Глава 13,

в которой я получаю волшебное зелье от мертвого сна, моя крестная ведьма меня обманывает и я узнаю о будущем Темном Властелине

— Ви! — вскрикивает Рапунцель (она же Златовласка, она же Рапи, Леца, а после третьей кружки ликера еще и Пуся — последнее ей особенно нравится). — Здравствуй! А я тебя так… так…

Я поднимаюсь по волосам (между прочим, недавняя разработка простенького заклинания-подъемника: волосы скинуты, цепляешься за них — и никаких усилий ни я, ни Рапунцель не прикладываем), смотрю на хозяйку башни, улыбаюсь… И с недовольством замечаю, что девочка принарядилась: на голове — венок из ромашек, в косу у затылка воткнуты васильки, и на платье вышивка-котенок (вообще-то, что это котенок угадаешь раза с третьего и только по треугольным ушам, хвосту и усам, а так — размытая клякса, и все).

Рапунцель опять за старое…

А еще она дрожит и покрывается алыми пятнами, то есть ее шея покрывается. С ней всегда так, когда Рапунцель волнуется. А волнуется Рапунцель, только когда ей это выгодно, а так она очень спокойная. Правда. Просто если ей нужно выглядеть робкой маленькой красавицей — она с этим прекрасно справится.

— А я… я… — мямлит Златовласка и даже не помогает мне перелезть через подоконник.

— Не нас ждала? — помигиваю я. — А мы пришли.

— Нет, я… а-а-а-а…

В этот момент Рапунцель замечает Дамиана, делается совсем белая, открывает рот… Прищуривается — и краснеет.

— Ждала кого-то другого? — угадываю я.

Рапунцель отрывисто кивает и краснеет еще сильнее. Актриса…

Дамиан, в отличие от меня, ловко перелезает через подоконник, замечает Златовласку, тут же приветливо улыбается и склоняется в изящном поклоне.

— Моя леди.

— Ик, — отвечает Рапунцель и пошатывается. — Ви, к-кто это?

Божий одуванчик! Признаюсь, всегда завидовала ее способности прикинуться бедной овечкой: «Ах, спасите меня, прекрасный принц!»

— Это Дамиан. Он мой друг, — я подмигиваю Дамиану, когда тот выпрямляется, подхватываю Рапунцель под локоток и толкаю в кресло. — Так кого ты ждала?

— Н-никого!

— Да ладно, колись. Снова за старое?

— Чт-то? Я н-н-не… А ты к маме? А где Роз?

— А Роз сидит в плену и собирает слово «вечность», — вздыхаю я, а галантный Дамиан подает зардевшейся Златовласке бокал с водой со столика.

— К-какой ужас!

— Ага. Но ее спасут, как и должно быть в любой сказке. В общем, Рапунцель, дорогая, соберись!

Дорогая Рапунцель застенчиво посматривает на Дамиана, а тот мило ей улыбается. Мне просто так и хочется крикнуть на этих двоих, чтобы заканчивали пялиться друг на друга при мне!

Но я беру себя в руки.

— Значит, так. Надо сделать две вещи. Первая: спрятать Дамиана.

Рапунцель принимается улыбаться. Очень… мило. Черт, какая же она красивая. И дружелюбная. Истинная дама в беде. И не в курсе, что Дамиан — бастард. Черт… Ну что я как собака на сене?!

— И вторая: расскажи, мама сейчас доступна? В смысле, я могу с ней поговорить?

— Да-а-а, — кивает Златовласка, глядя на Дамиана. — Да-а-а… Иди, Ви. М-милорд? А в-вы любите п-пирожные?

Рапунцель заикается, только когда волнуется. И только когда это выглядит мило. Это значит, что сейчас Дамиан сознается в своей страстной любви к пирожным, золотым волосам, голубым глазам и имени Рапунцель, а потом они вместе станут пить чай, пока я буду выспрашивать у Виллы, как спасти Ромиона.

Ну и что меня не устраивает?

— Ладно, — я прохожу к двери. — Тогда я пошла. Рапунцель, а кого ты все-таки ждала?

Но она уже хлопочет вокруг Дамиана с чайничком — естественно, сейчас случайно его обольет, естественно, они переберутся в купальню… Рапунцель не дурочка, когда надо охмурить очередного принца. Или рыцаря. Они часто путают башни — ее и Виллинды.

А я пойду на свидание с сотней котов. Блеск!

Башни Рапунцель и Виллы соединены мостиком. Горбатым мостиком над пропастью. Я не боюсь высоты, думаю, еще и потому, что детьми мы с Роз и Пусей, в смысле Рапунцель, часто на нем играли. Вилла за нами следила поначалу, но потом Роз стала тренировать на ней свой гламур, и ведьма пришла к мысли, что эффективнее (и спокойнее) будет поместить под мостиком что-то вроде невидимого воздушного одеяла. Работает он как батут: мы часто специально перелезали через перила и прыгали в воздухе. Очень весело!

Жаль, что сейчас на это времени у меня нет.

И жаль, что в голову лезет то спящий (мертвый) Ромион, то прекрасная Рапунцель, слившаяся с не менее прекрасным Дамианом в страстном поцелуе…

Может, стоило Дамиану заранее сказать? А впрочем… Рапунцель — душка, и они приятно проведут время. Мы ведь уже выяснили, что никакой настоящей любви между мной и Дамианом нет.

К тому же с такой внешностью Дамиан себе пару всегда найдет. А комплексы… С красотой их и потерпеть можно. А вот его брат…

Странно, я не так много общалась с Ромионом — с Дамианом куда больше. Но такое чувство, что знаю принца куда лучше Дамиана. Или просто лучше понимаю? Нет, это совсем нечестно, что он спит мертвым сном! И что из всех девиц, которые крутились вокруг него в школе, не нашлось ни одной (ведь ни одной же!), которая бы его по-настоящему любила. Ромиону эта любовь, наверное, нужнее, чем Дамиану. Или мне. Мало того что без нее он как бы мертв. Но и раньше — он же одинок, по-настоящему одинок. Я слышала это в его музыке, я читала это в его взгляде, когда Ромион смотрел на меня во время тех ночных прогулок. Почему одиночество? Почему никто вокруг принца не видел его настоящего сквозь маску уверенности и отстраненности?

Да и я ведь не видела, пока Ромион сам не пожелал мне раскрыться. А я ему в ответ лгала…

Ничего. Я добуду то, что его расколдует, и принц проснется. Справедливость восторжествует. Да?

Виллинды нигде нет. Ее кошки встречают меня громогласным мявом и хищными взглядами, трутся о ноги, задевают хвостами мои щеки, мурчат. В гостиной я замечаю на столе маленькие сапожки и шляпу с пером — все словно бы кукольное. Странно, чем моя крестная занимается, она вроде бы никогда кошек не наряжала? Или завела себе кукол?

Я оглядываюсь, прислушиваюсь и тут же замечаю на полке с книгами знакомого черного манула. Он обнимает рыженькую симпатичную кошечку (Сима, что ли?) и встречается взглядом со мной. Зыркает на сапожки. Отпускает Симу — та сонно отворачивается, — прыгает на стол, цапает кукольные сапожки со шляпой. И, глядя на меня, высовывает язык.

— Привет, Кот в сапогах, — смеюсь я. — Хозяйку не видел?

Манул принимается тарахтеть: наверное, отвечает. Жаль, я его не понимаю — поэтому отворачиваюсь и иду к двери. Но успеваю заметить в отражении полированного книжного шкафа, как кот с заметным трудом надевает сапожки и залихватски заламывает край шляпы. Красавец!

У крестной большая башня. Я заглядываю в сад — он разбит на широком балконе, здесь даже фонтанчик есть. Но кроме птиц и кошек — никого. Черная с белым пятном во лбу Мурка что-то зарывает в клумбу анютиных глазок. Белый пушистый Король вальяжно вышагивает по ветке сливы.

Я не удерживаюсь, срываю одну из роз, которые густо оплели беседку у фонтана, и иду по дорожке дальше, когда небо надо мной вдруг чернеет, а громкий голос рычит:

— Как посмел сорвать ты мой цветок?!

Сигнализация Виллинды сработала.

— Матушка, — машу розой я, — не жадничай, твои розы рано или поздно все равно облетят. А так — украсят мою неземную красоту.

— Виола? — резко светлеет, и на дорожке передо мной возникает Виллинда. — А, это ты. Я думала, опять кто-то из рыцарей забрался.

— За розами? — усмехаюсь я, разглядывая крестную.

На самом деле она у меня красивая. Правда. Раньше, когда я была совсем маленькая, то не понимала, как папа мог отказаться от такой красивой, доброй и в целом великолепной женщины, которая к тому же так вкусно готовит!

А потом у меня впервые случилась аллергия на цветы, Виллинда вызвала маму, и я обнаружила, что то чудное видение, которое неизменно поет мне по ночам колыбельные, мне не снится. Что оно тоже доброе и раз в десять красивее Виллинды. И что это моя мама. Было странно: я расстроилась настолько, что забыла про свою аллергию (какая там сыпь с насморком, когда я не могу решить, кто лучше: мама или крестная). И меня срочно познакомили с маленькой Роз. После этого и мама, и крестная отошли на второй план. Роз всегда умела заставить себя любить, и любовь эта занимала много, очень много места — тоже всегда.

— За чем они сейчас только не приходят! — вздыхает Вилла. Потом, прищурившись, смотрит на меня: — Ты надолго?

— Да нет, только на минутку: мне совет нужен…

— Значит, пообедать успеешь.

И меня ведут на кухню. Отказываться нельзя: не поможет, все равно накормят, но вдобавок Вилла заведется, что я худая как щепка, папа меня совсем не кормит (и, кстати, все мужики козлы), а я скоро буду падать в голодный обморок и так далее…

Кухня — единственное место, куда кошек не пускают. Вилла усаживает меня за стол, рассказывает, как она попробовала новый рецепт — чьи-то там пальчики (наверное, пальчики оближешь, да?), и поворачивается к плите.

И тут я замечаю, что на кухне мы не одни. Заодно и понимаю, почему Вилла говорила все это время шепотом: у второй плиты — огромной, каменной, с заслонкой — сидит на противне связанный парень. Веревками он опутан буквально как мумия, да к тому же еще и рот у него заткнут какой-то тряпкой. Зато взгляд у парня выразительный: на меня он смотрит, как и должен глядеть на говорящую человеколягушку — с отвращением. А вот на Виллинду…

— Матушка, — шепчу я, когда Вилла начинает накрывать на стол. — А кто это?

— А это, доченька, — громко объявляет Вилла, — наш с тобой ужин. Сейчас я его в печку засуну, испеку, и мы съедим его под новым соусом гончитто.

Парень начинает дергаться. Кажется, соус гончитто ему не по нраву.

— Рыцарь очередной, — тихо поясняет Вилла, садясь рядом. — Залез в мою сокровищницу, перепутал все шкатулки с амулетами и застрял в сундуке с тканями. Я его вытащила и за ворота выкинула. Так что ты думаешь? Вернулся, оборвал все мои сливы. Я его снова выставила. Так он опять тут — насвинячил в моей кухне. Говорит, искал заколдованную принцессу. В моей кладовке. Ну-ну. Поэтому, — уже громко, — я его сейчас точно испеку, вот только печь как следует натоплю!

— Принцессу он искал? — Я тоже поворачиваюсь к пленнику. — Так вот же я. Матушка, а давай он меня сначала поцелует, а потом ты его испечешь? Ну, чтобы я расколдовалась. Эй, рыцарь, поцелуешь меня?

Взгляд связанного бедняги становится совсем безумным.

— Думаешь, сработает? — шепчет Вилла.

— Нет, но ты же не собираешься его печь, — в тон ей отвечаю я.

— Еще чего! Он костлявый и наверняка ядовитый. Эти рыцари все ядовитые, — убежденно заявляет Вилла.

— Тогда давай ты пойдешь куда-нибудь… ну, например, за своим большим ножом, а я его пока выпущу? Ручаюсь, он больше не вернется.

Вилла с улыбкой пожимает плечами.

— Как хочешь. — И громко, зловеще: — Пойду возьму свой острый нож! А ты, дочь, соусом его полей да в печь дров подкинь!

И исчезает.

Я заканчиваю с пальчиками в кляре — на самом деле это мидии. Очень вкусные мидии под икрой в майонезном соусе. Пальчики действительно оближешь. Встаю, беру столовый нож — достаточно острый, чтобы резать мясо, значит, веревки тоже перережет? Пленник, впрочем, смотрит на меня и думает о чем-то другом — взгляд у него совсем дикий.

Убираю нож за спину и сладенько, копируя Роз, зову:

— Благородный рыцарь, я вас сейчас освобожу, только вы меня, пожалуйста, не бейте — я действительно заколдованная принцесса, злая ведьма украла меня у мамы с папой, превратила а… это, — всхлип, — и заставляет каждый день мыть полы в ее башне! А вы видели, какая огромная у нее башня? Я вас освобожу, а вы передайте весточку моим родным, они вас отблагодарят!.. Хорошо?

Взгляд рыцаря смягчается, и я аккуратно перерезаю его веревки, а потом помогаю из них вылезти.

— Скорее, рыцарь, скорее! Ведьма может вернуться в любую минуту!

И словно в подтверждение за окном сверкает молния.

Рыцарь ускоряется. Кратчайшей дорогой я веду его к порталу, прочь из башни и из леса, и… Надеюсь, Вилла ничего не меняла, и портал правда откроется в горах троллей?

Уже перед порталом у рыцаря просыпается совесть. Велеречиво поблагодарив меня, он ловит мой взгляд и вдруг впивается мне в губы. Х-х-хам! Я отскакиваю, влепляю ему пощечину. Потом вспоминаю, что хотела-то совсем не этого.

— Ах, благородный рыцарь, вы, наверное, думали снять с меня проклятье? А то я вас не так поняла…

Благородный рыцарь прижимает руку к щеке и бормочет извинения.

— Но меня не расколдовать обычным поцелуем, — рыдаю я. — Вам нужно приплыть на остров, что посреди моря-океана, сорвать там золотое яблоко, накормить им утку, приготовить ту утку, а потом в железных сапогах принести эту утку мне. И только тогда быть может…

Судя по лицу рыцаря, к черту ему такая принцесса, хоть и сто раз раскрасавица.

— Ах, жаль, — всхлипываю я. — Ведь мой отец богат, а моя мать…

И расписываю прелести свадьбы со мной с меркантильно-материальной точки зрения. Отношение рыцаря к сапогам и утке по ходу рассказа меняется, а в конце он и вовсе глядит на меня, открыв рот.

— Я спасу тебя, моя суженая! — он шагает в портал. — Жди меня, только очень жди!

И исчезает.

— Море-океан? — смеется Вилла, появляясь рядом со мной. — Виола, ты хоть представляешь, сколько там островов с утками и яблоками?

Я пожимаю плечами. Наверное, много. У меня плохо с географией этого мира.

— Зато он еще лет семь к тебе не придет.

— Да уж, — фыркает Вилла. — Ему было бы проще, действительно испеки я его в печи… Смотри, Виола, через семь лет он явится с уткой, что я ему скажу?

— Не явится, матушка. Уже в горах троллей сдастся. Но посмотреть мне в глаза будет стыдно, так что он теперь станет обворовывать какую-нибудь другую ведьму… А у тебя еще остались те вкусные мидии? То есть пальчики?

— Так какой совет тебе был нужен, Виола? — спрашивает меня крестная чуть погодя на кухне (о боже, если я съем еще этих мидий, мне будет плохо, но как же хочется — не остановиться!). — Заодно скажи, почему от тебя фонит высшим демоном и сиернским демонологом одновременно?

— Мм, — усилием воли я отодвигаю блюдо с мидиями. Кажется, зря: вместо них чудесным образом появляется мармелад. Ма-а-атушка! — Ты… м-м-м… знаешь Дамиана?

— Солнышко, да кто ж его не знает! — усмехается Вилла. — Будущего Темного Властелина обязана знать каждая уважающая себя ведьма.

Мармелад идет у меня не в то горло.

— Чт-то?! Кого? Властелина?!

Вилла пожимает плечами и подливает мне еще лимонада.

— На роду у него написано. Любящие родители насильственно убиты, с братом не в ладах, дар демонолога крепчает, ранимая душа все принимает всерьез, и так низкая самооценка продолжает падать… Через десять лет Властелин окончательно созреет, озлобится и пойдет завоевывать мир.

Ага. «Тварь ли я дрожащая…», да? Дамиану это действительно подходит.

— Матушка, Дамиан — мой друг, и я тебе честно скажу, что мир ему не нужен. Ну… ну какой из него Властелин, матушка?

— Есть предсказание, что хороший, — улыбается Вилла. — Он принес тебе клятву?

— Откуда…

— Солнышко, это будет не первый Властелин, которого я увижу на своем веку. Я знаю, какие они, — Вилла смеется, — ранимые и тоскующие. Им просто необходимо кого-нибудь защищать. Поверь мне, у каждого Властелина есть своя возлюбленная, как у каждого дракона — своя принцесса. Так он тебе поклялся?

— Да…

— Надеюсь, ты не додумалась привести его сюда? Потому что иначе я просто обязана взять его в ученики, чтобы подробно рассказать, как и от чего тебя нужно защищать и…

— Матушка! Хватит!

Вилла усмехается. Потом, прищурившись, смотрит на меня.

— Он тебя уже целовал?

— Да!

— Хм.

— Матушка!

— Вилла, ты мне как дочь, и если этот недо-Властелин сделал тебе больно, то я сначала спущу с него шкуру, а потом возьму в ученики и…

— Ну хватит! Матушка, мне нужен совсем другой совет. Скажи, как можно снять заклятие мертвого сна?

— А ты еще и заснуть собралась? — ахает великая черная ведьма и тут же смеется. — Хорошо, хорошо, Виола. Я серьезна. А мертвый сон снимается поцелуем любви. Это просто.

— Но если… м-м-м… нет любви? А расколдовать все равно надо?

Вилла вздыхает. Тяжело смотрит на меня.

— Ты связалась с королевой Сиерны?

— Э-э-э… Да.

— Прекрасно! Ох уж эта твоя сестра… Я так и знала! — Новый вздох. — Рассказывай.

— Ну…

— Все рассказывай, Виола. Я узнаю, когда ты солжешь.

И вот они минусы положения, когда твоя крестная — ведьма…

А еще она может читать мои мысли.

М-да…

Рассказываю. Без утайки. Все (ну, кроме того, что Дамиан сейчас в башне с Рапунцель, но это же к делу не относится, да?).

— Виола, — когда я замолкаю, тихо говорит моя крестная, — я помогу тебе. Конечно. Но только должна тебя предупредить: если сиернский принц проснется, это еще больше усложнит твою жизнь.

— Как? В смысле — а точнее?

— А точнее, — Вилла тяжело вздыхает, — ты потеряешь свое счастье.

— Счастье? Матушка, как? Ромион на меня обидится? Или что? — Я смеюсь, но Вилла действительно серьезна.

— Ты уверена? Ты действительно этого хочешь? Королева Сиерны проиграет в любом случае, а на престол взойдет твой друг Дамиан. С этого начнется его становление Темным Властелином. Так это должно быть, Виола. Мне жаль, но ты не из нашего мира, и ты вмешаешься, а в итоге поменяешь порядок вещей. К счастью или нет — я не вижу.

— Но мое несчастье ты тем не менее видишь?

— Виола, — Вилла качает головой, — его не надо видеть. Достаточно видеть тебя. Ты уверена?

Ромион спит мертвым сном вечность, Дамиан становится королем и «чернеет»… И я одна могу это изменить? Ценой своего счастья?

В последний момент мне становится интересно: желал бы Дамиан стать королем?

Но я уже отвечаю:

— Да.

— Ты упрямая девочка, нет смысла тебя переубеждать, — вздыхает Вилла. — Пойдем.

Буквально через пять минут я становлюсь счастливой обладательницей стеклянной склянки с чем-то очень похожим на подкрашенную воду.

— О, это безумно мощное колдовское зелье, — объясняет Вилла. — Дай спящему принцу его выпить или просто намочи им его губы, и он проснется.

— Да? Точно? Матушка, это похоже на обычную воду… Ты же только что набрала ее из источника в саду.

— Виола, этот источник на самом деле слезы девственниц…

— Серьезно? А раньше ты говорила, что это просто подгорный ручей, текущий через порталы.

— А сейчас — слезы девственниц! — сердится Вилла. — Берешь или нет?

— Да… — наверное, если великая черная ведьма говорит, что оно поможет, я должна верить.

Вилла со странной улыбкой смотрит на меня.

— Торопись, Виола, если хочешь успеть до того, как на Сиерну нападут гоблины с Креманией и порталы закроются. И да, не забудь напомнить Ульрику, чтобы пригласил меня на свадьбу. А то я давно ищу повод проклясть твою сестру тебе под стать…

— Матушка!

— Ну все-все, идем. Я провожу.

— О, матушка, я сама дойду…

— Нет, пойдем. Когда еще ты ко мне заглянешь? А я скучаю…

У Рапунцель же Дамиан — надеюсь, она додумается его спрятать? Хоть бы додумалась — с Виллы станется посадить будущего Властелина за учебники. Или за мидии-пальчики. Или начать промывать мозги о том, что все мужики — козлы. Однажды она сделала это с рыцарем…

— Виола? Ты меня слушаешь? Я только что попросила тебя взять Рапунцель к феям. Твоя матушка скоро заглянет и попросит тебя приехать…

— В Сады? — ужасаюсь я. — Нет! У меня трояк по математике! Я его еще не исправила!

— И вряд ли исправишь, — смеется Вилла.

— Но не настолько же я безнадежна!

— Не поэтому…

Рапунцель лежит у окна на софе, поигрывая прядью волос. Вилла видит ее, вздыхает:

— Опять отросли! Ну что делать?!

— Так, может, мне к цирюльнику надо, матушка? Он такой милый… — невинно интересуется Златовласка. — Правда, у меня уже от этих волос минрени…

— Мигрени, — шепотом поправляю я.

— Вот-вот. Матушка, пусти меня в Виток, там нынче ярмарка…

Но Вилла — женщина и давно не ведется на щенячий взгляд приемной дочери.

— Никаких ярмарок. Сидишь в башне еще полгода — ты наказана.

— Но, матушка!

— Если только Виола тебя на свадьбу не повезет.

— На какую свадьбу? — хором спрашиваем мы, и Вилла заговорщически улыбается.

— Конечно, на свою свадьбу с принцем Ромионом.

— Матушка!

Тут в шкафу слева от окна что-то падает.

И наступает тишина.

— Фу-фу, — бормочет Вилла, поворачиваясь к шкафу, — чужим духом пахнет…

— Это кот! — вскрикивает Рапунцель, подскакивая на софе.

— В сапогах! — поддакиваю я.

— В сапога-а-ах! — восклицает Вилла, тут же забывая про шкаф. — Опять явился, негодник! Сейчас мне всех кошек попортит!

И исчезает. Со свистом и в клубах дыма.

Мы с Рапунцель одновременно выдыхаем, а из шкафа, с некоторым, впрочем, опозданием, вываливается слегка помятый Дамиан.

— Виола? Ну как? — И на ухо мне шепчет отчаянно: — Мы можем, наконец, уйти?

— Конечно, — я машу перед ним склянкой с водой. — Идем.

— Эй-эй! — кричит Рапунцель, и Дамиан заметно вздрагивает. Странно, я думала, как вернусь, они тут будут не разлей вода… — А что за свадьба?

— С Ромионом? — поднимает брови Дамиан.

Я отмахиваюсь:

— Матушка… Рапунцель, ты за ней присмотри, ладно? А то она что-то заговаривается. И это, давай заканчивай с рыцарями…

— Да-да. — Златовласка меня не слушает. Она ласково улыбается Дамиану. — А ты со мной не останешься? Милый принц…

— Виола, идем скорей, — выдыхает Дамиан и первым прыгает за подоконник.

Мы с Рапунцель переглядываемся, я пожимаю плечами. Откуда мне знать, что с ним?

А нервный Дамиан молчит всю обратную дорогу до портала (то есть, конечно, до невидимых ворот — места, где мы можем перенестись в любую точку этого сумасшедшего мира).

И облегченно выдыхает, когда мы вновь оказываемся на лугу, ромашковом, пряном и очень мирном.

— Мы в Кремании, — объясняет Дамиан. — Виола, если ты не против… В Сиерну лучше идти ближе к ночи — тогда я буду сильнее всего. Сейчас… я бы подождал здесь. Ты не против?

Конечно, я не против провести шесть часов на ромашковом лугу в компании нервного демонолога. Кто бы отказался?..

— Все хорошо?

Дамиан падает прямо в траву неподалеку от пересекающего луг ручья.

— Да. Все хорошо. — И вдруг громко: — Она суккуб?

— Нет, Виллинда — ведьма, я же говорила…

— Эта девушка. Рапунцель. Суккуб? — и испуганно смотрит на меня.

Что происходит?

— Рапунцель? Дамиан, я не знаю, что такое суккуб и, если честно, не понимаю — ты от Рапунцель так сбежал!.. Обычно все происходит наоборот. — Я сажусь рядом. — Она тебе не понравилась?

Дамиан пораженно глядит на меня и вдруг смеется. И, тоже смеясь, расстегивает рукав сорочки. На бледной коже красуется след острых зубок, налившийся алыми капельками крови. Я немедленно хлопаю себя руками по карману — должен же быть платок перевязать.

— Это она тебя? Значит, ты ей очень понравился. Извини, Дамиан, наверное, надо было раньше сказать: Рапунцель — полукровка. Отец — какой-то демон, а мать — русалка. Потому и волосы у нее так растут, потому Вилла и держит ее в башне. Как только нога Рапунцель касается земли, голова у девочки так кружится, что она кидается буквально на все, что движется. Особенно если это «все» мужского полу и красивой внешности. Молчу уж, что она творит в воде.

Дамиан потихоньку успокаивается.

— Да, а отец ее, наверное, инкуб. Это же чудовище, Виола! Она любого мужчину с ума сведет одним только взглядом!

— Что она и делает. — Я срываю колосок и засовываю в рот. — Вилла не любит рыцарей и с успехом бы уже от них избавилась, но время от времени Рапунцель выпрашивает у нее прогулку в какое-нибудь королевство на ярмарку. После этого рыцари валят в башню Златовласки косяками — только успевай отбиваться.

Дамиан фыркает и смотрит на небо. Чуть погодя я ложусь рядом. Все это нехорошо напоминает тот день, когда он меня поцеловал. Становится грустно, но я прогоняю эти мысли прочь.

— Зачем ты меня к ней привела? Если ты все это знала? Виола?

— К Рапунцель? Она неплохая девочка, и ей тоже одиноко, а еще она красивая. Как и ты. И да, ее отец же был демон. Я подумала… Ладно, честно — я ни о чем таком не думала. Но, наверное, было бы хорошо, если бы…

— Если бы я присоединился к армии ее ухажеров?

— Ты лучше их всех, Дамиан. Это правда. И потом, я думала, она тебе понравится. Она же всем нравится…

— Ты уже сказала, что ни о чем таком не думала. — Дамиан закрывает глаза. — Скажи, Виола, я никогда не буду достаточно хорош для тебя, да?

— Что? — Я поднимаюсь на локтях и смотрю на него, но Дамиан по-прежнему не открывает глаза. — О чем ты?

— Мне с детства говорили, что я красив. Наверное, это единственное мое достоинство…

— Неправда! Дамиан — ты замечательный, я же говорила, ты мне очень нравишься!..

— Пока Ромион не стал лить мед тебе в уши, — улыбается Дамиан. — Думаешь, я не понимаю? Красивой картинкой восхищаются, но потом она надоедает. Даже мой собственный брат оказывается в разы лучше, хотя он-то никого не любит…

— Неправда! Он тебя любит и…

— Виола, — Дамиан все-таки открывает глаза. — Я знаю, что говорю. Ромион делает то, что ему выгодно. И только. Он практичен до мозга костей. Романтика не для него.

— Прекрати! Ты его совсем не знаешь! Он заботится о тебе — когда мы с тобой поссорились, он просил, чтобы я… я… — Наверное, зря я это. Черт…

Но Дамиан кивает.

— Чтобы ты подарила мне ленту. Я знаю. Конечно, просил. Я же был ему нужен. Союзник. Демонолог. Брат. Кто угодно — лишь бы помог, когда мачеха сомкнет вокруг него свои когти.

— Ты все переиначиваешь. — Я падаю обратно в траву. — Ты действительно совершенно его не знаешь. Когда мы встречались в саду, он…

— Виола, но ты же понимаешь, что все эти встречи были просто попыткой заставить тебя полюбить его? По-настоящему.

Эта мысль уже приходила мне в голову, но она слишком болезненная — я и сейчас ее отгоняю.

— Дамиан, знаешь что? — Вынимаю склянку с водой и поднимаю ее на вытянутой руке. — Вилла сказала, что это разбудит Ромиона. Возьми.

Он ловит склянку и удивленно смотрит на меня.

— Если Ромион такой плохой — вылей. Давай.

— Виола, ты что…

— Не можешь? Тогда я скажу больше: когда ваша королева будет повержена (а моя крестная в этом не сомневается) и Ромион не проснется, ты станешь королем Сиерны. Вот, ты держишь в руке свое будущее. Вылей, если хочешь. И Ромион будет спать вечно.

Дамиан переводит взгляд с воды в склянке на меня.

— Ты достала это зелье. Для него. И ты думаешь, я смогу…

— О, мне это ничего не стоило, ты же видел. Вилла — моя ведьма-крестная. Она мне почти как мать.

— Виола, ты любишь Ромиона?

— Ты думаешь, если бы я его любила, я дала бы тебе выбирать? Я бы сделала все, чтобы разбудить его…

— Ты и так делаешь все. — Он возвращает мне склянку. — Мне не нужен трон. Мое единственное желание: быть рядом с тобой. И все, Виола. Я фантазировал, что ты могла меня полюбить, но это были лишь мечты. Я тебя просто недостоин.

— Недостоин? Шутишь? Дамиан, посмотри на меня? Я уродина…

— Только днем. И внешность, Виола…

— О, не перебивай! Я эгоистка, я наивная дурочка, я даже не из вашего мира. И я фея-полукровка, у которой легкомыслие в крови. Серьезно, Дамиан, если кто кого и недостоин, то это я тебя. Но я бы все-таки об этом не думала. В конце концов, мы ведь уже выяснили, что можем быть только друзьями. В смысле, ты меня уже поцеловал.

— Я был идиотом, — вздыхает Дамиан.

— Да, но самую чу-у-уточку.

— Я люблю тебя, Виола.

— Ха-ха. Дамиан, хватит. Кстати, император Ульрик дал мне пропуск в свои пещеры, так что к Ромиону мы можем пойти под землей.

— Ромион действительно будет лучшим мужем для тебя…

— Ты меня вообще слушаешь?

— Да, Виола. Когда вы поженитесь, ты позволишь мне остаться рядом с тобой? Это разрушит твою репутацию, но я, кажется, просто не смогу без тебя жить.

Я нахожу его руку и крепко сжимаю.

— Конечно, позволю. Мы же друзья.

И почему он решил, что я хочу замуж? Да, Ромиона нужно спасти — но замуж?! Благодарю покорно, я еще слишком молода. Мне же только шестнадцать! К тому же что скажет папа, когда я вернусь? «Папа, здравствуй, это Ромион, и он мой муж» О-о-о, даже представлять не хочу.

— Дамиан? А что ты думаешь о… м-м-м… Темном Властелине?

— А что я о нем должен думать?

— Ну… Ты бы хотел им стать?

— Завоевать мир, ставить на колени всех, кто косо посмотрит, превратить свет в тень и всех вокруг в рабов? Даже не зна-а-ю. О звезды! Ты серьезно. А ты сама бы хотела?

— Я?

— Ну да. Представь: все, кто называл тебя лягушкой, абсолютно все — у твоих ног. Хорошая перспектива?

— Нет, конечно! Зачем у ног…

— Если можно сразу на кол, — подхватывает Дамиан и смеется. Потом поворачивается ко мне, ловит взгляд. — Звезды, Виола, я же тебя дразню. Что, у меня и это плохо получается? Послушай… расскажи, о чем вы говорили с Ромионом? Может, так я пойму, чем он тебя очаровал?

Нехотя я рассказываю сначала про озеро с лебедями, потом про балет. Потом про мой мир. Про папу. Про себя… С Дамианом сложно общаться вот так, ни о чем. Он же просто лежит и внимательно смотрит на меня и даже, кажется, забывает вставлять «угу» или вставляет невпопад. Но я говорю и говорю… А потом солнце перекатывается за горизонт, я сверкаю золотом… И Дамиан с болезненной тоской отворачивается.

— Если бы ты захотела… я бы стал для тебя Темным Властелином. Я бы положил мир к твоим ногам. Я бы…

— Звезду с неба?

— А ты хочешь? — изумляется Дамиан.

— Конечно нет! Зачем мне звезда? Да и мир тоже. Дамиан, нам еще не пора? Вот… кольцо, которое Ульрик дал. Им вроде бы надо земли коснуться.

— А чего бы ты хотела? Если не мир и не звезда?..

Но я уже касаюсь земли — и знакомо лечу в земляную нору, которая вдруг сменяется звездным небом, а оно — стеклом, точнее, в стекло превращаются звезды. Красивые блещущие острые осколки, которые рискуют меня порезать, если коснусь хоть пальцем… А потом впереди вырастает зеркало, и в нем отражаются сотни, нет, тысячи других зеркал, а я становлюсь маленькой-маленькой, буквально точкой или пятнышком…

«Ты заблудишься в лабиринте моих зеркал, — поет чей-то голос. Наверное, королевы. — Заблудишься, и исчезнешь…»

Но тут в отражении возникает нечто огромное, безумно страшное — черная пульсирующая клякса, которая тянется ко мне… А когда касается, я вижу перед собой Габриэля.

— Привет, — говорю я ему. — Кажется, мы с Дамианом заблудились. Кстати, куда он делся?

В глаза Габриэлю смотреть опасно — в них пульсирует тьма. Я отворачиваюсь и вздрагиваю, когда он говорит: его голос бьет по ушам так, что и оглохнуть недолго.

— Я отнесу тебя в башню, Виола. И твоего рыцаря тоже. Не могла бы ты попросить его в следующий раз думать, прежде чем открывать портал? Королева Изабелла охотится на вас.

— А это не он, это я… Ну, то есть портал поставила. Я колечком в землю ткнула — император гоблинов же так говорил. Я не знала…

Габриэль смеется и в буквальном смысле разводит рукой тьму.

— Смотри. Ваша башня. Королева окружила ее тернием, чтобы какая-нибудь влюбленная дурочка не освободила принца. Знаешь почему?

— Не-а. Ромион говорил, что в настоящую любовь не верит, а он бы знал, если бы его кто-то действительно любил, разве нет? Так что пусть его хоть все королевство перецелует, это не должно помочь… Наверное.

Габриэль с усмешкой качает головой, и глаза у него уже нормальные, как, кстати, и голос.

— Если принц проснется от поцелуя настоящей любви, королева лишится короны. По древним сиернским законам нашедший истинную любовь наследник престола должен стать королем. А если он станет королем, сама земля поможет ему избавиться от зла.

— М-м-м, как интересно, — хмыкаю я. Не признаваться же, что считаю древние сиернские законы бредовыми и не понимаю, что значит «сама земля поможет»? — А Ромион про это знает?

— Конечно, — усмехается Габриэль. — Про это все знают.

— М-да, забавно тогда получится, когда он проснется от зелья… Еще не король, да? Он сможет тогда солгать, что это я его поцеловала? Я не буду против, правда. Пусть только живет долго и счастливо.

Габриэль снижается и ставит меня на каменные плиты дорожки перед входом.

— Виола, принца не разбудит ничто, кроме поцелуя. Ты же сама это сказала, когда накладывали проклятье. Благословение феи, как и проклятье ведьмы, нельзя изменить.

— Габриэль, извини, это как-то очень сложно. А где Дамиан?

Демон снова усмехается и тает в воздухе. Вместо него возникает Дамиан с мечом наголо. Видит меня, хватает за руку, быстро задвигает себе за спину — я чуть о стену не стукаюсь — и дико озирается. Потом опускает меч, но в ножны не убирает.

— Твой демон?..

— Снова нас спас, — киваю я. — Сказал, чтобы я порталы ставила аккуратнее.

— Еще было бы неплохо, чтобы ты научилась хотя бы иногда вести себя осмотрительнее, — судя по тону, Дамиану есть что сказать, и это он еще сдерживается. — Виола, у тебя есть я, и я маг. Почему ты просто не подождешь, когда я отправлю тебя туда, куда нужно?

Звучит, а? «Отправлю тебя туда, куда нужно».

— Что? Хочешь, чтобы вела себя как дама в беде? Ах, спасите, великолепный Дамиан, на меня вон то чудовище косо посмотрело! Откуда я знала, что кольцо так отреагирует? Я сделала все, как Ульрик сказал…

— А я бы еще щит поставил, потому что королева нас ищет! Виола, как можно быть такой легкомысленной?

— Я фея-полукровка, это у меня в крови. И вообще, не нравится — свободен.

— Чт-то?

— Будешь на меня кричать — обижусь, — корректирую я. В чем дело? Он прав, я ничего не смыслю в магии, и из-за меня нас чуть не поймала королева. Старилась бы сейчас перед зеркалом, если бы не Габриэль. Веду себя как блондинка-истеричка. «Ах не нравится — убирайся!» Брр! Ладно, это от нервов. — Извини, Дамиан. Просто давай мы не будем ссориться хотя бы здесь. И да, я не против, если ты сейчас пойдешь первым. Этот темный проход меня пугает.

— Там никого нет. — Дамиан, однако, действительно идет вперед. И он же щелчком пальцев создает свет.

А потом еще предлагает меня понести, когда на пролете этак десятом я выдыхаюсь. Королева… Она бы Ромиона еще в небоскреб положила…

Нести я, конечно, себя не даю (ага, а потом мой верный рыцарь свалится вместе со мной же на пятнадцатом пролете?), но идем мы медленнее. И да, я вспоминаю все те моменты, когда папа предлагал мне заняться спортом, а я гордо отказывалась: «Лягушке ничто не поможет!»

Сейчас лягушке очень бы помогло, будь она в хорошей форме, но что уж теперь делать! Зато я почти не замечаю раскиданные по лестнице цветы (в основном, белые розы), стоящие у стен музыкальные инструменты (в основном, скрипки) и мигающий плакат на стене: «Ромион, ты лучший!»

Принца любят сиернские девушки… Почему же тогда он до сих пор спит заколдованным сном?!

В башне одна-единственная комнатка — на самом верху. С одним-единственным окном, куда заглядывает одна-единственная луна (но это, конечно же, очевидно). Ромион лежит в чем-то, здорово напоминающем гроб, и мертвым совсем не выглядит. Просто крепко спящим. Бледный, мирный, спокойный — я смачиваю его губы водой из склянки и жду.

Ничего не происходит.

Дамиан садится на широкий подоконник, попутно спихнув оттуда венок роз и погасшую свечку, а еще, кажется, подписанную королевой открытку: «С днем рождения, сынок!»

— Она не работает! — в отчаянии шепчу я и выливаю Ромиону в губы оставшуюся воду.

Снова ничего не происходит.

— Не работает! Почему?!

— Только поцелуй может разбудить принца, — пожимает плечами Дамиан.

— Но моя крестная…

— Целуй его, Виола.

— Что? — Я выпрямляюсь. — Я? Я его не люблю!

— Угу. А я большая говорящая лягушка, — грустно усмехается Дамиан. — Целуй.

Я смотрю на спящего Ромиона и понимаю, что Вилла меня почему-то обманула. Что чуда не будет. Ромион будет спать вечно. Вот здесь, среди роз, глупых открыток и плакатов. В гробу.

Но так же не должно быть!

— Виола, — вздыхает Дамиан. — Целуй, или мы спускаемся, я вызываю духов, ты — своего демона, и мы идем к императору гоблинов помогать в войне за твою сестру.

— Что? Все-таки решил стать королем? — Это у меня получается неожиданно зло, но Дамиан только отворачивается.

— Нет. Виола, не тяни.

Я смотрю на Ромиона и не замечаю, как по лицу начинают течь слезы. Когда все успело настолько усложниться?

…И неужели я больше не увижу, как он улыбается? Мне… Мне одной он улыбался по-настоящему. А я стою тут как… как…

— Виола, ты действительно лгунья, — вздыхает Дамиан. — Ты лжешь даже самой себе.

У меня дрожат руки и подгибаются коленки, когда я, опираясь о стенки гроба, наклоняюсь к спящему Ромиону и аккуратно, нерешительно касаюсь его губ. Это первый раз, когда я сама кого-то целую, и это… странно…

Но совершенно нормальным кажется, что губы Ромиона открываются мне в ответ, и робкий поцелуй превращается в… м-м-м… совсем не робкий. Даже очень не робкий. (А Ромион-то определенно целуется не в первый раз…)

Я понимаю это, а еще — что он целует меня сам. И, удивленно отстранившись, встречаюсь с принцем взглядом.

И скрипки по всей башне начинают играть что-то волшебное, сладкое, пронзительное. И очень изумленное.

Ромион улыбается мне — да, от этого мое сердце стучит быстрее, а дыхание спирает — и протягивает руки к моим волосам. Я вздрагиваю.

— Я думал, это невозможно. — Глаза принца странно блестят, неужели от слез? — Виола…

— Теперь ты просто обязан на ней жениться, — вставляет Дамиан, обращаясь, кажется, к своим коленям. — С пробуждением, братец.

Ромион не обращает на него внимания. Он гладит мои волосы, смотрит благодарно и шепчет:

— Спасибо…

Дамиан на подоконнике, фыркнув, отворачивается.