Глава 11

— Проект договора? — сбшник Зарядьева вдруг стал удивительно вежлив.

Даже ласков.

И от этой ласки у Никитича между лопатками неприятно похолодело.

Потому что так не разговаривают люди, которые поверили. Так разговаривают люди, которые только что увидели нитку и теперь собираются медленно, с удовольствием, тянуть за нее.

Соколовский по-деревенски хлопнул глазами, съежился, подобрался, краем сознания отметил ближайший поворот коридора, расположение камеры под потолком и мысленно напомнил себе, что этаж тут пятьдесят второй.

Не выпрыгнешь.

Если только с парашютом.

— Ну да, — все с той же деревенской легкостью на грани бестолковости кивнул он. — Проект.

— Это тоже ваш шеф попросил? — сбшник Зарядьева улыбнулся так, словно перед ним стоял человек, которому нельзя доверить даже пластиковую ложку.

— Та не! — скривился Никитич. — Ну просто… Ну надо же! Сказали зайти.

— К Валерии Павловне? — мягко уточнил шкафчик в пиджаке.

— Да! Точно! К ней! — обрадованно кивнул Соколовский.

Обрадованно — потому что как раз в этот момент наконец просчитал путь к пожарной лестнице.

Два поворота назад, мимо матовой перегородки, потом направо. Если дверь не на магнитном замке. Если там нет еще одного такого же шкафа. Если вообще удастся уйти.

— Интересно, — почти нежно произнес сбшник. — Валерия Павловна уже вторую неделю на больничном.

Никитич моргнул.

Раз.

Другой.

И очень натурально закашлялся.

Вторую неделю.

На больничном.

А заявление о пропаже Зарядьева, если верить той версии, которую так старательно подсовывали полиции, подала именно она.

Вот тебе и “помощница”.

Вот тебе и “обеспокоилась”.

Вот тебе и аккуратная ниточка к Чибису.

— Так как же вам сказали у нее договор забрать? — все тем же голосом воспитателя ясельной группы поинтересовался сбшник.

— Не, может, не у нее, — Никитич махнул рукой, краснея уже почти без притворства. — Мне что сказали? “Езжай, Андрей Никитич”… У нас, знаете, любят свою работу на других переложить. Бумажки, дескать, забери…

— Юротдел? — подсказал сбшник. — Может, вам нужен юротдел?

— Да никто мне уже не нужен! — раздраженно отмахнулся Никитич.

Скривился, чуть не сплюнул на сияющий офисный пол, но вовремя вспомнил, что не в Верхних Долах.

— Пусть сами разбираются! Мое дело было встречу подготовить, никакой встречи не будет! Все! Дальше пусть сами.

Он натянуто хохотнул.

Получилось плохо.

Но именно плохо и было надо.

Пусть видит не провалившегося сыщика, а взбешенного исполнителя, которого свои же выставили идиотом.

— К лифтам туда, да? — кивнул Никитич на выход.

— Туда, — не спуская с него взгляда, подтвердил сбшник.

— Ну, — Соколовский отсалютовал папкой. — Бывайте.

И шагнул широким шагом, очень надеясь, что его не станут сопровождать и он сумеет случайно заблудиться.

Не вышло.

Не успел он свернуть за первый угол, как один из охранников вырос буквально из стены. Молодой, плечистый, с пустым служебным лицом.

— Я провожу.

— Благодарствую, — буркнул Никитич. — А то я у вас тут еще заблужусь.

Охранник не улыбнулся.

И правильно сделал.

Смешного тут становилось все меньше.

Никитич шел покорно, чуть сутулясь, с видом человека, который обиделся на весь деловой мир разом. Но глаза работали.

У стойки внутреннего ресепшена, рядом с кофемашиной и вазой с идеальными белыми цветами, стояла фотокарточка.

Черно-белая.

В серебристой рамке.

С тонкой траурной ленточкой в углу.

Зарядьев смотрел с нее уверенно, чуть прищурившись, будто и после собственной предполагаемой смерти продолжал оценивать людей на полезность.

Красивая была фотокарточка.

Парадная.

Качественная печать. Не офисный принтер, не срочная распечатка в ближайшем салоне. Нормальная фотобумага, глубокий черный, чистый белый.

Не за пять минут сделали.

И рамку не из ближайшего канцелярского шкафа вытащили.

Никитич крякнул от досады, опустил взгляд и покорно потопал к лифту.

Очень хотелось остановиться.

Очень хотелось спросить: “А когда, ребята, вы успели покойничка оформить, если покойником его еще никто не признал?”

Но хороший вопрос, заданный не вовремя, — это не вопрос.

Это признание.

Поэтому Соколовский молчал.

.

Марийка стояла на улице, аккурат посреди тротуара, и недоуменно смотрела на рецепт.

Они смеются, что ли?

Это вот ей надо покупать?

Да щас!

Да у нее этого добра дома полчердака. Мелиссу вот давеча как раз перебирала. Пустырник сушился в пучках. Валериана стояла в темной бутылочке, подписанная Дарьей Сергеевной строгим каллиграфическим почерком: “Для самодеятельности!”

Ну конечно.

Очень смешно.

— Так, это нам не нужно, — сунула Марийка бумажку в карман, смяв ее до состояния использованной салфетки. — Это мамка сама себе заварит. Может быть.

Фыркнула.

Обвела улицу раздраженным взглядом.

Машины торопились, люди торопились, а воздух пах не землей, рекой и дымком, а бензином, кофе навынос и чужими духами.

Марийка опустила лицо к Женечке.

— А я не знаю, что теперь, — пожала она плечами, совершенно не отдавая себе отчета, что вообще-то отвечает дочери на вопрос, который вслух не звучал. — Папке звонить нельзя. Он сам позвонит.

Женечка молча посмотрела на нее.

Серьезно.

Внимательно.

Совсем как Никитич, когда делал вид, что просто слушает, а сам уже раскладывал человека на мотив, возможность и алиби.

Марийка тяжело вздохнула, оглянулась.

— Пошли, что ли, посидим где?

И тут ее тон сменился на заговорщицкий.

— О! Я тут знаю такое место!

Она аж потерла ладони от восторга.

— Там такое пирожное “картошка”! Доча! Ты ела картошку?

Женечка медленно подняла на мать глаза.

— Да не ту! — Марийка рассмеялась, снова отвечая дочери. — Шоколадную! Ну! Пошли, покажу.

Москву Марийка хоть и знала, но не любила.

Шумная, людная, суетная. Огромные расстояния, переполненный транспорт, пробки, лица, в которых всего много, кроме покоя.

Не-ет.

Ей в своих Верхних Долах было куда милее.

Как ее Никитич ни звал в московскую квартиру, Марийка наотрез отказывалась. Так и стояла берлога майора закрытой на все замки. Изредка, когда случался аврал на работе, он там ночевал. Но после истории с Митяем это происходило от силы раз в квартал.

Марийка, припомнив Пасху того года, невольно хохотнула.

Еще бы не смеяться.

Танька тогда, проказница, так обиделась на Митькины загулы, что измазала ему хозяйство зеленкой и заявила: мол, пойдешь налево — почернеет и отсохнет. А Митька, конечно, пошел. И, конечно, потом примчался к Марийке с лицом человека, которому уже при жизни начали отпевание.

И вот как раз в тот момент, когда Марийка проводила осмотр бедствия, домой вернулся Никитич.

Ох, какой у него был взгляд…

Марийка улыбнулась своим воспоминаниям и не сразу заметила, что Женечка замедлила шаг.

А потом и вовсе остановилась.

— Ты чего, дочь?

Марийка проследила за взглядом девочки.

У соседнего здания рабочие красили стену. На тротуаре стояли банки с краской, валялись тряпки, шуршала защитная пленка. Один мужчина в спецовке, забравшись на деревянные подмости, водил валиком по свежей штукатурке.

— Красят стену, видишь? — привычно объяснила Марийка тем размеренным тоном, которым рассказывала детям обо всем на свете. — Поставили штуки. Они называются кОзлы. Так-то козлЫ, конечно, потому что палки скрещивали, вроде как рога получалось. Но чтобы похоже не было, зовут кОзлы. Их используют вместо…

Она замолчала.

Слово уперлось в горло и там застряло.

Вместо лестницы.

Женечка смотрела не на рабочего.

Не на стену.

Не на козлы.

У стены, чуть в стороне, стояла длинная алюминиевая лестница. Обычная. Тонкая. Как у…

Марийка почувствовала, как по спине ползет холодок.

Митяй.

День Рыбака.

Он все донимал Никитича своей лестницей. Что такая у него длинная и тонкая. Сам делал! И пропала! А потом появилась!

Тогда это казалось обычной Митькиной дурью.

А теперь…

Марийка резко вдохнула.

Спальня того мерзкого москвича у Чибисов была на втором этаже.

И если надо было незаметно выйти, то легче всего это было сделать…

Правильно.

По лестнице.