька сказывал, ежели люди к своим предкам на кладбища не ходят, чарку самогона с блинами не оставляют, то они обижаются и из могил вылазят. И родственников самих прямо живьем под землю тянут, и там кровищу всю выпивают.

— Чарка-то маленькая, с мой палец размером, — нахмурился первый. — Кровищи, поди, больше в теле. Так что трупакам выгоднее родичей обескровливать, нежели хмельным перебиваться… Нишка, сказано же, не реви! В тебе кровищи мало, умруны тебя не тронут, ты им на один зуб. Правда же, госпожа некромансерка?

— Не совсем, дружок, — притворно вздохнула Ниенна. Разговор ее откровенно забавлял. — Покойники, может, и не тронут никого из вас, а нечистики, вот такие, как шишиморка, чья голова на седле висит, очень даже детишек уважают — в качестве обеда. Потому мы с подругой по дорогам Острижского государства ездим, в каждую деревушку на карте заворачиваем. Ибо заповедал нам Всеблагой Левий людское племя от оживших мертвяков да кровопийц всех мастей защищать… Кстати, у вас здесь ничего такого не водится?

Следующие полчаса подруги лишь качали головами с деланно-изумленным видом, слушая перебивавших друг друга мальчуганов. Сами же то и дело с усмешкой переглядывались.

Жители всех на свете сел и деревень обладали очень богатым воображением насчет чудовищ, так и жаждущих отведать человечинки. В городах народ обитал более образованный и в совсем уж бредовые идеи не верил. А тут, ежели послушать, упыри обнаглели настолько, что лезли по ночам в избяной дымоход, чтобы через печку до сладкого человечьего мясца дотянуться.

Домовые духи, коих обделили угощеньем в виде пирогов и свежего молока, в отместку путали бабам пряжу, плевали в кадушки с мочеными огурцами и рассыпали бешено дорогую соль, из-за которой потом в доме происходили крупные ссоры меж домочадцами.

А еще некоторые молодухи слыли ведьмами, способными обернуться колесом, черной кошкой или свиньей. В своих родных деревнях они крали у скотины молоко, а сюда замуж вышли с помощью приворота, и никак иначе. Девка ведь не дура, знает, что жизнь за кузнецом сытная и вольготная, особенно в слободке рядом с болотом. Огородов никаких здесь не садят — земля сырая, в ней только руда растет хорошо, а репа и прочий урожай гниет подчистую. И скотину пасти особо негде, даже молоко возят с окрестных деревушек, не говоря уж обо всем остальном.

Вот и остается дел немного — еды наготовить, в доме убраться, детей обиходить да рукодельничать по вечерам. Конечно, каждая хотела сюда замуж, да только кузнецы ж тоже не дураки и выбирали лучших. Чтобы и умницы, и красавицы, и хлопотуньи, и характер ласковый. Будет такая женушка жить, как за каменной стеной, и одна у нее задача — деток достойными людьми вырастить.

— Радмила, жена Чекуна — точно ведьма, матушка не раз отцу говаривала, — шептал доверительно старший мальчик. Ниенна уже узнала, что звали его Баюном, и они вместе с малышкой Славнишей приходились Бажену детьми. — Она и его-то приворожила, потому как с Ингваром, мастером кольчужным, ничегошеньки у ней не вышло, тот чарам колдовским не поддается…

Вот так новости! Подруги живо встрепенулись и навострили уши.

— А разве ж возможно колдовству не поддаваться? — удивился Волот, малец в тулупе, оказавшийся сыном уехавшего на зиму Гостяты. — Это ж только чернокнижники могут, правда, госпожа Ниенна?

— Неправда, — обрадованно вклинилась в разговор некромансерка. — Чернокнижие чужое не сработает, если имеется иное воздействие на человеке, и наложил его очень сильный колдун. Или сам он магическим даром обладает сильным. Но защитным заклинаниям учат в чародейских академиях. Самому же, если без книжных знаний, не справиться никак…

— Я ж и говорю! — просиял малец. — Проклятье на всем ихнем семействе злющее, через то брат болеет, а Хеленка вечно носится, как малахольная, по лесам. Помяните мое слово, ей вскорести волки нос отгрызут. Говаривали им давно, пойдите, мол, к Лиху, поклонитесь, требы принесите, какие захочет, пусть злое колдовство снимет. Да не хочет Ингвар. Говорит, пустое это все, а к чудищам на поклон ходить Всеблагой Левий не велел…

— Какие мы религиозные, — тихонько хмыкнула Ниенне на ухо Герда. — Но что-то мнится мне, что святости в этом Ингваре не больше, чем во мне.

— Однако ж он прав насчет чудищ, даже если они и впрямь существуют, договариваться с ними бесполезно. Плата за услуги будет несоизмерима с решенной проблемой, — шепотом ответила Ниенна, и вновь повернулась к ребятам. — А скажите, сорванцы, где то Лихо обитает? Поди, в лесу глубоко?

— Правильно считаете, госпожа Ниенна, — кивнул Баюн, вытирая сестре мокрый нос. — Нишка не реви, кому сказал, а то за ухи оттаскаю! Не украдет тебя Лихо, мы не отдадим.

Он выпрямился и повернулся к адепткам.

— Так вот, в сказках сказывают, что Лихо — житель болот, там он ловит путников и сжирает, или же кровь выпивает. Но тот, к кому жители окрестных деревенек ездят, обитает на заброшенной мельнице в лесу. Там речка раньше была, но три года назад обмелела неожиданно, а затем и мельница обветшала. Да только в позатом году на ней и завелось диво дивное. Купец мимо ехал, попал к Лиху в лапы, но откупился золотом да камушками самоцветными. И с тех пор у него дела в гору пошли, заработал еще больше, чем отдал. Вот и бредут к той мельнице люди и зимой, и летом, и в дождь, и в зной. Только Лихо, говорят, уже не деньгами берет, а жертвами кровавыми, с кого бычка возьмет, с кого коровку, а с некоторых людей и собственной крови требует, а то и душу рогатым продать заставляет…

Мальчишка прикусил нижнюю губу, совсем как взрослый в период тяжких дум, и вздохнул.

— Так что, может, и правильно Ингвар делает, что отказывается ему кланяться и помощи просить. А ну как душу с него Лихо затребует, это ж грех какой! Помрешь, и корчись потом веки вечные в огненных реках Бездны.

— Это да, с нечистой силой никаких договоров быть не должно, — согласилась Герда, многозначительно подмигивая Ниенне. — А вы, мальки, глазастые, все на свете подмечаете, я вижу. Это хорошо. Расскажете нам потом еще про местных ведьм?

— Расскажем, — кивнул за всех Баюн. — А вы, госпожи, нам еще про чудищ поведаете? Страсть как интересно про ваши приключения послушать! Поди не одну шишиморку в дороге убили?

— Ох, я еще и покажу, если папка твой позволит! — хохотнула Герда. — У нас в сумках всякого добра навалом, и когти, и клыки, и чего только нет! Только не вздумайте в спальню залезть и пошерудить, там оно почти все ядовитое. Мы в кунсткамере Ахенбурга запасы пополняем, богатеи за это платят хорошо. Вот если господин Бажен разрешит, сегодня же вечером продемонстрируем. Такого нигде больше не увидите, кроме столицы.

— Батька позволит! — у Баюна тут же загорелись глаза. — Вечером придем, как работу по хозяйству закончим. Нам дрова еще для бани колоть да в кузне помочь надобно. Главное, вы не обманите!

— Мы людей не обманываем, — подмигнула пареньку Ниенна. — Только нечистую силу. Помню, обещала я летом мавке зеркальце подарить и гребешок, чтобы она дитенка освободила, вот такого же, как ты. Тварь рот разинула от восторга, мальца выпустила из когтей, а я ей то зеркальце прямо в глотку и засунула. Потому что ручка у него была хитрая — острая да серебряная…

— Ваааааа! — ахнули хором ребятишки. — Мы точно придем, госпожи чародейки! И пряников принесем, и орехов каленых! Только расскажите, как вы с чудищами сражались.

На том и расстались полюбовно. Дети порскнули из конюшни, как мышата, а девицы остались. Конечно, очень хотелось пообедать и вздремнуть часа два с дороги, особенно после баньки. Но ничего, успеется еще. А пока надо лошадям хвосты и гривы расчесать, седла почистить, а голову шишиморки убрать от греха подальше. Пока еще кто-то из детей на диковинное страшилище не позарился да руку о клыки не оцарапал…

*

Едва солнце покатилось с небесных гор на мягкую ночевку в сосново-можжевеловом лесу, а в окнах окрестных изб зажглись огоньки, как захлопали двери внизу в лавке, и дом наполнился детским гомоном.

Ниенна еще не успела очнуться после дневного сна, голова так и клонилась назад на подушку. Герда глянула на подругу, понимающе усмехнулась и сама потопала вниз, закинув на локоть сумку со «всякой пакостью» в виде завернутых в воловью кожу клыков, когтей, кусков чешуи и прочих частей тел, что утеряли в бою с девицами разномастные представители нечистой силы, обитавшие на просторах Острижского государства.

На дне сумки в запаянной сургучом бутылке со спиртом болталась тонкая кисть той самой мавки, промышлявшей поеданием детей. Но самой занятной добычей была голова гулиуса фремитуса — упыря, что охотился весной и летом в сырых лиственных лесах Ледгайских островов, сплошь поросших погаными грибами. Пугал жертву диким утробным ревом, порою до смерти, а затем выедал у еще теплой печенку и глаза. За его поимку купец Джонс, на чьем постоялом дворе девицы тогда остановились, заплатил золотом — чудище здорово портило ему заработки, массово отпугивая постояльцев, предпочитавших длинную, но безопасную дорогу через окрестности.

Мертвый упырь внезапно оказался ценнее, чем живой — за его голову готовы были заплатить золотом и в королевской кунсткамере славного столичного града Ахенбурга. Таксидермисту, сделавшему из нее чучело, пришлось отслюнявить едва ли не треть купцова гонорара, настолько мужик не хотел браться за эту работу. Но жажда денег пересилила страх перед чудищем, и Ниенна с Гердой получили отлично выделанную башку, что после обработки сохраняющими зельями стала выглядеть еще омерзительнее. Самое то, чтобы продемонстрировать чересчур осмелевшим сорванцам и тем самым окончательно отбить охоту приближаться к чародейским лошадям и сумкам.

Ниенна успела еще поваляться на мягкой перине и поудивляться в очередной раз, насколько же хорошо в слободе живут люди, раз дают пуховые постели даже заезжим гостям. В спаленке вдобавок вкусно пахло бельем, что полоскали в проруби и сушили на открытом воздухе, и звериными шкурами, брошенными на пол для теплоты ног.

Очень хотелось повернуться на другой бок и заснуть окончательно, но нельзя — проснется среди ночи и будет ворочаться туда-сюда, одолеваемая мышечной болью и тревожными думами. От первой напасти худо-бедно помогал камень с драконьей кровью внутри. От второй не помогало ничего, кроме дела, которым можно занять и руки, и голову.

Поэтому некромансерка зевнула, ополоснула руки и лицо в стоящем на столе тазу для умывания, закапала под веки травяной настой, увлажняющий глаза в морозную пору, натянула холщовую рубаху, а сверху теплый жилет и юбку. Больше она сегодня никуда не собирается, так что можно в кои-то веки почувствовать себя девицей, а не замотанной дальней дорогой охотницей за упырями. Расчесалась, затянула белые волосы в узел на затылке, глянула в небольшое и мутноватое зеркало на стене. Да уж, какими бы мастерами здешние кузнецы не слыли, а плотный и прозрачный лист стекла, на который наносится тонкий слой олова или серебра, им отлить просто не на чем. Это столичные умельцы могли делать, при помощи магов, решивших связать жизнь с каким-либо ремеслом. В столичной академии Боевых, Целительских и Особых искусств таковых не учили, но ручной труд тоже нуждался в магии — и в специалистах, умеющих ее творить и перерабатывать. А здешняя сила тяжелая и сырая, как сама земля, из которой добывают руду. На ней много диковинок для взыскательного покупателя не создашь…

В зеркале отразилась бледная худощавая девчонка с яркими голубыми глазами. Ниенна покачала головой — все-таки дальняя дорога не пошла ей на пользу. И вновь обида захлестнула горло — столько красивых мужчин вокруг, а ей, как грешному обжоре в Бездне, нельзя и прикоснуться к этому сладкому пиршеству. Нельзя даже позволить взять себя за руку и поцеловать, не то что все остальное.

«Я тебя найду», — вспомнились некстати речи Соколка, рыжего улыбчивого юноши с ямочками на щеках.

Да чтоб ей провалиться в Бездну, той эльфовской богине! Ниенна прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться, и мигом сама на себя озлилась. Нет уж, ни одно чудище на свете не помешает ей спуститься вниз и рассказывать детям страшные истории. Да, Герду, умеющую в лицах изобразить перед зрителями и себя и подругу, и пойманного упыря, никому не переплюнуть. Но отсиживаться в самом темном углу Ниенна точно не станет.

К тому же, ей восемнадцать через два дня, и она ни за что не позволит испортить дурному настроению праздник. Да, не будет рядом родни, которая словно забыла про непутевую дочь, не будет друзей, также застрявших на практике, только на другом краю государства. Не будет любимых преподавателей и других адептов, с которыми так весело вваливаться толпой в таверну, где наливают глинтвейн и пунш. А главное — не будет чарующего Ахенбурга с его мощеными улочками, с его лавками, в которых продавалось все на свете, с золочеными звенящими ярмарками и чопорными театрами. С главной площадью у королевского дворца, на которой через месяц установят самую большую в государстве ель, и украсят ее хрустальными яблоками и конфетами.

В нынешней реальности есть стылые Глуховы леса, подозрительная кузнецкая слобода и волкодлак, кружащий неподалеку. А может, он даже сидит сейчас внизу, цедит мелкими глотками медовуху из чарки, поданной хозяином. Слушает байки Герды про кровососов и делает вид, что очень веселится.

Ничего, такая вот она, некромансерская служба. Победит людоеда и тем самым отметит свое совершеннолетие. В конце концов, из ее однокурсников еще никто с такой скотиной не сталкивался. Будет и ей что рассказать ребятам на факультете.

*

Внизу в большой комнате оказалось многолюдно. В скудном свечном полумраке загадочно подмигивал угольками огромный камин, около которого на брошенных на пол волчьих и медвежьих шкурах теснились разновозрастные дети. С лестницы, что начиналась почти от двери в сени, Ниенне не были видны их лица. Но она смогла опознать Хелену и Йохана, сидевших ближе к столу. Малец безучастно мусолил пряник, зажатый в руке, зато девчонка прямо-таки пожирала Герду восхищенным взглядом.

У стены на лавках сидели с десяток мужиков, кто-то с кружкой пенного в руках, кто-то — с горячим сбитнем. И они тоже смотрели на Герду, но более спокойно и по-доброму, то и дело усмехаясь. Лишь младший брат хозяина Сабур, успевший расчесать кудри и переодеться в новую рубаху, глядел на рассказчицу примерно с тем же выражением лица, что и сорванцы.

Валькирия же, казалось, этого не замечала, она была полностью поглощена собственным выступлением. Перед ней на полу чья-то добрая рука расстелила холстину, на которой сейчас и были навалены трофеи, собранные во время путешествия.

— И вот прыгает на меня эта, значится, стервь, и зубищами сверкает, что у цыгана покойного выдрала накануне. Золотишко так и играет в свете полной луны! А я и на помощь позвать не могу, Ниенка ихнего упырячьего вожака по жальнику гоняет, а сопровождающие селяне живенько навалили со страху в штаны и полегли кучкой в обморок. Как знали, что этот вид гулиусов вонючек не любит, а значит, подобным образом можно защититься!

С лавок, где сидели кузнецы, раздались смешки.

— Вот так-то женок слушать и кажинный день мыться-плескаться, того и гляди упырь какой принюхается и на тебя позарится! — дополнил их чей-то задорный шепоток.

— А так женка разобидится и к мамке жить уйдет, — ответили ему в тон. — А упыря вон поймать и продать, оказывается, можно…

— Милсдарыня, так чем дело-то закончилось? — выкрикнул из-за стойки с бутылями да бочками кухонный мальчишка Бажена, протирая стаканы.

— Как чем? — изумилась вопросу Герда. — Я камень рядом с собой нащупала да его башку упырячью мигом в кашу с костями превратила, потом от мозгов отмывалась битый чай. А уж пахла ими еще неделю целую, ни одна баня не помогала! Пришлось одежу новую покупать, хорошо, заплатили нам тогда справно, не поскупились.

Дети хором ахнули, затем возбужденно зашептались. Герда воспользовалась паузой и осушила залпом поднесенный служкой стакан сбитня, затем вытерла рот и озорно усмехнулась.

— А про гулиуса фремитуса, что ревет в лесах, аки корова стельная, да людям внутрянку выедает, кому рассказать? Вот он, паскудник, в битве с нами башку потерял. Будет теперь столичных богатеев в кунсткамере развлекать.

— Мнеееее! — хором завопили дети.

Один из мужиков на лавке тут же осенил себя охранным знаком Всеблагого Левия и сплюнул через левое плечо, но остальные явно приготовились слушать. Ниенна подумала немного — и опустилась задом на ступеньку. Дерево под ее руками пахло теплом и смолой, и уходить отсюда не хотелось. Герда и без подруги прекрасно справляется. Хоть шапку по кругу пускай, мигом монет накидают.

«Состаримся и не сможем сражаться — пойдем по трактам уже не за упырячьими головами, а сказки сказывать. На жизнь точно не меньше заработаем», — со смешком подумала Ниенна, и тут по ногам потянуло холодом.

В следующий миг дверь из сеней открылась, и на пороге показался молодой Ингвар Хенрик. Темно-русые волосы рассыпались по плечам, кожаный шнурок где-то соскользнул по пути. Он едва посмотрел на Ниенну и тут же ответ взгляд в сторону. На щеках выступил еле заметный в отблесках свечей смуглый румянец. Неужто стыдно стало за произошедшее днем?

— Доброго вечера, — ровным голосом сказал он. — Хелена с Йоханом здесь?

— Здесь, — шепнула Ниенна и приложила палец к губам. — Подругу мою слушают, с которой мы нечисть да разбойников по трактам с весны гоняем. Не переживай, они обогреты и присмотрены. Бажен им даже клюквенного сока с сахаром по стаканчику нацедил.

Ингвар кивнул в ответ, обстучал на дверном половичке сапоги от снега и тоже шагнул к лестнице, прислушиваясь к происходящему. От него пахло сыромятной кожей, металлической стружкой и пшенной кашей на молоке, и Ниенна едва не хихикнула — ей вдруг так захотелось горячей кашки с тыквой, которой ее угощали когда-то репяные хранители, что желудок предательски забурчал.

Но кузнец этого не слышал. Он внимательно наблюдал за творившемся в зале, и с каждой секундой темные брови на тонком лице поднимались выше и выше.

— Тварь эта, значится, ревет, мужик под ней воет, как прохудившаяся труба у пьяного музыканта. Ниенка одним прыжком на телегу вскочила, топор подняла и по хребту его хрясь! Кровища так во все стороны и плеснула!

— Мужика? — ахнул кто-то из детей.

— Упыря, балбес! Я его, паскудника, за ногу схватила и тяну. Я ж сильная, и кровососа больше себя легко подниму над головой. Дернула его, в общем, как следует, мужик живо на четвереньках под телегу заполз, а гулиус на меня оборотился и смотрит эдак искоса, как подгулявший пьяница на тещу нелюбимую. И клыки скалит, паразит. Тут Ниенка сбоку подскочила и зельем некромансерским ему в харю кааак плесканет, у того мигом зенки поганые задымились и лопнули! Чучельник ему янтарь заместо них воткнул, вот, полюбуйтесь, — и валькирия подняла вверх за космы оскаленную упырью харю.

— Вааааааа! — наперебой ахнули сорванцы у камина. Глаза их так и сияли восхищением в отблесках пламени.

Ингвар же в полумраке коридора мрачнел все сильнее с каждой секундой, словно небо перед бурей.

— Твоя подруга совсем ополоумела, малькам недорослым такие страсти на ночь рассказывать? — рыкнул он некромансерке в ухо, и его пальцы сомкнулись на девичьем локте. — А если приснится потом кому эта ваша клыкастая харя, что валяется на холстине? Лечить всполох у детей тоже вы будете? Или целителя до весны ждать? Вы уедете, и поминай, как звали, а родителям кучу проблем оставите, пускай разгребают, как хотят?

Ниенне бы вслушаться в его слова, выцепить из кучи обидной шелухи разумное зерно — или увериться в своих подозрениях еще больше. Но усталость и многодневное напряжение сегодня взяли верх, а дневная баня вместо облегчения лишила последних остатков той самой веселой ярости, что была присуща всякому чародею, сражавшемуся с упырями или разбойниками. Ниенне хотелось просто есть и спать, желательно до полудня.

Ничем не сдерживаемый гнев так и плеснул изнутри кипучей волной. Она медленно повернулась к Ингвару и подняла к лицу правую руку, чьи кончики пальцев наливались недобрым фиолетовым свечением.

— Если ты сейчас же не уберешь лапищи, в этом доме будет на одну поверженную упырью харю больше. Тебя, правда, в кунсткамере не возьмут даже за медяшку, но хоть душу отведу.

— Да ты тоже дурная, как и подруга, — торжествующе-злым шепотом изрек Ингвар, и в глазах его отразилось свечное пламя, придав лицу поистине волкодлачий вид. — Вас обеих запереть надо, чтобы на людей не кидались!

— Запереть и сожрать, чтобы и костей не осталось? — с усмешкой пошла в лобовую атаку Ниенна.

Но ответить очередной язвительностью кузнец не успел — входная дверь открылась. На пороге замер рыжеголовой мраморной статуей Соколок. В том же тулупе нараспашку, в котором днем носил дрова и чай в баню. Вот только сейчас он не улыбался, а как раз наоборот — глазища его разве что молнии не метали.

— Отойди от девушки, Хенрик, — звенящим от ярости голосом выдохнул он. Хорошо, в зале у камина гомонили дети, перекрикивая любые звуки из коридора. — По-хорошему отойди.

Тот мигом опустил руку и почему-то побледнел. Ниенне только и оставалось, что растерянно переводить взгляд с одного кузнеца на другого. Хотя, казалось бы, засвети первому в лоб заклинанием, и проблема решится сама по себе! Но нет, вдруг налетевшая тревога словно приморозила ее к полу, заставляя не двигаться.

Ингвар усмехнулся как-то совсем недобро.

— Очередную несчастливицу себе нашел, рыжий?

Лицо Соколка моментально пошло ало-чахотошными пятнами.

— Заткнись, Хенрик. Пока я башкой твоей на здешней лестнице ступеньки не пересчитал. Предупреждаю, если еще хоть раз подойдешь к этой девчонке, я тебя…

— Вы чего тут? — вдруг раздался из-за спины Ниенны голос Бажена.

Хозяин стоял в проеме, недовольно щурясь. Широченная его спина отгораживала от вошедших залу с гостями.

— Ничего, — быстро сказал Ингвар. — Доброго вечера, Бажен. Я чуть раньше освободился, детей забирать пришел, им спать укладываться пора.

— Добро, — спокойно ответил хозяин постоялого двора. — Забирай, и можешь даже не кормить, они у меня час назад перекусили. Сам хоть дух переведи немного. Идем, я тебе сбитня нацежу.

Молодой кузнец благодарно кивнул и проследовал в комнату, которая мигом заполнилась многоголосым гудением. Бажен шагнул следом, даже не взглянув на еще одного участника скандала. Тот стоял, тяжело дыша, и лишь тонкие ноздри его трепетали от гнева.

— Ты как? — бросилась к парню Ниенна. — Не обращай внимания, он дурак невоспитанный. На меня сегодня тоже наорал, когда я посоветовала младшего брата в Ахенбург к целителям везти…

Соколок перевел дух и вытер взопревший лоб.

— Держись от него подальше, — вдруг жестким тоном заявил он. — Хенрик — лживый гад, что способен втереться в доверие даже к таким умным людям, как Бажен. Но я его подлую изворотливую душонку знаю!

И Ниенна поразилась, насколько злым стало приятное лицо рыжего кузнеца. Наверное, надо было сказать, что сама разберется, от кого держаться подальше, а от кого — нет. Но Соколка вдруг стало очень жалко.

— Про какую несчастливицу вы говорили? — спросила она.

— Про Лелю, невесту мою, — глухо ответил Соколок после заминки. — Было у нас с ней все сладко и гладко, а год назад Лелюшка вдруг заявила, что больше меня не любит, и переметнулась к Хенрику. Конечно, не сладилось у них ничего, ибо не выйдет путного у смурного лешего и девицы, что похожа на весеннюю зарю. Вернулась она ко мне, плакала долго, говорила, умопомрачение нашло. Я еще кочевряжился, болван, нос воротил. Думал, пусть побегает вокруг меня, больше ценить станет. И провожать в один прекрасный день не пошел, хотя надо было. Леля тогда в деревеньке в пяти верстах отсюда жила, у тетки. Ну и отправилась короткой дорогой через лес…

Ниенна закусила до боли нижнюю губу. Она знала, чем заканчиваются подобные истории.

— Волки?

— Неизвестно, — с горечью ответил Соколок. — Нашли через месяц, присыпанную листьями да землей. В таком виде, что и смотреть страшно было, не то что приблизиться.

В горле у Ниенны тут же заскреб противный стылый ком, и она не выдержала — осторожно погладила Соколка по краю рукава, стараясь не касаться голой кожи. В самом деле, кто знает, чем обернется для парня ее минутное сочувствие? Вдруг искалеченный некромансерский дар способен тянуть силу из живых не только через поцелуи?

Но нет, Соколок тихонько выдохнул — и накрыл ее руку своей ладонью.

— Не водись с ним, — повторил он. — И с детьми тоже, ну их к лешему, чокнутое семейство.

— Не буду, — пообещала Ниенна.

В конце концов, если Ингвар и вправду волкодлак, водиться с ним вовсе не обязательно. И обещание, данное Соколку, совсем не помешает некромансерке проследить за подозрительным кузнецом. Несчастную Лелю, скорее всего, просто изорвали на части, чтобы скрыть следы чудовищного пиршества на теле, остальное сделала влажная и топкая земля. Сама Ниенна могла допросить даже полуразложившийся труп и точно бы вычислила, кто напал на девицу. Но чего уж теперь прошлое ворошить? Несколько месяцев прошло, а Соколку до сих пор больно вспоминать о произошедшем. Не согласится парень ей помогать. А настаивать на этом, с учетом его состояния — свинство последнее.

Нет уж, пусть все останется, как есть. Некромансерка потихоньку попрощалась с Соколком, ссылаясь на усталость после дороги, и побрела наверх, в комнаты, отдыхать и отсыпаться. На сегодня ей точно хватит приключений и тайн.

*

В полночь разбрелись по домам даже самые стойкие мужики, ссылаясь на кучу завтрашней работы и женушек, что так и ждут подгулявших супругов со скалками наперевес.

Конечно, привирали для красного словца, ибо женщины приходили часа два назад, разбирали по домам гомонящих детей, и были, как одна, вежливы и обходительны. Правда, двое мальчишек лет восьми покидали гостеприимную лавку с оглушительным ревом — суровые матери не позволили на прощанье ткнуть пальцем гулиуса в янтарный глаз. Вместо этого заохали-заахали и попросили валькирию подобных страховидл детям больше не показывать.

— Можно подумать, сорванцы этих чудищ в жизни не увидят никогда, — бурчала обиженно Герда, заворачивая в кожаные лоскуты будущие экспонаты для кунсткамеры и складывая их назад в чересседельную сумку. — Дай-то боги, чтобы и не увидели. Но жизнь, зараза, обязательно подкинет сюрпризов и столкнет нос к носу с живым упырем где-нибудь в глухом лесу или на болоте. И лучше бы знать заранее, чем и как его можно убить.

— Не сердись, — усмехался в пшеничные усы Сабур, единственный из мужчин, что остался греться у камина. — Бабы глупые, деревенские, не все понимают, как это важно, быть готовым ко встрече с подобной напастью и уметь себя защитить.

— Я так-то тоже баба, — мигом набычилась Герда.

Но кузнец покачал головой, отчего его кудри вновь рассыпались по плечам пушистым и мягким облаком. Вот же красоту дали боги, и кому — мужику! Герда тихонько вздохнула. Да, у нее копна волос была еще гуще, но все равно не лежала так красиво, как ни старайся.

— Ты не баба, — со всей серьезностью сказал Сабур. — Ты воительница, которая защищает честной народ от порождений Бездны. Я ж тоже не дурак, понимаю, что магический дар не каждому даден. И меня бы тот упырь схарчил в три счета, хотя я башку ему могу проломить и кулаком, даже камень не нужен. Но для борьбы с нечистью одного кулака мало. Надо иную силу иметь, простым людям неподвластную.

Он сделал шаг поближе и мягко, но настойчиво вытащил из ее пальцев ремень сумки.

— Я эту пакость не помог тебе собрать не потому, что увалень тупоголовый, вежества не знающий, а просто нечего под руку мастеру лезть. Вдруг оно и впрямь ядовитое, я ж не знаю, как с ним обращаться, чай, не железо с рудой. Но уж сумку-то дай до комнаты донести, тяжелая поди.

— Тяжелая, — дрогнувшим голосом ответила Герда. Она со своим ростом и широкими плечами не доставала здоровенному Сабуру даже до кончика носа.

А еще от кузнеца пахло березовыми банными вениками, свежей рубахой и — валькирия едва не прыснула от смеху — вишневой пенящейся растирухой для чистоты тела. Ее разливали по стеклянным бутылям парфюмерные мастера, держащие небольшие лавки — для взыскательных клиентов, что воротили носы от простого мыла с дегтем и золой.

— Мне очень понравились твои байки про упырей, — подмигнул растерявшейся девушке Сабур, перехватывая сумку поудобнее. — Наверняка ты не все нам поведала?

— Не все, — кивнула Герда, чувствуя, как предательский румянец ползет от шеи на щеки.

— Ну вот. А завтра бабы начнут ворчать, мол, совсем детей застращали своими ужасами, нечего им такое рассказывать, — с явно притворной грустью вздохнул кузнец. — И не услышу я больше твоих занятных историй.

Валькирия тоже сделала вид, будто улыбается снисходительно, хотя в груди, в районе сердца, сразу же затрепетало от радости.

— Если хочешь, могу одному тебе поведать что-нибудь и пострашнее из наших приключений.

— Хочу, — Сабур согласился так быстро, что Герда поняла — ждал ее решения и втайне надеялся. — Кстати, моя комната наверху, через три от твоей. А я люблю послушать занимательные истории перед сном. Только чтобы непременно жуткие, от которых кровь в жилах стынет!

— Будут тебе леденящие кровь истории, — согласилась Герда. — Только к подобным россказням чай горячий нужен и растопленный камин, без них никак.

— Договорились. Будут тебе и чай, и камин, и что-нибудь еще согревающее, — многозначительно усмехнулся кузнец и посторонился, пропуская девушку к лестнице, ведущей на второй этаж.