Глава 3

Некромансерка бежала, сломя голову, едва ли не быстрее вороной лошади, на которой укатил Ингвар. Непонятное чувство гнало ее вперед, не давая остановиться и подумать — отчаяние пополам с кромешным ужасом. Словно вот-вот случится непоправимо плохое.

И лишь когда она перелетела по мосту речку с полыньей, добежала до опушки леса и кинулась напролом по дитячьим следам через заросли можжевельника, пришлось остановиться — сумка зацепилась ремнем за колючую ветку. Помянув недоброй матерью волкодлака и всех его прародителей до седьмого колена, Ниенна остановилась и перевела дух. В боку тут же предательски закололо. Но обращать внимание на жалобы хрупкого тела было некогда. Она перепоясалась, подтянув ножны с клинками чуть плотнее, достала банку с мазью, позволяющей ходить по глубокому снегу, не проваливаясь, торопливо натерла подошвы.

Что делать с ведьмой, Ниенна так и не придумала. Причинять девочке вред рука не поднималась. Видимо, придется разговаривать и молиться Милосердной Смерти, чтобы волкодлак в это время не стоял у Хелены за спиной.

Последнее, что она сделала — сняла с шеи кулон с драконьей кровью, переложила его в потайной карман и запечатала заклинанием. С шеи в драке камушек легко сорвать. А вот из закрытого кармашка его может достать лишь сама хозяйка.

Затем Ниенна повела ладонью над утопающим в снегу отпечатком остроносого сапожка, пробормотала под нос формулу поиска и щелкнула пальцами. По лесу, запорошенному снежной колкой крупой, вмиг протянулась сияющая цепочка следов.

Вели они в самые дикие и непролазные, на вид, заросли. И впрямь, чего мелочиться-то. Для борьбы с чудищами и декорации должны быть соответствующие. Такие, в которых ее, бездыханную и истерзанную, найдут в лучшем случае к весне.

Чертыхнувшись, некромансерка ринулась в погоню. Ощущение беды крепло с каждой секундой. Вот сейчас бы остановиться и послать сигнал Герде, та материализуется рядом уже через пять минут!

Но при этом потратит на перенос тела львиную долю энергии, а драки пока еще не видно. До этого времени придется ждать ее, не сходя с места, ведь валькирия наведет поисковый маячок именно на подругу. А потраченные впустую пять минут в их ситуации — непозволительная роскошь.

Оставалось бежать, перепрыгивая через поваленные деревья и корявые, изъеденные жучками пни, и надеяться, что успеет.

Благо, у Хелены не было удобной мази для подошв, и потому брела она медленно. Некромансерка настигла девочку у огромной покосившейся сосны, что держалась исключительно на кронах соседних деревьев.

Хелена не замечала ничего вокруг. Она стояла на коленях прямо в мокрых палых листьях, держа перед лицом сложенные ладошки. Даже с расстояния в двадцать шагов было видно, что руки девочки покраснели и замерзли, но ее, ссутулившуюся и несчастную, это совсем не занимало.

Она что-то горячо шептала себе под нос, то и дело всхлипывая. Ниенна замерла, прислушиваясь.

— … не оставь братиков моих, помоги им, пусть я безбожница поганая и чернокнижию поддалась, но они ни в чем не виноваты, — лепетала Хелена, давясь слезами. — Еще прошу тебя, батюшка Левий, сделать так, чтобы Ниенна на меня не сердилась, что я ее ослушалась и из дому сбежала. Хотя тетушка Услада бает, что на умерших сердиться нехорошо, но я ее подвела, и она наверняка рассердится… Пожалей меня, грешницу, прости мне мои злодеяния, ибо один ты знаешь, почему я на это пошла. А коли не простишь, так я сердиться не буду, милосердный батюшка, сама понимаю, что за такие проступки меня кипящая река в Бездне ждет…

На этих словах Хелена расплакалась совсем горько, но продолжила бормотать.

— И еще прошу тебя, батюшка Левий, сделай так, чтобы мне не больно было помирать… Ты же можешь, ты самый могучий бог на всем белом свете! Смилуйся надо мной, над греховодницей, потому что я очень-очень боюсь чуять, как злодей меня жрет…

Ниенна прикусила нижнюю губу мало не до крови. Каждое слово сбивчивой молитвы резало ее, словно ножом. И уже не скрываясь, зашагала к девочке.

Та от посторонних звуков вздрогнула всем телом, вскочила на ноги, оглянулась…

… и с отчаянным, почти заячьим криком бросилась некромансерке на шею. Уткнулась лицом в мех распахнутого кожуха и заревела.

Облегчение захлестнуло Ниенну горячей волной. Она стиснула девочку в ответ, прижимая ближе к себе, запуская пальцы в растрепанные волосы. Шапка валялась, забытая, неподалеку в снегу.

— Маленькая моя, ну что ты… Я рядом, я с тобой, я тебя не брошу, — шептала она трясущейся, как осиновый лист, Хелене в макушку. — Никакому чудищу на свете я тебя не отдам.

Хелена судорожно кивала, продолжая всхлипывать. Нет, так дело не пойдет. Похоже, что клыкастый злодей вот-вот явится, и надо бы к его приходу быть готовой. А с ревущей на груди девчонкой сделать это невозможно.

Ниенна шепнула себе под нос коротенькое заклятие, призванное успокоить плачущее дитя, пробежалась пальцами по затылку, погладила ласково основание шеи — и замерла изумленно.

Каждый образованный чародей знал, что магия живет у человека в груди. Именно там ее источник, именно его тренируют все годы обучения, объясняют, как наполняться различными способами и потихоньку расширять объем для силы, которую можно вместить. Чем он больше, тем могущественнее чародей.

У детей же сила обитала почему-то в голове. Потому Альбрехт Вельф после сражения со Скарапеей почти год назад и гладил маленькую Марту по затылку, желая почуять крохи волшебного дара. У Ниенны бы подобное не вышло — специализация не та. Лишь у детей-«цветочков» старше восьми лет, обучавшихся в академии под присмотром наставников, она чуяла дар, но только с помощью прикосновений.

Сила Хелены, которая в ответ на воздействие ласково ткнулась ей в ладонь, словно шаловливый котенок, была плотной, как у Азали. Хорошо сформированной, хоть и не приглаженной постоянной практикой и медитациями. Явно дикорастущей, будто роза, невесть как попавшая на грядку с репой и одуванчиками. Цветы обмельчали и побледнели, запах почти исчез, зато листья стали гуще и зеленее.

А еще в ней не было ни единого темного пятна. Золотистая, мягкая, она сияла в теле девочки, словно солнечный зайчик на выскобленном до блеска полу. Какие там могли быть грехи? Наивное и доброе дитя, желающее счастья всему миру — вот какой была маленькая ведьма Хелена.

— Ты потомственная целительница, — выдохнула Ниенна. — И очень сильная, я таких сильных лишь в академии на старших курсах встречала. Тебе учиться надо!

— Нельзя, — замотала головой Хелена, продолжая плакать. — Нас найдут и жизни лишат. Батьку за дар его лиходеи убили и матушку не пожалели, Йохан под печкой спрятался, когда они пришли. Ингварка нас потому и увез, иначе нагнали бы. И скитаемся мы с тех пор по миру, только здесь осели так надолго. Тут безопасно…

«Хороша безопасность, с волкодлаком да полоумным чародеем под боком», — едва не рассмеялась некромансерка, но хватило такта промолчать. Когда бежишь от кого-то практически треть своей жизни, даже клыкастые чудовища не так пугают.

Ниенне ли не знать, что самая злобная и опасная тварь на белом свете — человек?

А Хелену словно прорвало.

— Я к Лиху на поклон пошла тем летом, о милости просить, чтобы снял с наших плеч горе горемычное, — бормотала она сквозь плач. Слова лились из нее потоком, словно вино из прохудившейся фляги. — Мы скитались долго, прятались, бывало, что и ложились спать голодными и на холодных чердаках. Ингварка работал много, усталый приходил, нас покормит тем, что с рынка принесет, и спать. Я от холода один раз так заболела, что чуть легкие не выкашляла, а снадобья готовить было не из чего… Ингварка все деньги отдал за лекарства, потом краюхой хлеба да капустными листьями неделю питались… А как на ноги поднялась, брат работу новую нашел и денег получил. И на рынок с одежей меня привел. Выбирай, говорит, чего хочешь, самое красивое! А я расплакалась и убежала, потому что стыдно было, вдруг сейчас все потратим, а потом и на хлеб не хватит…

Девочка всхлипывала все горше и горше.

— Здесь уже лучше было, только братик болел и болел, и бабы мне про то Лихо Одноглазое рассказали. Я и соврала, что в лес пойду за травами, а сама к нему наведалась. А оно потребовало Ингвара с Йоханом привезти к нему, мол, какого выберу — тот мне жизнь с душой отдаст, а остальные заживут припеваючи. Ингвар меня потом изругал так, как не ругал никогда. Сказал, чтобы я не смела с чернокнижниками водиться, и никто никуда не пойдет. И бабам пообещал носы длинные оторвать, чтобы не в свое дело с советами не лезли. Да только само Лихо уже ко мне этой осенью явилось…

Оказалось, неведомый колдун поймал Хелену прямо на сборе ягод в лесу и затребовал ответа, почему, мол, не пришел к нему никто, как договаривались. Узнав о решении Ингвара, озлился крепко, страшно сверкал зеленым глазом из-под капюшона плаща, и прорычал, что глупая девчонка зря отняла у него время, и теперь всему ее семейству несдобровать. Но если хочет она братьев спасти, пусть ищет свежую кровь и лечит колдунского посланника-оборотня. Тот молод, горяч и порой дерется с обычными волками, и кому-то нужно врачевать ему подранные бока.

— Я не хотела, да только он пообещал, что волкодлак иначе всю слободу заест, а с братиков моих начнет… А меня живую оставит, чтобы мучилась потом, сознавая, значит, что могла их спасти, но не спасла…

Слова, сорвавшиеся у Ниенны с губ, предназначались не для ушей детворы. Зато охарактеризовать поганого колдуна, что заставил неразумного ребенка себе служить, они смогли в точной степени. Она аккуратно обхватила девчонку за зареванные щеки и подняла ее личико вверх.

— Послушай меня, Хелена, — отчетливо проговорила она. — Никакого греха за тобой нет, и закона ты не нарушила, я тебе как адептка Особого факультета главной столичной академии говорю. Недоросли до четырнадцати лет не несут ответственность за колдовские деяния, если подстрекательством занимались взрослые, а само дите еще необученное. Поэтому о наказании не может быть и речи, твою невиновность подтвердит любой Инквизитор. Поэтому прекращай реветь и давай решим, как дальше быть.

Ниенна подумала с полминуты.

— Вот разве что за чужую сцеженную кровь может тебе достаться, которую ты колдуну отдаешь. Но тут уже посмотрим, как тебя защитить. У кого брала-то?

— Так у себя, — всхлипнула Хелена. — Я же не злодейка, свою кровь и отдавала. Сцежу дома потихоньку, пока Йохан спит, а Ингвар в кузнице, спрячу под матрас бутылку, а потом отнесу… А вчера Лихо снова явилось и сказало, что в округе девки шныряют столичные, и надо бы их изничтожить. Посему велел мне привести сегодня же братьев, а коли не приведу — оно меня волкодлаку на съедение отдаст. А я скорее умру, чем кого-то на смерть отправлю. Я и пошла, пусть жрет уже, нет моченьки терпеть да кровь себе постоянно пускать. Потому и болею, и падаю без сил, как вчера…

— А одежонку худую зачем надела? — глухо спросила Ниенна, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Чтобы добротную да новую не запачкать, когда волкодлак меня рвать будет. Ее продать еще можно, деньгу хоть какую-то заработать, Йохану на лечение. Ингварке проще будет с ним одним, меня кормить-одевать не надобно…

Боги милостивые, если вы реально существуете, неужели вы глухи, как пни замшелые, и не слышите горьких стенаний детей земных?! Почему безвинная дочь ваша, едва родившись, идет умирать? Одевшись в тряпье, чтобы братьям любящим меньше проблем создать и защитить их от всяческого зла! В возрасте неполных девяти зим!

Жар плеснул Ниенне в голову, в глазах потемнело от злости.

— Убью тварь, — прошипела она сквозь зубы. — Кишки выпущу и шкуру сниму, шубку тебе пошьем, коротенькую и модную, как в Ахенбурге носят. Будешь в академии хвастаться перед другими студиозусами, ни у кого из них одежки из оборотня точно нет. А Лиху вашему башку с Гердой оттяпаем и чучельнику сдадим, пусть выделает для кунсткамеры. На самое видное место попрошу поставить, слышишь? Чтобы всякий добрый горожанин, мимо проходящий, плевать в его харю одноглазую мог. И никто из них не тронет ни тебя, ни братьев, и никакие лиходеи не нападут на вас в Ахенбурге, потому что там жандармерия и наставники, которые тебя будут обучать, и всю вашу семью защитят, поняла?

Хелена снова закивала, но уже с облегчением, улыбаясь сквозь слезы. И вдруг замерла испуганной птичкой под копытами лошади.

— Он здесь, — прошептала девочка враз побелевшими губами.

Ниенна оглянулась.

Из сумеречного сплетения крон над поваленной сосной медленно выходило чудовище. Здоровенное, высотой в холке больше аршина, а если встанет в полный рост — так и все три будут. Мышцы перекатывались под богатой серо-коричневой шубой, тело походило на человеческое, только передние лапищи были почти волчьими. Пушистого хвоста хватило бы на целый воротник для богатой купчихи.

Морда его была не такая узкая и вытянутая, как у волка, а слегка смахивала на человеческую, как если бы к лицу приделали часть звериного носа. Клыки торчали из пасти, подобно миниатюрным сабелькам для сказочных фей. Вот только не было в них ничего ни забавного, ни смешного.

— Так-так, — пророкотал глухо волкодлак, сверля обоих девиц взглядом лихих желтых глаз. — Старые знакомицы пожаловали.

«Значит, видел меня, а может, и общался, — окончательно поняла Ниенна. — Может, и улыбался в глаза. Клинки обещал наточить».

Она медленно и осторожно задвинула за спину Хелену, одновременно снимая сумку с плеча. Понятливая девчонка живо сцепила на ремешке пальцы.

— Так давай познакомимся поближе. Снимай личину, посмотрю на тебя, красивого.

— Обойдешься, — оскалилось чудище и, словно издеваясь, высунуло из пасти алый язык. — С тобой, впрочем, мы обязательно познакомимся, только чуть позже, когда я девчонке непослушной горло перегрызу за самоуправство.

Что-то было не так. Оборотни в зверином обличии говорят с большим трудом, то и дело скатываясь в рычание и путая слова. Ведь в теле животного и разум соответствующий, никакой накопленный с годами человеческий опыт не поможет.

Этот же волкодлак говорил хоть и с прирыкиваниями, но очень гладко и ровно. Как будто гортань его оставалось человеческой. Но как можно членораздельно произносить слова с такой пастью и, тем более, языком? Что за магия у колдуна, притворявшегося Лихом, какими талантами он наделил свое создание?

— А ты только с бабами да девками и умеешь воевать? — сощурилась Ниенна. — Одну сожрал уже летом, через месяц нашли. Не совестно?

— Нет, — чудище оскалилось еще плотояднее. — Бабы да девицы вкусны. А по деревням их, как собак нерезаных. И господин меня кормит исправно, не жадничает…

Ах вот куда девались жертвы, что платили собственной жизнью за избавление близких от горя!

— И кого же тебе пообещал господин из семейства этой несчастной девчонки? Старшего или младшего?

— Никого, — будто с расстройством проскулил волкодлак. — Даже девицу Хелену велел отнесть к нему живой, чтобы кровь сначала сцедить. Она у ней справная, лечебная… Но ничего, тебя он разрешил взять сразу и со всеми потрохами.

— Какой щедрый, — хмыкнула Ниенна, делая за спиной Хелене знаки отойти подальше. — А разрешилка-то у него не поломается, сдюжит? Ишь, какой выискался важный. Кто сказал, что я спокойно дам себя умертвить?

И на этих словах волкодлак прыгнул. Огромные лапы с налету ударили Ниенну в грудь. Некромансерка успела ощутить лишь ноги, вдруг взметнувшиеся в воздух, а затем — спиной и затылком — землю. Хорошо, не попалось позади ни камня, ни поганого узловатого корня, способного раскроить череп.

Волкодлак навалился сверху тяжелющей махиной. От него пахло скверной, кровью и чужой болью. А еще — гнилым мясом.

— А кто сказал, некромансерка, что я намерен тебя умертвить? — смрадно выдохнула ей в лицо зубастая пасть.

Ниенну едва не вырвало от запаха. Неподалеку тоненько кричал ребенок, но его голос доносился будто сквозь вату. Не теряя ни секунды, она щелкнула пальцами, активируя «рык берендея» — заклинание, что вселяло в представителей семейства псовых неконтролируемый ужас.

И ничего. Сияние вспыхнуло меж пальцами и утекло в густую волчью шерсть дымной струйкой.

— Еще попытаешься? — хмыкнул волкодлак.

Вот теперь Ниенне стало страшно. Она попыталась выпустить сигнального дракона, чтобы позвать на помощь Герду… И прозрачный зверь точно также погас, даже не взлетев.

— Ни одно заклинание, направленное мне в прямой вред, не сработает, пока я в зверином обличии. Господин постарался, защитил меня с помощью трех Стихий разом, — прорычал волкодлак. — И подругу свою можешь не пытаться звать, пока я рядом. А еще уж больно ты прыткая. Не люблю таких.

И с этими словами оскаленная пасть сомкнулась на ее левом плече, прокусывая мех, а затем дернулась в сторону. С куском кожуха и рубахи. Раздался треск ткани, запахло кровью, и через миг плечу стало больно и горячо. Обмерев от ужаса, Ниенна смотрела, как ее белая, почти мраморная кожа окрашивается алым. Кровь наполняла плечевую ямку, а затем стекала в подмышку и на грудь.

Оборотень опустил голову и одним движением языка вытер плечо досуха.

— Вкусно, — протянул он задумчиво, а затем желтые глаза заволокло мутной злой радостью. — Так ты еще и невинная девица! Чудо какое, особенно из развратного Ахенбурга, где всякая баба к восемнадцати годам уже перепробовала с десяток мужиков, и не по разу!

Страшная пасть довольно оскалилась, едва ли не до самых острых ушей.

— Неееет, я тебя точно не убью сегодня. И даже завтра, пожалуй, нет. И послезавтра тоже…

Длинный алый язык скользнул по левой щеке, по шее, снова перешел на плечо, собирая продолжавшую течь кровь.

— Красивая ты девка. Сладкая. Обернуться, что ли, человеком да взять тебя прямо здесь, в сугробе?

— Нет, — забилась под ним объятая ужасом Ниенна. — Не смей, тварь…

Огромная лапища тут же навалилась ей на раненое плечо, не давая двинуться и заставляя вскрикнуть от боли.

— И вправду, — хмыкнул волкодлак. — Для этого не надо даже оборачиваться, портки с тебя содрать я и зубами смогу. А уже потом пойдешь за мной, как миленькая, хоть босиком по снегу. На мельнице с тобой можно будет развлекаться до бесконечности, и в волчьей шкуре, и без нее, пока не надоешь. Все равно господин позволил тебя забрать со всеми потрохами…

Волкодлачья харя наклонилась ниже и лизнула девушку в ухо. Медленно, словно смакуя. Куда торопиться чудищу, если жертва повержена и ранена?

«Нет, — лихорадочно билось в висках. — Лучше умереть, чем это!..»

А затем правое бедро охватило странным теплом. Одновременно что-то запульсировало в кармане, будто пойманный и спрятанный мальчишкой-сорванцом жук.

«Драконий камень!» — мелькнула спасительная мысль, и Ниенна замерла, как мышонок. Сознание тут же услужливо напомнило магистра Рейвана и его историю про дружбу с Харальдом, в чьих жилах текла огненная кровь.

Амулетом с которой боевик потом случайно уничтожил здоровенную стрыгу на болоте.

Да, волкодлак в разы сильнее, чем низший кровосос. Но если не использовать этот шанс… лучше потом вовсе не жить. И несчастную Хелену никто не спасет.

Ниенна закрыла глаза, пока волкодлак неспешно скользил холодным носом по ее шее. Одновременно правая рука нырнула в карман теплых штанов. Осторожно деактивировать опечатывающее заклинание. Выдохнуть с облегчением, почуяв, как камень скользит в ладонь. Он и впрямь был очень горячим и пульсировал, совсем как живое сердце.

— Умница, — прохрипел ей в ухо довольный волкодлак. — Не дергайся, и больно не будет… почти.

Зверю нельзя причинить вред, но что ей мешает поломать сам амулет? Ведь на нем нет никакой защиты, особенно сплетенной из трех Стихий разом…

Ниенна уже догадалась, кто скрывается под личиной Одноглазого Лиха.

Камень бесшумно лопнул, и кровь выплеснулась в стиснутую в кармане ладошку. Осколки нещадно кололись, но Ниенна лишь сжимала зубы, вытаскивая руку из кармана. Теперь только бы не пролить!

Но неведомые боги с Милосердной Матерью во главе, видимо, были сегодня на стороне некромансерки. Она извлекла кулак из кармана, скользнула им по спине здоровенного волкодлака, словно обнимая. Завела руку над лобастой головой, медленно, почти ласково мазнула по широкой морде, двигаясь ближе к носу…

И разжала пальцы.

Оборотень изумленно скосил желтые глаза к носу, по которому стекала струйка незнакомо пахнущей жидкости. И через миг взревел так, что сосны вокруг дрогнули и едва не повалились. Наверху, по ветвям, понесся заполошный вороний грай.

Злобный рык уже через минуту перешел в плач. Волкодлак визжал тоненько, как щеня, которому отдавили хвост тяжелым сапогом. Он катался в снегу, сучил лапами по дымящейся морде, но делал только хуже. С каждым мигом все сильнее пахло паленой шерстью и жженой плотью.

Ниенна перевернулась на четвереньки, с трудом поднялась на ноги и схватила валявшийся рядом кол. Заклинания на людоеде не работают, пока он в зверином обличии. А что насчет старых добрых осины и серебра? Но не успела она даже перехватить оружие поудобнее, как волкодлак с отчаянным скулежом рванул прочь. Прямо сквозь бурелом, вслепую, обдирая шкуру и нанося себе дополнительные увечья.

— Чтоб ты брюхо себе по дороге пропорол и сдох где-нибудь в овраге, — выплюнула ему вслед некромансерка, а затем сгребла из-под ног горсть снега и начала с остервенением тереть шею и уши.

Хелена мигом кинулась к ней.

— Дай плечо заращу, — всхлипывала она. — Кровь льется, не останавливается!

Ниенна сразу же почувствовала, как ей больно и холодно. Злость схлынула, оставляя после себя слабость, пустоту и дрожащие конечности.

— Нельзя, малышка, — выдохнула некромансерка, сама стараясь не расплакаться. — Он мог занести заразу, нужно предварительно обработать укусы. Ты потом этому научишься… потом…

Лес перед глазами дрогнул, покачнулся и поплыл в сторону, затем вверх. Голова ткнулась во что-то мокрое и холодное. В нос ударил запах прелой травы и крови, желудок полыхнул огнем. Ниенна перекатилась на локти, и ее вырвало в сырые слежавшиеся листья.

— Помоги… встать… — каждое слово выкатывалось изо рта тяжелющими камнями.

Девчонка с готовностью потянула ее на себя, но не удержалась, и обе опрокинулись навзничь на утоптанное место сражения.

Небо сквозь заиндевелые сосновые ветви отливало сумеречным синим. Как глаза того самого, заветного, горячего, с огненной кровью в жилах. Уже точно несбывшегося. И кулон, что давали репяные хранители, разбился вдребезги, спасая ее от участи хуже, чем смерть.

«Лучше бы я умерла тогда, после битвы с Тридамат».

Ниенна закрыла потяжелевшие мокрые веки. Хотелось просто зарыться в снег и превратиться в ледышку, и пусть бы нашли через месяц, как Лелю. Или и вовсе бы не нашли, зачем? Для чего теперь жить? Пусть хищники растащат ее плоть по лесу, а сквозь белые, выполосканные дождем и высушенные солнцем кости по весне пробьется молодая трава.

Но нельзя. Тот, кто дает перед тремя извечными Стихиями клятву защищать людей с помощью чародейского дара, держит ее до самой смерти. У нее под боком сопит напуганная девчонка, глотает слезы, пытаясь громко не всхлипывать. Малявке нужно домой.

Ниенна вдохнула, сотворила на выдохе сигнального дракона для Герды, отправила его в полет, прошептала: «Хелена, никуда не уходи, помощь скоро будет» — и провалилась в белое туманное марево.

*

Очнулась некромансерка от рези в плече. Ощущения были — врагу не пожелаешь, словно на раны плеснули горячий металл. Взвыв не своим голосом, Ниенна дернулась и открыла глаза.

Она лежала в парилке незнакомой баньки. В уголке пыхала жаром каменная печурка, около двери на стенке висели пучки мяты и еловые лапы, холодный аромат щекотал ноздри и горло.

— Терпи, — рыкнула стоящая над ней Герда, щедро поливая левое плечо спиртовым настоем из лаванды и дубовой коры. — А потом, как закончу, поведаешь, почему я не должна тебе прямо сейчас открутить тыкву, что на плечах заместо головы выросла! И смотри, складно бреши, а то не поверю!

Валькирия стояла над подругой суровой молоньей-царицей, только железных стрел в ручищах не хватало, и вместо доспехов на ней была длинная простыня. Но гневом она пыхала похлеще грозовой тучи.

— Как можно было рвануть в погоню за оборотнем-людоедом в одиночку?! Почему сразу меня не вызвала, как нашла Хеленку? Плевать, что у поганца заклятия защитные, я бы ему хвост голыми ручищами вырвала, с куском жопы вместе! Ты едва не погибла, леший тебя дери! Или ум за разум зашел? Или могуты у тебя в теле прибавилось, что можно так рисковать?

Ниенна закрыла глаза. Хотелось кинуться верной Герде на шею и реветь до тех пор, пока весь страх не выйдет со слезами. Воспоминания о пережитом накатили одурманивающей, липкой до омерзения волной.

— Драконий амулет потратила до капли, — не удержавшись, всхлипнула некромансерка. — Он лопнул в кармане, я кровь по морде волкодлака и размазала. Он меня хотел…

Тело свело запоздалой судорогой ужаса.

Герда тут же сникла, поставила опустевший флакон рядом на лавку, села по другую сторону, сгребла Ниенну в охапку и прижала к плечу.

— Башка ты моя дурья, — всхлипывала валькирия уже через минуту. — Да я бы умерла в миг, коль с тобой случилось бы чего! Рассказала мне Хеленка, что там было. Я весь лес перерою, найду этого ликантропа озабоченного и заживо освежую. Тварь, недоносок мохнозадый, да я ему…

— Леший с ним, с ликантропом, — шептала в ответ Ниенна, и слезы струились по щекам. — Драконью кровь жалко, больше же нет, и не найду.

Валькирия вмиг отстранилась и удивленно посмотрела на подругу.

— Этот песий сын тебя еще и башкой о землю шибанул, чтоль? Да если бы не амулет, страшно и помыслить, где бы ты сейчас была и в каком состоянии! Он свою задачу выполнил, от людоеда поганого спас. А остальное…

Герда замолчала, собираясь с мыслями. Ниенна сидела неподвижно, прикрыв глаза. На ней тоже была простыня поверх голого тела, которое после прикосновений чудовища ощущалось невероятно грязным, оскверненным.

— В общем, тяжко будет, но терпимо, — отрубила подруга, Герда. — Ты после стычки с Тридамат полгода без него жила, и теперь проживешь. Снова будет больно после каждой магической драки, да. Но волкодлак сделал бы больнее.

Ниенна лишь вздохнула в ответ. Герда права, самое страшное позади. А с мыслью, что оборвалась последняя ниточка, связывавшая с таинственным миром драконов и их огненных друзей, она рано или поздно свыкнется.

— Где мы?

— У Хенриков в баньке. Я же рванула прямо с саней, как сигнал твой увидела, хорошо, мы как раз почти до самой опушки докатились. Сабур порывался со мной бежать, но я не стала его брать. А то все силы бы на двойной перенос потратила, а вдруг там драка?

— Значит, Сабур и вправду не волкодлак, — одним уголком рта улыбнулась Ниенна. — Уже хорошо. Что ты ему сказала?

— То же, что и остальным. Пошла, мол, Хелена за хвоей и застряла в лесу, Ниенна об этом узнала, кинулась выручать — и на вас обеих напал здоровенный голодный волк. Не надо здешним про чудище говорить. Посмотрим, кто завтра с опаленной рожей на работу выйдет. Сейчас-то уже поздненько, стемнело почти.

— Как стемнело? — ахнула Ниенна, вскакивая.

Она тут же прилипла носом к закопченному мутному окошку под потолком. На улице и впрямь сгущались промозглые зимние сумерки.

— А Ингвар вернулся?

— Нет еще, ждем. Ему-то надо будет сказать правду.

Тревога тут же пощекотала затылок холодными щупальцами. Ниенна вцепилась в край полка — ей стало дурно.

— Если ему исполосовало морду драконьей кровью, то и не вернется.

— Не верю, — мотнула валькирия лохматой головой. — Не он это. Но в любом случае, посидим-подождем его, поговорить бы надо, произошедшее обсудить. Дознаться, в какую бесову задницу он сунул глаза, раз не замечал, что родимая сестренка собственную кровь сливает и чудище лесное потчует. А ежели и впрямь все так, как ты думаешь…

Она встала и отряхнула простыню от налипших березовых листьев.

— То я ему брюхо вскрою прямо на пороге дома, неважно, в каком обличии явится. А сейчас пойдем-ка мыться. Раны я обработала, теперь надо дождаться, пока подживут, или Хеленку попросим зарастить.

«Нельзя ждать, — размышляла Ниенна спустя четверть часа, намыливая голову пенным еловым эликсиром, что передала из дому Хелена. — Надо завтра же идти в лес и выкуривать эту тварь. С колдуном не совладаем, конечно, за один раз. Но нас он боится, сволочь, обидно будет, если сбежит. Вот ведь засада, и весточку преподавателям не послать из-за той паутины проклятой! А уехать в Пятиречье и позвать оттуда на помощь — всю деревню повыест, стервец. И с Хенриков-младших начнет».

Некромансерка дождалась, пока Герда щедро польет ей на затылок теплой воды, отфыркалась от остатков мыльной пены, вытерла лицо тканым полотенцем и только тогда спросила.

— Тебе Хелена сказала, чем волкодлак защищен?

— С ее слов, заклинаниями какими-то непонятными. Но она необученная девчонка, ей откуда знать. Ты-то поняла, что там за магия у колдунишки?

— А то. Все три Стихии задействованы, Жизнь, Смерть и Ярость. Понимаешь, что это значит?

Герда секунду подумала — а затем витиевато выругалась и в сердцах хлопнула шайкой по полке, аж звон по всей бане пошел. Дождавшись, пока посудина не закончит дребезжать, валькирия мрачно подытожила.

— Поняла. У нашего Лиха не только один глаз, но еще и ухи острые. Как же нам быть?

Она села на полок и призадумалась. Богатырские плечи обреченно поникли.

— Как быть — идти и сражаться, — некромансерка примостилась рядом. — Уедем — Хелене и мальцу хана, а может, и всей остальной слободе. Передать сообщение в Ахенбург мы не может, паутина мешает. И волкодлака до сих пор не вычислили. Но одно уже хорошо — он серьезно ранен. Надо сегодня отоспаться, а завтра на свежую голову все обдумать. Кстати, сумку мою вы куда дели? Здесь оставили или к Бажену в комнаты отнесли?

— Не знаю, я не видела. Может, малая забрала. Мы когда тебя притащили из леса едва живую, тут суета такая поднялась, вся деревня на помощь сбежалась, еле прогнала. Чего только не принесли, и меда, и варенья на шишках да бруснике, и пряников печатных! Чего ими лечить-то, укус волкодлачий?

— Хандру по поводу неудачного дела, — отшутилась Ниенна. — Мне сумка нужна, там пилюли от тяги к чужой витальности. Это важнее, чем даже амулет с драконьей кровью. Заканчиваем мыться и идем в дом.

Подруги обсушились и торопливо оделись. Соседка Услада, прознав о случившемся, принесла Ниенне свою рубаху взамен подранной и забрала кожух на починку. Некромансерка лишь вздохнула, перебирая пальцами мягкую ткань расшитого ворота. Новая ведь совсем, ни разу не надеванная. Наверняка тетка отдала спасительнице девочки лучшее, что нашлось в закромах.

Конечно, рубаха была Ниенне безбожно велика, но выбирать не приходилось. С постоялого двора пока принесут еще чего-нибудь. Герда-то сходит, не переломится, но ее возьмут в оборот прямо в лавке и заставят в подробностях рассказать о том, что случилось. А это непозволительная в их ситуации потеря времени.

Через несколько минут Ниенна уже сидела на лавке в доме Хенриков. Печь убаюкивающе трещала, огоньки светились из-под заслонки глазами диковинных зверей. Чай из самовара был горячим и пах еловым сиропом.

— Попей, деточка, попей, — сочувственно приговаривала тетка Услада, поглаживая некромансерку по затылку. — Ничего, Всеблагой Левий все видит и слышит, и спас тебя от людоеда клыкастого, чтоб у него очи лопнули…

Усладе рассказали все. Кроме подозрений о том, кем может быть волкодлак. Не стали упоминать и о чудесном спасении с помощью кулона с драконьей кровью.

Удивительно, но тетка даже не стала сомневаться в Хелениной невиновности. Наоборот, сгребла девчонку в охапку и заплакала, приговаривая, что дитя неразумное доверилось лиходею, и теперь может быть наказано.

— Не может, — прекратила чужие причитания Герда. — Все будет в порядке, изловим мы эту тварь, а Хелена учиться поедет. Дар такой силы надо держать под контролем.

— Поеду! — Хелена заулыбалась. — Бабушка Услада, я выучусь, вернусь в слободу и тебе кости от ревматизма исцелю! Совсем болеть перестанут!

— Охти, дитятко мне, — растрогалась Услада. — Не болит ничего только у мертвых, а мы, старики, пока скрипим на белом свете, терпим и ноющие колени, и звон в ушах, и слабость… Но ежели станет хоть немного легче, я буду тебе очень благодарна!

— Сумка, — напомнила Ниенна. — Хелена, сумка моя где?

Девочка замерла на лавке.

— Не знаю, — пролепетала она. — Ты когда упала и блевать начала, я ее в снег поставила и на помощь кинулась… Там что-то ценное, да?

И она опять накуксилась, собираясь заплакать.

— Ценного много, но на ней заклятие против воровства, я сама его ставила, — тут же сказала успокаивающим тоном Герда. — Ничего, завтра с утра съезжу и привезу, я могу ее брать и уносить. А так пусть лежит, от холода эликсиры не портятся, а спереть ее не сможет ни зверье, ни воронье, ни волкодлак с Лихом.

— Да нельзя завтра! — Ниенна с усилием поднялась с лавки и стиснула зубы, пытаясь сдержать стон. — Там пилюли мои! Мне запрещено пропускать прием! Не в состоянии, когда я ранена!

— А ехать в сумерках в чащу с оврагами да буераками можно? Когда неподалеку шастает раненый волкодлак с Лихом на пару? — валькирия покрутила пальцем у виска. — Как раз к ночи и доберемся. Сегодня не полнолуние, конечно, но какая-нибудь тварь нас с удовольствием на зубок попробует. Волкам и вовсе без разницы, день или ночь — мы чужие. Кстати, понимаю теперь, чего они на жителей слободы не нападают. На этих угодьях свой хищник сидит, и лесовой батька, что якобы защищает людей, совершенно не при чем.

Посидели, помолчали. Тетка Услада нацедила из самовара еще чаю, сунула в рот ложку меда, отпила и блаженно зажмурилась.

— Вот только сладкий медок и утешает в жизни со всеми ее напастями, — вздохнула она. — Неужто молитвы батюшке Всеблагому Левию не помогают? Как же дозволяет он, что всяческие оборотни да упыри с нами рядом существуют, честному народу вредят?

— Инквизиторы говорят, слишком много зла в людях. Ни один праведник не справится и не отмолит их грехи, потому и множится нечисть на белом свете. А мне кажется, неправда это. Если бы помогали те молитвы хоть немного — не ходили бы по земле некромансеры да боевики, не было бы работы для таких, как мы с подругой, — пожала плечами Герда. — А все одаренные магически ребята занимались бы врачеванием, как Хелена.

И она тоже вздохнула. Ниенна понимала, почему. Не говорить же селянам, уповающим лишь на доброго верховного бога, что вряд ли кто-то слышит их мольбы. По той простой причине, что богов, за исключением репяных хранителей, не существует. Сказать — значит, отнять последнюю надежду у несчастных людей, и без того живущих от одной беды к другой.

Опять же, волкодлак наверняка не сразу стал сволочью. На тот оборот с двенадцатью ножами решиться надо. Вот только Ниенне не жалко его было ни капли. Из-за него она сама попала в одну беду, а впереди отчетливо маячила другая, в разы тяжелее.

— Дамы, вы, наверное, не поняли? — прошипела она. — Мне нужны эти пилюли! Иначе примерно к полуночи я пойду по слободе в поисках мужика покрепче и выпью его жизненную силу до дна. И мне будет плевать, старый он или молодой, женатый или холостой. Главное — чтобы я успела его поцеловать. Ах, да! Есть шанс, что после ранения мне мало будет и одного. И гарантии, что они выживут после моих нежностей, не даю.

— Закроем тебя под замок у Бажена наверху, пересидишь ночь, а утром я за сумкой сгоняю и пилюли тебе под дверь просуну, — предложила валькирия. — Ну нельзя в лес по темноте сейчас! Ты в таком состоянии не справишься даже с обычным волком. А я, может статься, совладаю с волкодлаком физически — но что будет, если он и колдуна притянет вдобавок?

Ниенна подозревала, что валькирия на самом деле просто до дрожи боится остроухих после той бойни с Тридамат. Иррациональный страх можно только прожить, никакое заклинание от него не избавит. Видимо, у Герды пока с этим было туго.

Нет, нельзя самую близкую подругу отправлять на возможный бой с эльфом в одиночку. Пусть поганец не настолько силен, как кажется — в драке у нее неминуемо дрогнет рука, и тогда плохой конец у истории неизбежен.

Но и к Бажену в лавку нельзя. Некромансера с помутнением рассудка не удержит ни один замок. А там мужиков видимо-невидимо. Кто первым под руку попадется, на того и набросится. Хоть сам хозяин, хоть брат его Сабур, которому нравится Герда — но голодную Ниенну меньше всего будут волновать чужие привязанности. Хоть Соколок, которому она обещала сегодня покататься на санях — и не сдержала слова.

Будь он проклят, тот волкодлак, вместе с остроухим колдуном на пару! Ниенна до боли сжала кулаки под столом, чтобы не расплакаться. Слезы весь вечер так и гуляли злым комком в горле, мешая дышать и говорить.

— Никакого постоялого двора, — с трудом выдохнула она. — Нужно помещение без людей, с заговоренными замками на окнах и дверях, а лучше совсем без окон. Неважно, изба или овин, или баня. Вдобавок обсыпать снаружи по контуру сушеным наговоренным болиголовом, чтобы ни у кого из людей не возникло желания подойти поближе.

— К Ингварке в кузницу! — подхватилась с лавки Хелена. — У него на кровь затворяются и окна, и двери. Можем войти внутрь только я или он.

— Девочка, да разве ж можно покалеченную чародейку в кузню? — всплеснула руками тетка Услада. — Где ей там прилечь? А в задок как выйти, ежели понадобится? Может, мне лучше к вам прийти ночевать, а Ниенну — ко мне? Ингвар и мой дом заговорил от чужих каким-то хитрым способом.

— Перину нашу с Йоханом дам! У нас хорошая, мягкая, я со стола инструменты уберу и постелю, там места много! — засуетилась Хелена. — И горшок дам ночной, и все, что понадобится! Зато там печка хорошая, ее один раз натопил, и она тепло будет долго-долго отдавать, до самого утра! А мы с братиком к вам ночевать пойдем…

— Вот Ингвар-то будет рад, что его рабочее место на целую ночь занято чужой девкой, — мрачно хмыкнула Ниенна.

— Ингвар будет рад, что его сестренка жива и здорова, и не сожрана чудищем, — заявила Герда. — А если что-то и посмеет возразить, я ему живо на пальцах объясню, где и в каком месте он неправ. Хватит спорить, времени мало. Если и впрямь так все плохо, надо Ниенну срочно запирать. Я останусь здесь и сама поговорю с Ингваром, вдобавок поставлю три защитных круга от чужих людей и нечисти — на дом с кузницей и на вашу избу, госпожа Услада. Раз вы сегодня забираете детей.

На том и порешили.

Через полчаса Ниенна с тоской смотрела на улицу сквозь ставни окошка Ингваровой кузницы. Здесь и впрямь было тепло, а еще успокаивающе пахло металлом и свежими досками. Снаружи Герда как раз заканчивала насыпать защитный круг.

— Я за тобой утром приду! — крикнула она. Иней серебрился у подруги на волосах и меховой опушке кожуха, глаза были виноватыми и печальными. — Там, в свертке у порога, мясной пирог и крынка молока, тетка Услада передала. Поешь и ложись спать. Голодать сейчас тебе еще опаснее, чем обходиться без пилюль.

И скрылась в наползающей со всех сторон темноте. Ниенна оглянулась по сторонам и вздохнула. Да уж, наделали они тут шороху! Все инструменты Ингвара, все его кольчужные недоделки Хелена аккуратно сложила в огромную деревянную кадушку и оттащила в угол. Туда же отправились кольца для плетения, разложенные по мискам. Фартук и перчатки кузнеца, а заодно и рабочую рубашку Услада забрала с собой, обещав вечерком простирнуть в тазу. На широкий дубовый стол расстелили перину, затем свежую простыню, пахнущую морозом, пуховое толстое одеяло, а сверху бросили две мягкие подушки.

Надо просто пережить эту ночь, не давая разуму потерять контроль над телом. Ничего страшного, терпеть мучения ей не впервые. Амулет сгинул с концами, и теперь боль начнет выкручивать ей суставы, заставляя рыдать в подушку. Наверняка к утру полопаются от напряжения мелкие сосуды в глазах, а пальцы на руках разогнутся лишь после горячих перечных компрессов.

Все это уже было после схватки с Тридамат, не раз и не два. Жаль, нет здесь ванны с теплой водой, что поможет расслабиться и сгладит хоть часть страданий. Ничего. Большая и жаркая печь под боком, перина и пуховое одеяло, в которые можно завернуться, пережидая муку истерзанного тела — уже лучше, чем ничего. А завтра она выпьет лекарство для прояснения рассудка, накачается бодрящими эликсирами — и вновь вернется в лес, искать раненого волкодлака. Надо заканчивать эту нехорошую и чересчур затянувшуюся сказку.

*

Ингвар явился ближе к полуночи. Герда услышала, как молодой кузнец обстукивает в сенях сапоги от налипшего снега.

— Хелена, я дома! — объявил он, открывая двери. Голос глухо звучал сквозь шарф, намотанный на лицо. — Ох, ну и холодина в лесу, чуть не околел! Девицы столичные приходили?

И осекся, увидев сидящую на лавке валькирию.

— Приходили, — хмуро отозвалась она и без предисловий потребовала. — Рожу покажи.

— Ты как со мной разговариваешь? — опешил Ингвар. — Где Хелена?

Вместо ответа дверь вдруг с грохотом захлопнулась за его спиной, и сам собой лязгнул засов в металлических пазах. По комнате пронесся жаркий ветер, взъерошивший кузнецу волосы.

— Покажи лицо, я сказала, — Герда медленно привстала из-за стола. — Иначе распрощаешься с жизнью прямо на пороге, потому что я тебе кишки выпущу одним движением.

Ингвар тут же дернул шарф вниз.

— Ополоумела, что ли, мне в собственном доме угрожать? — процедил он, взирая на незваную гостью. Лицо его было чистым и ровным, без малейших изъянов или ожогов.

— Не ты, — с облегчением выдохнула Герда. — Тогда извиняй, погорячилась. Хелена с Йоханом у соседки вашей, я дом ей заговорила от нападений всяческого зла. Ниенна у тебя в кузнице, запертая на замок. Утром выпущу. Больше закрыть ее было некуда, уж поверь.

Пришибленному виду Ингвара сейчас позавидовал бы любой городской сумасшедший, промышляющий подаянием. Но очнулся от столбняка он очень быстро.

— Нет, вы здесь все чокнулись, я смотрю! — взвился он. — Кто вам разрешил без спроса входить в кузницу, еще и хозяйничать там?! Или у меня проходной двор, кто хочет, тот и шастает? Или вам, столичным, правила вежества не писаны?

Герда меньше всего сейчас хотела скандалить. Но терпение когда-нибудь должно уже было лопнуть!

Ингвар едва успел отскочить в сторону — молния, пущенная с пальцев валькирии, вонзилась прямо в подкову, висевшую над дверями и над его головой. Та моментально раскололась пополам, полетела вниз, и только осколки ее жалобно звякнули, прыгая по полу.

— На счастье, — хмыкнула Герда, встряхивая ладонями. — А теперь слушай меня, аспид ядовитый. Твоя сестренка сегодня собиралась умереть в зубах волкодлака, которому она до этого излечивала раны и приносила кровь для колдуна, что называет себя Одноглазым Лихом. Но колдун затребовал от нее привести сегодня вас с Йоханом на встречу, иначе грозился отдать ее оборотню на съедение. А волкодлак собирался повыесть всю слободу, если Хелена откажется ему помогать. И она решила отдать жизнь, чтобы вас спасти. Хорошо, Ниенка заподозрила неладное и рванула следом. Плохо, что в одиночку, и позвать меня ума не хватило.

Кузнец враз стал белым, как снежные сугробы за окном. На лицо его было страшно смотреть.

— Она цела?

— Кто, Хеленка? — хмыкнула валькирия, усаживаясь на место. — Цела и невредима, боится только, что ты ее заругаешь. Кстати, не вздумай сейчас ее упрекать в содеянном. Она спасала вас, как умела. А что правду от семьи утаила — то к тебе уже большой вопрос…

— Я не про Хелену, — дрогнувшим голосом ответил Ингвар. Он мигом ссутулился, как старик. Затем дошел до стола, тяжело опустился на лавку и уронил лицо в ладони.

— Цела, — после секундной заминки ответила Герда. — Но не совсем здорова. Ее тварь едва не снасильничала. Уж не знаю, что ему, людоеду поганому, в башку гнилую взбрело, но спас Ниенку волшебный камень, которым ее полтора года назад одарили репяные хранители в деревеньке на юге Острижского государства. У волкодлака защита есть от направленной магии, пока он в шкуре зверя. Ее заклинания не сработали. Только камень помог. Но без его подпитки она теперь, считай, калека. И хуже всего — в драке потеряли сумку, где находились пилюли от некромансерского безумия. В таком состоянии она опасна для любого мужика в округе. Поэтому мы ее и закрыли под замок, еще и сухим травяным сбором сверху запечатали. Ночь переживет, а утром я в лес сгоняю, сумку с лекарством поищу и привезу.

Ингвар в ответ только зубами скрипнул.

— Я же обещал ей ножи наточить, а сам отправил до вечера…

— Так чем бы помогли твои ножи, если ее этот упырь подмял под себя, даже глазом моргнуть не успела? Он же и плечо еще ей прикусил, стервь. Хорошо, было у нас, чем раны обработать. Хеленка порывалась заживить, я не дала, мала она еще для подобных манипуляций… Не делай такое лицо, знаем мы ее тайну. И скоро, боюсь, Инквизиторы тоже узнают. Девчонке надо срочно ехать в Ахенбург и поступать в любую из чародейских академий, пока не поздно.

— Это именно сейчас надо обсуждать? — тут же скривился кузнец.

— Нет, конечно, просто ставлю тебя в известность. Сейчас надо переждать ночь. А тебе — явиться к тетке Усладе и показаться детям живым и здоровым. Желательно еще сказать Хелене, что ты ее очень любишь и ни на что не сердишься.

— Скажу, — впервые за весь разговор губы Ингвара тронула слабая улыбка.

— Вот и славно. А до этого сделай милость, сходи в баньку. Там еще оставалась горячая вода. Уж очень несет от тебя конским потом и дальней дорогой.

Кузнец в ответ многозначительно фыркнул, но послушался. Скинул тулуп, повесил шарф и сумку с привезенным добром на гвоздь у двери. Достал из сундука чистую смену одежды, и уже собрался выходить, как Герда смущенно окликнула его.

— Погодь, у тебя это… Выпить есть? День был сегодня — закачаешься, врагу не пожелаю.

— Есть, — понимающе усмехнулся Ингвар. — Пошеруди сама на полке у печи, там много всякого. Не такой выбор, как у Бажена, но все же… Ты разве к нему на постоялый двор не вернешься? Сабур там затосковал уже, наверное.

— Не вернусь, — мотнула головой валькирия. — Они затребуют все рассказать, а я не могу.

Как говорить посторонним людям, считающим ее великой воительницей, что от страха за подругу грудь сковало, словно льдом, аж дышать нечем? А от одной мысли о предстоящем сражении с остроухим подкашиваются ноги, как у распоследнего труса?!

Ингвар смотрел на нее странно. Вроде искоса, с подозрением — и с каким-то даже сочувствием.

— Понимаю, — вздохнул он, наконец. — Не напейся тут в одиночку без меня. И не вздумай ничего пробовать без закуски, это не ваши столичные эликсиры на фейских крылышках и единорожьих лепехах. В большой кадушке в сенях моченые яблоки, в малой — огурцы, в ларе под потолком — хлеб и вареный говяжий язык. Я скоро вернусь.

И вышел в сени, прикрыв за собой дверь.

*

Вишневая настойка с добавлением мяты медленно лилась по стенкам чашки густыми рубиновыми каплями и мягко скользила в желудок, обволакивая горло желанным теплом. От закуски валькирия отказалась принципиально, а Ингвар не стал настаивать.

Если бы Герда глядела в оба, а не расслабилась преждевременно, охваченная кручиной и хмелем, она бы непременно заметила, что кузнец не сделал из своей чашки ни единого глотка. Но она так устала за последние дни, что ее, легко перепивавшую в столичных тавернах Альбрехта Вельфа с Эдгаром Червонским на пару, разморило буквально за половину часа.

А еще Ингвар замечательно умело молчать и слушать, ловко поддакивая в нужных местах, словно направляя рассказ в нужное русло. Неудивительно, что язык у адептки развязался очень быстро.

— Не представляешь, как мне было страшно, — шептала она сдавленным голосом, то и дело глотая слезы. — Даже не за себя, хотя ужаса я тогда натерпелась — никакими словами не высказать. За Ниенку. А она, кажется, не боялась ничего. Стояла надо мной, такая маленькая, такая хрупкая и красивая, как цветочек… Ей бы в теплице расти, чтобы солнышко не пекло, а вместо дождика слуги теплой водичкой поливали! А она меня спасала от остроухой уродины, понимаешь? Призраков подняла из земли и освободила! Мальчишку ей, видите ли, умершего стало жалко! А потом лежала в нашем лазарете белая, седая, мышцы каменные, целители ей кулаки не могли разжать неделю… Думали, умрет от истощения, не выживет.

— Но выжила же, — напомнил Ингвар, сочувственно поглаживая разомлевшую девчонку по руке. — Вон как бодренько выглядит. Пей-пей, в ногах правды нет. И закусывай.

— К лешему закуску, — отмахнулась Герда. — Выжила-то выжила, да только очнулась — и вот тогда плакала горько, навзрыд. Потом перестала, ревела украдкой по ночам, думая, что мы ничего не знаем. От боли и от обиды, что страшная теперь и старая, и никто ее не полюбит такую…

— Ага, потому Соколок за ней с первого же дня приударил, — усмехнулся кузнец. — Аж работу забросил, все шатался около лавки Бажена. Тот его даже прогнал один раз непотребными словами. Думаю, что не только рыжему она нравится.

— Не только. Но, вишь в чем дело, нельзя ей с мужиками отношения иметь. Ни с колдунами, ни с обычными людьми. Ни даже с краснолюдами и прочими, хм, человекообразными расами. У нее своей жизненной энергии почти нет, на одном даре держится. И он начал из-под контроля выходить, требуя чужую силу и здоровье. Некромансеры могут вытягивать при необходимости витальность других людей, законом это запрещено, но если чародей из разума вышел, то чхал он на законы, и на все остальное. Здесь одни пилюли и помогут. А сегодня в драке-то их в лесу и потеряли.

— Досадно, — вздохнул Ингвар. — Неужто нельзя этот надлом никак вылечить?

— Нельзя, я ж тебе говорила. Драконий этот, как его, выкормыш нужен! Да только мы ни одного так и не нашли. Может, и к лучшему. Вдруг он на голову пришибленный, типа волкодлака этого? Хотя, наш наставник говорил, они как-то семьи умудряются создавать. Вот ты их, может, видел?

— Понятия не имею, может, и видел, да кто ж из них признается, — покачал головой Ингвар. — Еще налить тебе?

— Ты меня спаиваешь, что ли? — рассмеялась Герда. Ей показалась очень забавной эта ситуация.

— Конечно. Продам потом тебя жениху за десяток золотых. Дешевле пусть даже не просит, ты девица во всех смыслах достойная.

— Ишь, завернул как, — польщенно фыркнула валькирия. — Леший с тобой, неси. Там на полке вроде золотистая бутыль стояла, пахла вкусно, вот ее давай. Жениха-то у меня нет, а Сабур после пьянства с тобой, может, и вовсе пошлет далече. Надумает еще про нас срамоту всякую.

— Значит, не стоит он тебя, другому продам.

— И кому же?

— Самому лучшему. Достойное к достойному.

— Ладно, — согласилась изрядно захмелевшая Герда. — Ловлю на слове. Только чтобы жених был и впрямь самый лучший!

Ингвар отошел к полке и принес бутыль, сверкавшую в полумраке избы золотыми искорками. Налил в крохотную чарочку содержимого на два пальца.

— Оно крепкое, залпом надо, — предупредил он.

— Не учи батьку детей делать, — поморщилась валькирия. — Я это крепкое пробовала с тех лет, с каких ты его даже не нюхал.

Она опрокинула чарку одним залпом и зажмурилась — удивительная сладость растеклась по языку нежным сливочно-абрикосовым кремом. Перед глазами поплыли ласковые золотистые мушки. Голова едва уловимо закружилась.

«Вкусно, еще давай», — хотела сказать Герда, но язык вдруг стал таким же мягким, как и жидкость, которую она проглотила. Следом расслабились гортань и каменные плечи, в груди стало легко и свободно. Зато голова странно потяжелела и потянула Герду вниз, в теплое и поросшее ромашками и медуницей поле, в зарослях которого — она была уверена — очень сладко спится…

*

Ингвар смотрел вниз на валькирию, бессильно уронившую голову на руки и заснувшую прямо на столе. Усмехнулся — как же мало понадобилось снотворного настоя опьяневшей девчонке! Ничего, отвары Хелены все хороши, а уж абрикосовый — выше всяческих похвал. Проснется без похмелья, в ее ситуации это важнее всего.

А что глаза она откроет лишь утром — самое важное в его тайном деле, которому свидетели точно не нужны.

Кузнец молчаливой тенью скользнул к своему углу, где стояли огороженные занавеской кровать и сундук с одеждой. Присел, открыл с мелодичным звоном крышку.

Лезвие длинного кинжала с витой ручкой зеркально замерцало в отблесках свечного пламени. Он аккуратно провел себя по пальцу, проверяя заточку. Идеальная, как всегда. Слизнул кровь, вытер лезвие краем рубахи. На миг задумался. Некромансерка, судя по всему, сейчас крайне слаба, стоит ли тащить оружие? Неужели своими силами не справится?

Нет, риск слишком велик. Ингвар сунул кинжал в ножны, взглянул на палец и довольно усмехнулся — от пореза не осталось и следа.

Он взял с кровати подушку, сунул ее под голову склонившейся на стол девицы и затушил свечи. Дорогу к кузнице он найдет и наощупь. И его, истинного хозяина, двери пропустят внутрь по первому же приказу, и плевать на все замки и защитные травяные круги.

Ингвар натянул сапоги и бесшумно выскользнул в сени. Три шага — и вот она, улица. Темнотища — хоть глаз выколи, даже звезд не видно. Все небо затянуло рваными сизыми тучами. В избе тетки Услады не горит свет, наверняка спит уже, вместе с детьми.

И это хорошо. Лишние уши и глаза сейчас только помешают.

А вот и кузница. Двери заперты, как и предполагалось. Ингвар пошептал над замком, и тот с хрустом выбросил дужку вверх. Миг — и дверь открылась.

Жалобные всхлипывания из-под одеяла, выгнувшегося горбом, были слышны прямо с порога. Нет, эмоциям поддаваться он точно не будет. Даже надломленная и страдающая, Ниенна оставалась некромансеркой, способной уничтожить любое чудище.

Скрипнула за спиной дверь, и одеяло тут же зашевелилось и приподнялось. Из-под расшитого алыми петухами края блеснули глаза — напуганные, нехорошо запавшие от боли. Волосы растрепаны, губы искусаны. Кажется, ее лихорадит, и давно, с пару часов точно.

Нет, в таком состоянии девчонка не сможет оказать никакого сопротивления даже обычному человеку.

А уж ему — тем более.

Ниенна молча наблюдала, как засов сам собой, без чьей-либо помощи, двигается, с шорохом заползая в металлические пазы. Затем перевела взгляд на Ингвара, медленно вытягивающего клинок из ножен. Глаза ее испуганно расширились, но лишь на краткий миг. А затем обреченно потухли.

— Все-таки ты, — треснувшим голосом сказала некромансерка. — А я надеялась, дура…

— Не знаю, чего ты там себе надумала, — свел брови Ингвар. — Но клинок — для защиты. Говорю сразу, поэтому не вздумай делать глупостей.

— Для защиты? — горько усмехнулась девчонка. — Здоровенный оборотень пугается покалеченной адептки-третьекурсницы, которая в нынешнем состоянии даже сидит с трудом? Уж признайся сразу, пришел меня убить, потому что на заживление морды и обратное превращение в человека сил хватило, а на остальное — уже нет.

— У вас с подругой одна душевная болезнь на двоих? То она рожу показать требовала, то ты теперь несешь незнамо что… Половину из сказанного не понял, но ты, кажется, подозреваешь меня в ликантропии, или как это у вас, чародеев, называется?

Ингвар сделал шаг к столу, на котором скорчилась девица. Ниенна не стала отшатываться. Лишь замерла, не сводя с кузнеца настороженного взгляда.

— Так заруби себе на хорошеньком носике, я — не волкодлак. А если когда-нибудь им стану — скорее отгрызу себе лапу, чем буду мучить собственных брата и сестру. В этом грешном мире хватает людей, которым я с радостью перегрыз горло, если бы мог.

Еще шаг. Девчонка недоуменно моргнула.

— Так ты пришел не для того, чтобы меня убить?

— Убить? — задумчиво протянул Игнвар, словно и впрямь размышлял о такой возможности. — Определенно нет. Хотя раны заживлять на себе действительно могу. Если не глубокие. Но опаленную морду вряд ли бы зарастил.

— Логично, ты же сын целителя, значит, и дар его унаследовал, — мигом выпрямилась некромансерка. Ингвар невольно восхитился. Даже в минуты отчаяния и боли по-прежнему остается мастером своего нелегкого ремесла.

— Увы, нет, — покачал он головой. — Я не целитель.

Вот теперь в лице Ниенны промелькнуло что-то похожее на изумление.

— Не может такого быть. Дар всегда наследуется, пусть в меньшей степени, пусть Стихия при академическом выборе изменится с Жизни на Смерть или Ярость, но какие-то базовые способности все равно должны сохраниться… Вот леший!

Она со стоном потерла лоб и облокотилась на стену.

— Как же больно… Убивать ты меня не хочешь. Исцелить не можешь. Так зачем ты явился? И кто ты?

— Вот теперь пошли, наконец, правильные вопросы, — ухмыльнулся кузнец. — На второй ответишь сама, если хорошо подумаешь. Что же касается первого, то все просто. Я пришел тебя согреть.

Некромансерка хрипло расхохоталась. Тут же вскрикнула, обхватив ладонями живот. Одеяло сползло с остреньких плеч.

— Вы сговорились все, что ли? Именно сегодня, — прошептала она, тяжело дыша. — С чего ты решил, что я подпущу тебя ближе еще хоть на один шаг?

— Ах, я тебе не по нраву? Не слишком привлекателен для столичной принцессы? Ну, извини, за рыжим не побегу, тем более, посреди ночи…

— Да при чем тут Соколок? — вспыхнула девица. — И какая разницы, по нраву ты мне или нет? Я убью тебя, дурака кусок, неужели не понимаешь? Стоишь тут, строишь свои выкрутасы, привык перед деревенскими бабами типа Радмилы выпендриваться! Только я не простодушная селянка, а изломанный эльфами маг. И со мной итог все равно будет один — твой труп поутру. Дети станут сиротами, а я окончу дни в пыточной у Инквизиторов или в приюте для умалишенных под семью замками. И буду днями и ночами лежать голодная, немытая и в собственных испражнениях, потому что ни один человек не станет за мной ухаживать даже за большую награду! Ты серьезно этого хочешь? А я — нет!

К концу этого надрывного монолога она почти кричала. Затем скорчилась еще сильнее и потянула теплое одеяло назад на плечи. Сердито отвела взгляд.

Ингвар в ответ лишь покачал головой. Вот ведь храбрая пташка! Считай, что в клетке и раненая — а того и гляди, накинется и глаз выклюет.

— Что-то темно здесь и холодно. Дрова никак сырые, плохо горят. Ты не разжигала еще огня?

— Я встать с постели не могу, какой огонь? — огрызнулась девчонка, дрожа и постукивая зубами. — Можешь сам и разжечь, и дров заодно подбросить, раз уж заявился, незваный да нежданный.

«О, ты не представляешь, насколько я званый и долгожданный», — с усмешкой подумал кузнец, но произносить этого вслух не стал. Хватит уже, и впрямь ведет себя, как молодой балбес, который красивую девку впервые увидел, а явить перед ней свое смущение смерти подобно.

— Разожгу, — охотно согласился он. — И безо всяких дров.

И щелкнул пальцами.

В тот же миг руку его практически до локтя охватило пламя. Оно беззвучно затанцевало по голой коже, не опаляя ее, заскользило вокруг запястья, затрепетало на кончиках пальцев. Ингвар повел ладонью вправо, и пламенный шар полетел через кузницу прямо в горнило печи. Дрова вспыхнули и задорно затрещали.

— Вот так-то лучше, — заметил он, опуская руку.

Некромансерка замерла под своим одеялом, не двигаясь, и даже не моргая. Попыталась что-то сказать в ответ, но не вышло. Она только разевала беззвучно рот, как маленькая рыбка на льду у проруби.

— Я смотрю, дошло, наконец, — Ингвар с ухмылкой развел руки в стороны. — Ну, подпустишь к себе или так и будешь дальше угрожать убийством?

Девчонка не сводила с него глаз — враз потемневших, огромных, страшных. На бледном измученном лице они смотрелись изрядно пугающе.

«Сейчас швырнет в меня чем-нибудь. Подушкой, например. Или заклинанием потяжелее. И ни слова ведь не скажешь в ответ, заслужил. Устроил тут цыганочку с выходом».

Характер у Ингвара был не подарок с той самой поры, как мальчишка вступил в возраст отрока. Неуемная жажда новых впечатлений заставляла его выискивать приключения себе на задницу и родителям — на увеличение седых волос. А проснувшийся вредный нрав нет-нет, да и вынуждал матушку горько плакать.

«Ингварка, ты эту свою гиенистость перед нами не выказывай! — строго говорил с непослушным пареньком отец. — Мать пошто высмеял дурной шуткой с утра, когда она не сразу сообразила, с какой стороны переговорный кристалл включается? Она образования нормального в юности не получила, потому как работала, чтобы дети ее учиться нормально могли, дурья твоя голова! А ты чем ей платишь? Вот ей-боги, в зверинец на экскурсию свожу, посмотришь, может, и впрямь родича своего признаешь!»

Обещание отец сдержал. Сутулые мускулистые гиены с ехидно ухмыляющимися пастями юному Ингвару очень не понравились, и выводы правильные он сделал. Над матушкой смеяться прекратил, начал над соседскими детьми. А потом родилась Хелена, времени на пакости стало резко не хватать, он и бросил. Не очень-то и хотелось. Тайком обряжать крохотную сестру в мамины платья да бусы оказалось намного интереснее.

Как же давно это было! Десять зим всего минуло, а кажется, что в прошлой жизни.

В этой же он стоял посреди собственной кузницы в глухой рабочей слободе. И открывал некромансерке, которую знал до этого всего три дня, свою самую главную тайну.

Конечно, от страха и хорохорился. Как знать, что Ниенна задумает в отместку? Вдруг расскажет подруге, та — Сабуру, и разойдется недобрая молва по всему северному краю? А там до изгнания недалеко, до Инквизиции с их пытошными…

Ниенна, замершая на столе неподвижной статуей, наконец, моргнула раз, другой — и вдруг разрыдалась. Слезы хлынули потоком, будто в кузне включили невидимый фонтан.

Не было больше холодной юной красавицы из столичного города, что гордо носила титул упырьей погубительницы. Осталась лишь маленькая фарфоровая куколка, изломанная грубыми тяжелыми сапожищами судьбы-злодейки. Несчастная девочка, изнуренная болью, которую не каждый мужик смог бы вытерпеть, не оборонив при этом слезу.

— Эй, ну чего ты, ну чего? — кинулся к ней Ингвар. Лоб и щеки вмиг налились стыдным мучительным жаром. — Ну прости меня, дурака самодовольного, и чего дернуло меня этот разговор затеять…

Ниенна вцепилась кузнецу в рубаху, притянула к себе и ткнулась лицом в грудь, продолжая реветь.

— Я тебя искала… думала не найду… по всем дорогам… звала днями и ночами… а тебя не было-о-о! — захлебывалась она жалобным, почти дитячьим плачем. — И я думала, уже все-о-о!..

«Чего болтает, выдумщица?» — мелькнула досадная мысль, но Ингвар даже не стал заострять на ней внимание. Гораздо больше его беспокоил тот факт, что Ниенна была холодная, как ледышка. Холоднее, чем Йохан, что вчерашним днем бегал по морозу в одной рубашонке и едва не свалился в полынью.

Он торопливо затянул одеяло поплотнее на дрожащем худеньком теле, обнял крепче, прижал к себе.

— Тише, тише, — бормотал он успокаивающе. — Все, я здесь. Ежели ты меня и впрямь искала, так все, нашла. Ну-ну, не реви. Согревайся…

Ингвар умел многое. Например, повышать температуру своего тела безо всяких опасностей для собственного здоровья и выпускать наружу таинственный драконий огонь, который мог согреть, но не обжечь, и не портил одежду. Вот и сейчас руки его, сомкнутые поверх одеяла, полыхнули пламенем. Кузнец аккуратно перенес левую ладонь Ниенне на затылок, и с удивлением ойкнул, увидев, как пламя вмиг исчезло в белых волосах. Словно корова языком слизнула.

— Еще, — ахнула девчонка. — Пожалуйста! Мне так… легче.

И тогда он закрыл глаза и вспыхнул весь.

Сколько они так сидели, близко-близко друг к другу, несколько минут или целую вечность? Последний лед настороженности и отчуждения раскололо на мелкие кусочки и смыло девичьими слезами. А главное — некромансерка потихоньку успокаивалась, сопя ему в грудь, и лишь изредка продолжала всхлипывать.

Ингвар чувствовал, как она тянет огонь в себя, как пламя впитывается даже сквозь одеяло. И удивительно — он в первый раз в жизни делился с кем-то своим внутренним жаром, но больно не было. Наоборот, утихала ярость, то и дело сжимавшая невидимым обручем виски, сглаживалось вечное раздражение, давно обосновавшееся в груди. Таял невидимый, но очень тяжелый булыжник, прочно сидящий на плечах с тех пор, как умерли родители.

«Как же хорошо, — думал он, поглаживая девчонку по волосам, и что-то большое, невидимое и ласковое словно качало его на мягких волнах. — Как легко».

Он и забыл, что может быть так легко.

Ниенна вдруг шевельнулась и отстранилась. Ингвар, подавив недовольство, открыл глаза.

— Чего возишься? Холодно?

— Нет, — шепнула она. — Ты поешь.

— Я пою? — опешил он.

— Ага. Колыбельную, — и Ниенна улыбнулась.

Через миг Ингвар осознал, что и впрямь тихонько мурлычет себе под нос песенку, которой раньше убаюкивал плачущую по ночам крошку Хелену.

— Ах ты ж леший… Это я по привычке, — тихонько рассмеялся он. — Ибо чаще всего у меня на руках плакала именно та девочка, которую я вырастил. А без колыбельных дети засыпают плохо. Пришлось научиться.

— Понимаю, — захихикала некромансерка.

И вдруг попросила.

— Покачай и меня на руках. Как маленькую. И гори еще, если тебе не тяжело со мной делиться. Пока ты полыхаешь, мне не больно. Совсем не больно.

— Конечно! — с радостью согласился он. — Грейся, сколько хочешь!

О своем согласии кузнец пожалел меньше, чем через минуту, когда Ниенна выпорхнула из одеяла, как бабочка из толстого кокона, доверчиво взобралась к нему на колени и обняла за шею.

Во-первых, она оказалась ощутимо крупнее маленькой Хелены и раза в два тяжелее. Но не от осознания этого факта его бросило одновременно и в холод, и в жар. Некромансерка была облачена в льняную рубаху, явно подобранную не по размеру. В нее одну можно было упихать Ниенну и Герду разом, и наверняка останется место для кого-то третьего. А так широченная хламида болталась на тонких плечиках, как паруса вокруг поломанной мачты. Полупрозрачная ткань при малейшем движении обтягивала то небольшую, но очень ладную грудь, то нежное и прохладное, как мрамор, девичье бедро. Очень гладкое.

Ингвар замер, не двигая даже пальцами, которыми он эту гладкость внезапно ощутил. Мыслей, что полезли скопом в разгоряченную голову, он испугался едва ли не больше, чем возможного нападения Ниенны полчаса назад.

Она что, специально это делает?!

— Ты чего замер? — подняла Ниенна голову.

— Прекрати ерзать, — попросил он. Прозвучало это холодно и отстраненно, и девчонка тут же расстроилась.

— Я тяжелая, да? Прости. Тогда не надо меня качать, просто посиди, как сейчас.

И тоненькие ручки обвили его плечи еще крепче. В довершении всего девица уткнулась носом в ямку между шеей и правым плечом, и теплое дыхание защекотало голую кожу.

Да чтоб тебя рогатые в Бездну утащили! Ингвар с шипением стиснул колени и задышал, медленно и шумно. Затем ссадил некромансерку назад на стол, а сам вскочил и отвернулся.

«Ну не дурак ли? — рычал он мысленно сам на себя. — Сам же заявил, что пришел ее обнять и обогреть, помочь справиться с болью! А теперь ведешь себя, как…»

Как тот давешний волкодлак в лесу, чего уж там.

— Погоди, мне надо отдышаться, — глухо проговорил кузнец, стараясь не смотреть в сторону стола, где сидела она, тоненькая, беленькая, в сползшей на одно плечо рубахе.

— Ты ушел потому, что тебе неприятно меня обнимать, да? Извини, я сразу не подумала… — опустила Ниенна голову. Вид у нее сразу стал потерянный и несчастный.

И тогда Ингвар не выдержал и рявкнул, да так, что в кадушке в углу со звоном подпрыгнула миска с кольчужными кольцами. А сам он едва не полыхнул другим пламенем — тем самым, которым его предки в порыве ярости выжигали целые деревни. Едва сдержался.

— Нет, леший тебя забери! Я ушел потому, что ты красивая молодая женщина в самом расцвете, а я взрослый мужик! А ты в одной рубашке, еще и сопишь в шею, а у меня от этого… Не буду говорить, чего происходит!

Ниенна даже не испугалась его гневного окрика. Наоборот, тут же прижала ладошку к губам.

— Так я тебе нравлюсь? — выдохнула она недоверчиво.

Ингвару очень захотелось сначала схватить ее за плечи и встряхнуть, чтобы в хорошенькой головке наступило, наконец, прояснение. А потом… Нет, нельзя. Это агрессивный драконий дар в нем говорит, не собственные желания. И потом, она не деревенская баба, что даже скупую мужнину ласку воспринимает с благодарностью. А образованная чародейка, нежный цветочек из столичной оранжереи.

— Я начну издалека, — начал Ингвар, облокотившись руками на наковальню и стараясь по-прежнему смотреть только в горнило на огонь. Хотя пронзительный девичий взгляд жег ему спину. — По малолетству была у меня книга про принцессу, которую злая мачеха пыталась сначала убить, а затем отравила яблоком. Знаешь такую? Хорошо. Книга была моей любимой, хотя тогдашние товарищи надо мной смеялись, мол, истории для наивных соплюх с косичками, а не для мальчишек. Но я все равно был от этой сказки в восторге — не из-за приключений, которые пережила принцесса в компании семерых бородачей. Не из-за чародейства и прекрасного юноши, что ее спас. А из-за самой принцессы. На картинках она была вся как будто вырезанная изо льда, тоненькая, полупрозрачная и белая. Кожа, как снег, волосы, как облачко. Только глаза яркие-яркие. И я пообещал, что вырасту и обязательно найду ее.

Трещали успокаивающе поленья в печи. Ингвар подбросил в горнило еще парочку, и продолжил.

— Книга потерялась, когда мы бежали из дому с Хеленой и Йоханом. Сначала нам долго было не до чтения, а затем, как обосновались здесь и разжились немного деньгами, я пытался найти ее и купить. Думал — пусть останется память о хорошем детстве, которое у меня было. И находил, да только сказки про отравленное яблоко уже печатались другие, и красавицы со страниц на меня смотрели сплошь чернявые да рыжие. Так ничего и не выбрал. А спустя пару лет принцесса сама заявилась на порог моего дома. Точно такая, как в детстве, словно и впрямь картинка ожила по воле неведомого чародея. Вот только она не хотела со мной говорить, а лишь изругала за то, что плохо отношусь к брату и отказываюсь везти его в Ахенбург.

Ниенна смущенно всхлипнула, но Ингвар вытянул ладонь, давая понять, что не закончил.

— И вот я стоял и смотрел на нее, а внутри все хохотало-заливалось ехидными голосами. Эй, дурень, твердили они, вот твоя принцесса из сказки, и что? На кой ляд ей нужен голодранец типа тебя? Расскажи, как видел ее в детстве во сне, и она с радостью посмеется вместе с нами! Такая тогда злость обуяла, что повел себя, как незнамо кто. И Хелену изругал, и тебя. Стыдно до сих пор. Уж прости меня, чурбана неуклюжего. И попробуй сама ответить на вопрос, нравишься ли ты мне.

С этими словами Ингвар прикрыл глаза и остался стоять над наковальней. Ошарашенный собственным признанием, растерянный, не знающий, что делать дальше.

А затем услышал шорох одеяла о холщовую простынь и шлепанье босых ног по полу, припорошенному колкой соломой. Спустя три очень долгих ударов сердца девичьи ладошки осторожно, едва касаясь, скользнули по его бокам. И Ингвар сдавленно охнул от вновь накатившей жаркой волны.

— Ты же знаешь, что волкодлак хотел со мной сделать? — вдруг спросила Ниенна, прижавшись щекой к его плечу.

— Знаю, — скрипнул зубами Ингвар. — И видят боги, как я хочу за это засунуть ему в глотку горящее полено. А потом держать, пока не сдохнет. Мой огонь умеет долго гореть даже внутри живого организма.

Ниенна тихонько шмыгнула носом.

— Все время у себя в голове возвращаюсь к моменту, как в один миг потеряла надежду и захотела умереть. Лишь бы не чувствовать то, что вот-вот произойдет… А потом вспомнила про амулет и поборола тварь. Но эти страхи до сих пор пляшут джигу внутри головы, и никак невозможно от них избавиться. Вряд ли спасет даже заклинание забвения, тело все равно запомнит. Но можно… перебороть этот ужас с помощью нового ощущения, похожего по силе и свойствам, только радостного. Наши наставники говорят, что надежнее метода человечество за всю свою историю еще не придумало.

И с этими словами девчонка осторожно повела плечом, и Ингвар вдруг осознал, что огромная льняная рубаха, которая ей так не подходила, лежит на полу, практически у него под ногами.

— Я не хочу потом всю жизнь помнить его, — прошептала она. — Хочу помнить тебя. Пусть этот день и ощущения от всего, что сейчас может случиться, будут связаны только с тобой.

*

Сквозь потолок, утепленный и добротно замазанный, покрытый еловыми досками, можно было отчетливо разглядеть звезды. Да что там, даже пересчитать! Большой Ковш, что с начала времен указывал дорогу мореплавателям, таинственно мерцал в прорехах сизых облаков. Неподалеку, в Косах Береники, будто сияли россыпи небесных бриллиантов.

«Завтра обещается хорошая погода, а значит, легче рыскать по лесу в поисках волкодлака», — мелькнула у Ниенны радостная мысль, и тут же провалилась в бескрайнее алое море, что плескалось у нее внутри. Перед его могучим шелестом, его мерно качающимися волнами меркла любая суета.

Никогда еще Ниенна не ощущала себя такой могучей. И такой живой. Разве она могла предположить однажды, что сможет видеть звезды сквозь двойной потолок? И чувствовать землю, на которой стоит кузнецовая деревенька. Болото, живое под тоненьким ледком, залежи руды, пульсирующие сырой магией. Жальник в лесу неподалеку — безопасный, надежно скованный алой печатью Всеблагого Левия. Ее сияние тоже вздымалось и опадало в ритме перестука огромного сердца.

И сама местность — здоровая, плотная, дающая силу кузнецам и их семьям, что приходят с поклоном за рудой, да за грибами-ягодами. Потому и кладбище здесь небольшое. И зверья для охоты в лесу много. И люди выглядят и ощущаются бодрее, чем даже в соседних Смежах. А вот ежели дальше в лес посмотреть, там уже иной коленкор — пятнистая лишайная серость со странными клочьями тумана. Все какое-то стылое, больное, уродливое.

В самом же густом и непролазном буреломе клубилась черно-зеленая ядовитая тьма, и земля под ней беззвучно стонала, пытаясь сбросить неведомую погань, но тщетно. Та присосалась к почве, словно зубастая пиявка к коже, и лишь лениво дергала многочисленными мглистыми хвостами, поглощая все больше и больше пространства, медленно, вершок за вершком.

«Сиди, тварь, сиди. Ишь, окопался, — хмыкнула про себя некромансерка. — Завтра явимся в гости в натуральном виде, и голова твоя повиснет на палке, выдернутой из забора. Так и понесем с Гердой в деревню, как череп из сказки».

Волкодлака тоже нигде не было видно. Ниенна, лежа неподвижно с закрытыми глазами, успела проглядеть всю слободу. Тяжело больных да раненых не нашла. Хуже всех было Хелене, что во сне ворочалась с боку на бок в старенькой избе тетки Услады.

Ничего, девочка восстановится. Она юная, телесные недуги у детей вылечиваются быстро. С душевными сложнее, но тоже поправимо. Ей просто нужен покой, обильная сытная пища, что сгладит последствия постоянной кровопотери, и время.

И постоянная поддержка близких, конечно. Некромансерка служила Стихии Смерти, но кто сказал, что в ней нет любви, и что ее пастырям незнакома искренняя приязнь к живым созданиям? Ниенна видела Герду, дрыхнущую беспробудным сном в доме Ингвара, и переполнявшие ее радость и тревогу, разлитые в теле поровну. Не пошла сегодня к Сабуру ночевать, осталась близ любимой подруги.

Видела детей, спящих подле тетки Услады, сердце которой делили многолетняя грусть от потери родных, случившейся когда-то, и любовь к соседскому семейству, которое стало ей ближе всех на свете. Хелена, обнимавшая подушку, томилась надеждой и обжигающей радостью — брат на нее не сердится, а еще она поедет учиться! Йохан просто спал, и аура его была спокойной, как водица в болотном бочаге. Но это лучше, чем страхи, от которых тяжко даже дышать.

Ниенна не стала заглядывать в себя, зачем? И без того понятно, что внутри — ленивая ласковая нега и счастье. И могущество, что способно, по ощущениям, свернуть гору. Неужели так и выглядит наполненность силой?

Наверняка чужой огонь в крови вылечит ее не с первого раза. Пилюли от некромансерского безумия она ведь пьет каждый день почти полтора года. Значит, и здесь тоже придется подпитываться от источника регулярно. Только где ж взять такой, чтобы рядом был, когда понадобится?

«Да что я за баба, а? — рассердилась на себя Ниенна. — Даже в такой момент ною и пророчу себе проблемы! Может, завтра остроухий меня убьет или смертельно ранит в бою, а я трачу последние радостные моменты на хандру».

Решено, к лешему это все. Прошлого уже нет, будущего еще нет. Есть только настоящее. Маленькая кузница, единственный источник света в которой — огонь в печи, который задорно трещал, пожирая новую порцию дров. Одеяло с петухами по краю, шитыми колючей нитью, что легонько покусывала обнаженную кожу. Перышко из подушки, щекочущее ухо.

Ниенна повернулась на бок и принялась незаметно, из-под полуприкрытых век, рассматривать главный источник своего нынешнего счастья. Ингвар как раз закончил выгребать в пустое ведро прогоревшую золу, и теперь сидел у печи вполоборота, задумчиво глядя в огонь. Его тонкий профиль казался черно-золотым. Отблески пламени из горнила танцевали по обнаженному торсу и узлам мышц на предплечьях, и Ниенна едва не задохнулась от восторга — такой он был в эту минуту красивый.

Красивый и печальный. Щекочущая нежность, невесомая, как крохотное рассветное облачко над лесом, была в нем разлита пополам с неприятно царапающей тоской. А главное — радоваться ему мешало невесть откуда взявшееся чувство вины, засевшее холодной змеей аккурат в районе сердца.

Нарушать мягкую безмятежную тишину, заполнившую пространство, не хотелось, но уж больно не радовал вид опечаленного кузнеца.

— Ингвар, что случилось?

Тот обернулся, и тут же опустил взгляд.

— Почему ты не сказала, что девица? — с мягким упреком спросил он.

— Вот это новости. А кто я, по-твоему? Здоровенный тролль с дубинкой у каменного моста? Или птичка на дереве у трактира, гадящая прохожим на голову?

Дошло до нее спустя лишь мгновение.

— Стоп, ты про… О, Милосердная Мать, ты серьезно? — некромансерка так изумилась, что ленивую полудрему как рукой сняло. Она откинула одеяло в сторону и села на мягкой перине, как была, нагая. — У нас эльфийский колдун под видом Одноглазого Лиха окопался в лесу, и пока неясно, как его оттуда выкурить, в окрестностях бродит раненый и злой волкодлак, который днем притворяется кем-то из кузнецов, а по ночам жрет людей, сестренке твоей надо ехать на учебу, потому что иначе за ней рано или поздно явятся Инквизиторы, а ты расстраиваешься, что стал у меня первым? Ну, прости, так вышло! Надо было избавиться от этой сомнительной женской добродетели где-нибудь по дороге в Смежи еще летом. Жаль, случая не представилось.

— Напоминаю, что право зваться главной язвой этого дома уже принадлежит мне, — отшутился кузнец, и уже нормальным тоном добавил. — Ничего я не расстраиваюсь. Просто знал бы заранее, и вел бы себя иначе…

— Как? Согревал меня, забившись в противоположный угол кузницы? Чтобы ненароком не смутить? Вот только этого мне, раненой и готовой выть от боли в костях и суставах, не хватало.

— Никуда бы я не забивался. Просто не кидался бы на тебя, как голодная собака на кусок мяса. Вел бы себя… иначе. Сдержаннее. Мягче. Бережнее.

«Дать ему в лоб, что ли? — сердито подумала некромансерка. — Герда бы, наверное, так и поступила».

И только хотела сказать, чтобы кузнец прекратил дурить и придумывать всякие глупости, как вспомнила, что та же Герда не раз говорила, мол, некоторые мужики в постельных делах — нежные фиалки. И чем нормальнее мужик, тем больше у него переживаний о том, все ли правильно сделал, довольна ли осталась женщина, что делила с ним койку. И надо, дескать, не ржать над его чувствами, подобно кобыле, что переела забродивших яблок. И, уж тем более, не косить с презрением глазами в потолок в ответ на сбивчивые признания. А ласково поцеловать в лобик или куда получится достать, и заверить, что все было идеально, даже если удовольствие вышло так себе.

И тогда второй раз с гарантией пройдет лучше, чем первый. Ибо мужик в себе уверится, а поддержавшую его даму возлюбит еще больше, и захочет отблагодарить самым приятственным способом.

Поэтому Ниенна проглотила едва не вырвавшиеся слова и примирительно сказала.

— Слушай, ну сравнивать мне не с чем, конечно. Но я все равно считаю, что ты зря печалишься. И вообще, в первый раз ты меня гораздо жестче целовал. И тогда мне тоже все понравилось. Я еще месяц под впечатлением ходила.

— Чего?! — вытаращился на нее Ингвар.

Надо было раньше об этом заговорить! Мигом забыл про свои дурацкие переживания.

— Не притворяйся. Я тебя узнала. По запаху… и вкусу. Ты приходил год назад за Кромку, когда я сражалась с чудовищной змеей Скарапеей. И не только спас мне жизнь, отдав часть силы, но и переломил исход сражения в нашу с друзьями пользу.

— Так это был не сон? — изумленно присвистнул кузнец. — Я думал, мне все пригрезилось. Или, может, кикимора ночью приходила, странный морок насылала. Я же лица твоего и не видел. Просто помню жалобный крик о помощи, и как рванул туда, сломя голову. Парил в небе, подобно птице. И помню, как девицу незнакомую обнимал и целовал, и никак не мог остановиться… Проснулся опустошенный и злой. Все ходил, как дурак, вчерашний день искал. Вглядывался в женские лица, чего высматривал — одним Стихиям известно. Даже решил с бабами завязать на время, ну их, думаю, к лешему, все не те. Вот и завязал… до твоего появления.

Ингвар сел на край стола, придвинулся к Ниенне и осторожно обнял ее.

— Я рад, что ты меня все-таки нашла, — шепнул он. — Я уж думал, с ума схожу.

— Нет, ты просто одичал без женщин за этот год, вот и ходишь смурной да вредный, как старый дед, — рассмеялась некромансерка, откидываясь головой кузнецу на грудь.

— А потом на невинных девиц кидаюсь почище волкодлака, — тут же вспомнил о насущном Ингвар и вновь пригорюнился. Он провел кончиками пальцев по обнаженному женскому бедру и огорченно шепнул. — Больно?

— Ты опять за свое? Больно — это когда после колдовства кости выкручивает, словно в лихорадке. И когда василиск когти под ребра всаживает или оборотень клыками рвет плечо. Или шишиморка, кинжалом проткнутая, вдруг зубищами на руке повисает, словно диковинная рыбка из жарких стран, и только одна мысль в голове — успеет она сдохнуть до того, как откусит мне два пальца или нет? Или гулиус сиренус хвостом по спине лупит, даром что на гарпун насаженный. И летишь на всех парах в лодку, да лбом о лавку… Вот тогда у меня аж искры из глаз посыпались! Три для лежала в лазарете на Поселках. А с тобой — нет, не больно. Через пару часов уже и следа не останется.

— Быть такого не может.

— Может, — и Ниенна повернулась к Ингвару раненым плечом. — Смотри, на месте волкодлачьих зубов здоровая плоть. Раньше без эликсиров заживало бы недели три. С ними — сутки, но еще дней пять тянуло бы и болело. После двух часов, что мы здесь провели, у меня перестал ныть даже старый шрам от когтей василиска. Получается, ты меня исцелил. Так что еще раз повторюсь — прекращай переживать.

— Ладно, — Ингвар с тихим вздохом зарылся носом ей в макушку. Помолчал немного и вдруг спросил. — А не страшно бывает… ну, с этими всеми чудищами сражаться? Это ж очень тяжело, наверное. Меня так от одной мысли оторопь берет, что тебя вот эта всякая зубасто-клыкастая пакость сожрать пытается.

— Страшно, конечно. Не боятся упырей только покойники или дураки. Но я некромансерка, это мой удел — сокращать поголовье всякой злобной нечисти. Ну, и получать в отместку периодически. Ты сам-то в скитаниях своих неужели не сталкивался с ожившими мертвецами или кровососами?

— Сталкивался, конечно. И жег, и бил, и протыкал чем ни попадя. Но я мужик, и моя задача — биться с монстрами, защищая малых да слабых.

— Ну вот и моя тоже. Профессия обязывает. Кстати, все понять не могу, почему Хелена-то оборотня вчера не испепелила? Репяные хранители говорили, что огненный дар передается из поколения в поколение всем детям. Или она плохо им владеет и потому не пользуется?

Ингвар помолчал. Ниенна не торопила. Вся ночь еще впереди, а откровения — вещь неповоротливая, сразу наружу выйти редко когда спешат. В конце концов, мало ли, какие проблемы у детей возникли с приручением непокорной огненной стихии? Может, они и подпалили дом родителей ненароком, а вовсе не посторонние лиходеи. Взрослые могли спать в это время и не сориентировались, не успели предотвратить беду. Страшная случайность, вдруг ставшая роковой.

Но правда оказалась занятнее любых ее предположений. И удивительнее.

— Потому что Хелена и Йохан мне не родные. Меня отец у цыган забрал, а до этого я в сиротском приюте обитал. Там было совсем плохо, я и сбежал, прибился к табору. С цыганами было лучше, хоть и голоднее. Благо, подаяние просить не заставляли, тощий лохматый мальчишка со злым взглядом не вызывал у сердобольных богатеев желания поделиться монеткой, — печально усмехнулся Ингвар. — Зато репу и огурцы с огородов воровать я научился очень быстро. Наверняка в скором времени попался бы жандармам и покатился по наклонной, но повезло — внезапно заболел лихорадкой. Цыгане меня и подкинули в деревенский лазарет, который тогда возглавлял отец, и укатили восвояси. Отец подобрал, как котенка, вылечил и оставил у себя. Сначала из любопытства, потому что живо раскусил мой дар. И решил его изучить, так как читал древние легенды. Я ж вообще непонятно что, неведома зверушка. Во мне магии никакой, зато небольшие раны на теле сами собой зарастают без следа. И вариантов пламени, что могу из себя извергнуть — не меньше десятка. А то, чем я тебя грею, это вообще не огонь по сути.

— Как не огонь? — изумилась Ниенна. — Что же тогда?

— А дракон его знает. Я сейчас без шуток совершенно. Жаль, они вымерли много столетий назад, и спросить не у кого. А с отцом мы до этой истины докопаться не успели… В общем, привык он ко мне и полюбил, как своего. И разницы между мной и младшими никогда не делал.

Ниенна сочувственно погладила кузнеца по руке.

— А фамилия твоя от него? Я не слышала о целителях Хенриках, хотя дар у Хелены очень сильный. Представляю, какой был у родителей.

— Нет, моя. Это все, что я помню с раннего, еще доприютского детства. И вот Хенрики как раз потомки драконьего рода. Судя по звучанию, они уроженцы северо-западных земель, может даже, иного государства. Я когда подрос, все думал поискать родных, но сначала не хотел далеко уезжать и огорчать матушку. А потом уже недосуг было. И главное — когда мы сбежали и начали скитаться, оказалось, что носить мою фамилию детям безопаснее. В первый раз нас нашли очень быстро именно потому, что мы скрылись сами, но имена оставили прежние. И я вспомнил, что в раннем детстве звался Хенриком, и дети тоже взяли северные имена и мою фамилию. Наверное, запутанно все звучит?

— Да нет, как раз понятно, — Ниенна с огорчением вздохнула. — А говоришь, это у меня жизнь тяжелая. Да с упырями воевать в разы проще, чем с людьми. Кровососам хотя бы законом разрешено головы сносить, а с подлецом еще поди докажи, что он подлец.

— Есть такое. Потому и сидим в глуши. Тут документы никто не спрашивает, как назовешься, так и величать станут. А явятся за нами и сюда — болота большие, трупы схоронить места хватит.

— Ингвар, в Ахенбурге вам будет безопаснее. Хелену в академии нашей никто не тронет, она научится управлять силой и уже сама любому злодею даст отпор. Например, просто остановит сердце. И пусть потом докажут, что не сам хворал до этого! И с малышом что-то надо делать, сам же понимаешь. Плюс в столице документы на новые имена можно выправить в два счета, я договорюсь.

— Только не говори, что у тебя и среди жуликов, промышляющих поддельными паспортами, есть свои люди, — рассмеялся кузнец.

— Бери выше, — хмыкнула некромансерка. — Я через жандармерию сделаю вам настоящие документы, на новые имена. Скажем, что старые потеряли, и все. У меня там должники, посодействуют. А лиходеи пусть ищут ветра в поле.

— Опасная ты девица, раз жандармы у тебя в должниках ходят, — хмыкнул Ингвар уважительно.

— Нет, просто они тоже боятся всякой нечисти, от которой я их периодически спасаю. Кстати, который час? Завтра надо мне быть выспавшейся, день ожидается непростой.

— Час волка, как в здешних краях говорят. Примерно четыре утра.

— Стоп, — Ниенна замерла и обернулась. — А день какой?

— Тебе память отшибло в драке с оборотнем? — сочувственно глянул Ингвар. — Голова бедовая. Может, приляжешь все-таки? Начало зимы сегодня. Первое декабря.

— Да ладно? — Ниенна вскочила со стола и подбежала к окошку.

В щель между ставнями виднелась изба тетки Услады, а за ней — высоченная крыша храма Всеблагого Левия, что светилась изнутри даже в темное время суток. На фоне мерцающих льдистых огоньков пушистыми клочьями ваты падал снег. Прямо такой, как в Ахенбурге.

— Ты чего там выглядываешь?

— Снег, — восхищенно прошептала некромансерка. — Я в эту дату каждый раз в окошко смотрю. И если снег падает пухом из подушки, а не колючей крупой, значит, год будет счастливым.

— Интересная примета. Только до Ночи явления вроде бы еще далеко. Так обычно в Новый Год делают.

— А это и есть Новый Год, только мой личный. Я родилась первого декабря через два часа после полуночи. Сегодня мне восемнадцать.

С этими словами она опять прильнула носом к окну, разглядывая улицу, в свете храмовых огней так похожую на таинственную дорогу в сказочный лес. Ветер к ночи утих, и снежинки медленно кружились в воздухе, будто танцевали.

Теплые пальцы погладили ее по шее, спустились меж лопаток и вниз по позвоночнику. Ниенна тихонько замурлыкала, откидывая голову назад, на мужское плечо.

— Сказала бы раньше, я бы хоть подарок припас, — виновато проворчал кузнец.

— Ты три дня назад меня едва со двора не выставил, зачем тебе это было знать? Брось, ты уже вручил мне сегодня самый лучший дар в жизни. А я завтра сделаю ответный подарок жителям всего мыса Хладного, а вашему семейству в особенности — убью волкодлака и его остроухого хозяина. Вот теперь сил и здоровья у меня на это хватит. А им ни одно заклятие не поможет.

— Я с тобой.

— Исключено, Ингвар. Ты не обучен профессионально сражаться с магами, значит, мне придется отвлекаться еще и на твою защиту.

— Вот только ты забыла, что на меня его заклинания, скорее всего, не действуют. Радмила пыталась же меня приворожить после ссоры, дуреха. Бегала к нему. Уж не знаю, что пообещала колдуну взамен, и на что конкретно был сделан приворот, но ничего у нее не вышло.

— Повезло, потому что я тут узнала утром один интересный побочный эффект присушки, со смертельным исходом… Ингвар, это все очень серьезно. Ты можешь пострадать. Там надо будет драться, вероятно, убивать людей, которых он обратил в покорных рабов. Они грудью встанут на его защиту. Конечно, чародеи стараются беречь невинных, но, если для уничтожения эльфийского отродья придется убить и его помощников, я это сделаю. Тебе может быть… неприятно даже смотреть на это, не то, что участвовать.

Ингвар тяжело вздохнул.

— Послушай меня, девочка. Первый раз я убил человека, когда мне едва стукнуло восемь лет. Наставника в сиротском приюте. Он ко мне приставал, говнюк, а я даже не сразу сообразил, чего он хочет. Дети ведь обычно доверяют взрослым. Особенно тем, кто вроде как призван защищать обездоленных. Я и спалил его со страху до состояния горстки пепла. И сбежал.

Ниенна похолодела от ужаса и вдруг накатившего отвращения. Затем развернулась и порывисто обняла стоявшего перед ней мужчину. Крепко прижалась грудью к его голому торсу, но в этом жесте не было ни капли вожделения.

И кузнец это понял. И обнял ее в ответ, принимая сочувственный жест.

— Когда умерли родители, я пообещал себе, что брат с сестрой попадут в сиротский дом только в одном случае — если меня не станет. А до этого ни за какие коврижки. Лучше голодать будем, случайными заработками перебиваться, зато все вместе. Так что поверь, надо будет — убью. А вот подруге твоей лучше к эльфу не идти. Ей плохо до сих пор после случившегося с вами два года назад, у нее в разговоре об этом пальцы ходуном ходят. Так что я стану отличной заменой. Да, фехтовальщик из меня никакой, но я хорошо дерусь ножами. А уж огненным «плевком» достану противника на расстоянии в тридцать локтей безо всякой магии. И подпалить с гарантией могу что угодно, хоть живое, хоть неживое.

— Хорошо, — скрепя сердце согласилась Ниенна. — Завтра еще обсудим этот вопрос. А теперь спать пора.

— Только надо одеться и замести следы. А то еще Герда прискачет сюда на рассвете с проверкой. Не стоит ей знать, что я был здесь так долго. Она девица дотошная и подозрительная, начнет задавать ненужные вопросы.

Некромансерка живо натянула рубаху, пошептала над многозначительными пятнами на светлой простыне, чтобы те исчезли без следа, встряхнула одеяло, взбила подушку. Кузнец тем временем оделся, вынес золу и снова подбросил дрова в печь.

Пора было ложиться спать, но Ниенна смущенно мялась у стола, косясь на Ингвара, так и не снявшего кожух после краткого выхода на улицу. В горле снова заворочался колючий ком. Неужели он сейчас уйдет, и все?

— Останешься до рассвета? — выпалила она прежде, чем успела задуматься.

И Ингвар вдруг робко заулыбался.

— А можно? Я думал, ты привыкла высыпаться одна.

— Привыкла, но сегодняшняя ночь слишком хороша, чтобы вот так резко ее заканчивать. Позволишь мне уснуть с тобой рядом, горячий красавец с северных краев?

— Позволю, принцесса, — в тон ей ответил кузнец. — Конечно, позволю.

Он торопливо разделся, оставшись в одних портках, сгреб некромансерку в охапку, да так и залез под одеяло с ней на руках. Подоткнул края со всех сторон, особо проследив, чтобы голые девичьи пятки были плотно закутаны.

И лишь тогда вытянулся рядом и обнял ее, поглаживая по волосам и осторожно касаясь шеи. Ниенна хотела повернуться, но веки вдруг странно потяжелели, и двигаться расхотелось.

— Еще одно свойство огненного дара? — пробормотала она сквозь навалившуюся дремоту.

— Нет, нажатие определенных точек для быстрого погружения в сон, отец когда-то научил. Ты же сама сказала, надо хорошо отдохнуть перед боем, — ответил Ингвар, а затем очень нежно, едва ощутимо коснулся губами ее виска. — Спи сладко, девочка. И пусть тебе привидится твой любимый снег, падающий с неба только счастливыми пуховыми перьями.