Глава 12

Этот день, когда я добровольно-принудительно рассталась с надеждой и единственной возможностью завести ребенка, намертво впечатался в мою память, местами до мельчайших подробностей. Я оттягивала этот момент, сколько хватало сил и времени, но все-таки настал крайний срок, после которого уже не могло быть возврата, и я решилась. Я не слушала сердце, не давала ему право голоса. Я руководствовалась лишь голосом разума, иначе поступила бы по-другому. События того дня до сих пор стоят у меня перед глазами. Я могу их прокручивать в голове, как кинопленку. Жаль только, что нет возможности отмотать назад и все изменить. А может, и не жаль. Сколько потом ни обдумывала я эту историю, о сделанном выборе не жалела. Жалела лишь о череде событий, благодаря которым этот выбор вообще передо мной встал. Вот где хотелось перемотать, переписать ход жизни, вовремя одуматься. Мне кажется, я переоценила тогда свои силы, здравомыслие и способность к сопротивлению, была слишком самоуверенна и убеждена в том, что легко распознаю фальшь, смогу остановиться в нужный момент. Не ожидала, что запутаюсь в чувствах, поддамся эмоциям. Я считала, что моей закалки хватит, и просчиталась. А еще очень трудно принять сразу, что ты долгие месяцы шел по ложному пути, чтобы тут же с него свернуть. Как поверить в то, что все напрасно? Ожидания, труды, надежды. Когда ты уже набросал в воображении свое примерное будущее и спокойно к нему движешься, перешагивая через препятствия, и вдруг понимаешь, что нужно сказать себе "стоп". Будущего-то нет. А зашел уже так далеко, и обратный путь долог и печален, и возвращаться не хочется. Ты просто не готов вернуться на исходную позицию, признав, что все было зря. И ты продолжаешь ломиться вперед, ближе и ближе подбираясь к краю пропасти, в надежде, что где-то там есть мостик, ведущий к островку счастья. Но мостика нет, как и счастья. Это миф. Просто для кого-то – на том конце Земли – это было всего лишь игрой, развлечением, он-то никуда не сдвигался с места, ему не пришлось преодолевать препоны, а еще – в нем не зарождалась жизнь, которую потом безжалостно потребовалось выкорчевать. * * * Борька привозит меня в медицинский центр, где все и должно случиться. Он чрезмерно предупредительный и вежливый. Он буквально лучится добротой и обходительностью, суетится вокруг меня и заботливо находит свободный стул, где мне предстоит долго ждать: очередь из женщин на бесплатное прерывание беременности огромная. Я понимаю причины его идеального поведения: ему удалось уговорить меня на аборт, и он делает все, лишь бы я не передумала в последний момент. А для меня это хоть какая-то передышка, пауза дружелюбия среди вечных оскорблений и обид, и глупая, бессмысленная надежда, что теперь все так и останется, хотя я приняла не одно решение, а сразу два: когда это закончится, я с ним разойдусь. Найду силы и обрублю концы. И здесь я почему-то уверена в себе, несмотря на несколько месяцев слабохарактерности и бесхребетности, так мне не свойственных. Это точка кипения. Но Боре об этом знать не нужно, потому что мне необходимо еще где-то переждать некоторое время. Он сидит со мной в абортарии совсем недолго, а затем, сославшись на свои бесконечные занятия и подготовки, оставляет меня одну маяться несколько утомительных, тоскливых часов в ожидании конца. Я не волнуюсь, потому что это не операция, а всего лишь таблетка, но мне так хочется поскорее все закончить. А время еле ползет, ползет, почти не сдвигаясь. Я даже не взяла с собой книгу, чтобы хоть как-то отвлечься. Смартфонов с большим экраном и доступом в интернет еще не изобрели. А если и изобрели, то они пока далеко не всем по карману. Периодически я изучаю подруг по несчастью, стараясь, чтобы это выглядело незаметно. Женщины всех возрастов, всех национальностей. Думаю, в основном, это беженки или незаконные иммигрантки. Интересно, есть ли среди них хоть одна туристка, как я? Приехавшая якобы на отдых, но с целью выйти замуж, при этом обойдясь без оформления визы невесты. И даже без приглашения. Ведь было бы проще, если бы я получила от Борьки вызов, но там опять существовали какие-то проблемы, поэтому свою поездку я организовывала сама. Надо отдать должное: визу и билеты он мне оплатил, наверное, ожидая, что потом уж использует меня по полной. Долгосрочные инвестиции, так сказать. А я как-то сразу дала себе установку, что на эту поездку не потрачу ни копейки, ни цента, и хотя на моей банковской карточке имелись небольшие сбережения, Борьке я сказала, что вообще на мели. Знай он, что я взяла с собой две тысячи долларов, их бы уже не было. Наконец подходит моя очередь, и я отправляюсь к врачу. Меня обследуют, делают внутреннее УЗИ, чтобы убедиться, что мне не противопоказан этот вынужденный выкидыш. Все в порядке. Слишком в порядке, чтобы избавляться от ребенка, но я уже приняла решение. Сейчас я все свои желания и веления сердца загнала куда-то в самый дальний уголок души, задвинула как можно глубже, чтобы не просачивались. С каменным спокойствием я сажусь напротив женщины-гинеколога, которая должна провести со мной последнюю беседу. К тому времени я уже немножко способна объясниться по-английски, потому что начала посещать бесплатные языковые курсы при каком-то еврейском культурном центре для иммигрантов. Там есть и румыны, и русские, и узбеки, и выходцы из многих других стран. Мне запомнился мальчишка-китаец, потому что английский из его уст звучит так же непонятно, как родной китайский. На занятиях я подружилась с молоденькой девочкой из Никарагуа. Мы общаемся на ломаном английском, но кое-как друг друга понимаем и даже ходим вместе на обеды. А еще она поделилась рецептом настоящего гуакамоле – одного из любимых блюд их семьи. И вот на беседе с врачом, хоть это, скорее всего, выглядит более чем странно, я объявляю, что мне нужна языковая практика, и пытаюсь вначале обсуждать процесс по-английски. Показная несерьезность моего отношения к предстоящему событию позволяет мне отстраниться, абстрагироваться, поверить в непричастность. Кажется, будто я пришла именно ради тренировки в английском, как заходила до этого в магазины и пыталась выяснить что-то о товаре, который мне даже не был нужен. Поначалу врач идет мне навстречу. – Хотите посмотреть УЗИ? – вежливо и с расстановкой, чтобы было понятнее, спрашивает она по-английски, и я с улыбкой киваю. – Ок, спасибо. Она поворачивает ко мне монитор со снимком плода – семинедельного эмбриона, который я, конечно, не могу разглядеть, он пока слишком маленький. – У вас еще есть возможность передумать, – доверительно сообщает врач, но я, улыбаясь с невозмутимым спокойствием, качаю головой. – Все нормально, я решила. В тот момент я и сама полностью уверена в своем безразличии к тому, что это крошечное, пока невидимое на экране существо скоро исчезнет из моей жизни, так и не появившись в ней. Я даже почти физически ощущаю, как равнодушие сочится из глаз, и наклеенная благожелательная улыбка будто приросла к лицу. И где-то кажется, что я марионетка, которой управляет кто-то другой: возможно, мое второе я, покорно стоящее на коленях и беспрекословно выполняющее команды еще более опытного кукловода. Врач начинает что-то объяснять, и тут мои познания в английском заканчиваются. Женщина прерывает беседу, чтобы дозвониться до службы телефонных переводчиков. Удобная, надо сказать, штука! Специалист по очереди выслушивает наши реплики по громкой связи и синхронно переводит, словно находится рядом. В итоге я получаю подробные разъяснения, что и в каком порядке нужно принимать, что при этом произойдет с организмом и какие могут быть ощущения. Врач опять, уже в который раз, интересуется, добровольно ли я иду на этот шаг, не принуждают ли меня, и я снова привычно подтверждаю, что это только мое решение. Да, я загнала веления сердца очень глубоко, но они еще живы. И где-то там внутри меня желание родить борется с желанием избавиться от этой связи с Борькой. Но кроме всего прочего я боюсь, что возненавижу этого ребенка. Вряд ли бы так случилось, материнский инстинкт перекрыл бы негативные эмоции, но я не хочу, чтобы он был напоминанием обо всем, что я тут пережила. Я не могу представить, как вернусь домой в положении. И уже понимаю, что тут остаться я не смогу. Не потому, что это невозможно. Нет, все очень просто решить. Но здесь не мое место. Мне тут нравится, но я должна вернуться. И дело еще вот какое. Я действительно хочу ребенка, но я не хочу его от Борьки. С его наследственными паркинсоном и альцгеймером, с приобретенным алкоголизмом и еще бог знает чем, ведь мне далеко не все рассказали. Может, с врожденной психопатией. Я не хочу, чтобы это передавалось моему дитя. Не хочу заведомо обрекать его на эти патологии. И не хочу, глядя на него подросшего, узнавать в чертах лица человека, который меня так безжалостно поломал. Я подтверждаю, что решение осознанное, и тогда врач дает мне принять медикаменты. Эту процедуру я делаю непосредственно при ней. Однако это только первая порция. Ее задача – умертвить плод внутри меня. Но это еще не все. Следующим утром я должна буду принять вторую дозу, предназначенную для того, чтобы матка сократилась и отторгла погибший эмбрион. Завтра произойдет выкидыш. Я послушно глотаю и запиваю водой. Все. Дело сделано, обратного хода нет. Мы прощаемся, и меня записывают на контрольное обследование. Через две недели мне необходимо прийти, чтобы сделать повторное УЗИ и убедиться, что все прошло без осложнений. Это крайняя точка, после которой я соберу вещи и съеду от Бобы. Не исключаю, что сразу вернусь в Москву. Возможно, просто сниму квартиру или комнату и немного тут поживу, присмотрюсь. Сейчас середина июля, а у меня виза до октября. Но я точно знаю, что с Борькой я жить больше не буду, мне нужно только пересидеть этот срок до приема у гинеколога. Вдруг что-то пойдет не так. До дома я добираюсь сама: каким-то образом у меня восстанавливается способность к самостоятельному передвижению по пока еще плохо знакомому городу. Видимо, что-то сдвинулось с мертвой точки. Я понемножку становлюсь собой. А то ведь я верила, что и шагу без проводника ступить не смогу. Вечером меня ждет сюрприз: Боба предлагает выпить. Видимо, вне себя от радости, как удачно ему удалось все провернуть, он хочет отметить успех. Ну а мне вроде тоже это нужно, хотя бы для того, чтобы забыться. К тому же Борька сейчас до сих пор очень ласковый и добрый, и я пользуюсь моментом и соглашаюсь. Собачке снова дают проглотить лакомый кусочек. Боба опять ловко кружит мне голову своей обходительностью, и я почти забываю дурные мысли и падаю в чувства, а он, подогревшись алкоголем, вдруг убежденно произносит: – Ты пойми, мы правда сейчас были не готовы, я бы не потянул. Ты же видела, как трудно тут сдать экзамен. У меня просто и денег нет. Вот если бы ты работала, но ты же не хочешь… Но мы обязательно это повторим! Я хочу от тебя ребенка! У нас будет ребенок, просто позже! Он говорит это мне после того, как только что был сделан первый этап медикаментозного аборта. Он говорит мне, что хочет детей. И чудовищный цинизм этих слов я не в силах оценить в тот момент: я уже сильно поломанная и не умею легко включаться и видеть правду. До моего понимания мерзость этой фразы дойдет только назавтра и навсегда останется в памяти, а сейчас мне снова хорошо. Мы оказываемся в постели, и я цепляюсь за редкую возможность, ведь в последнее время он лишил меня доступа к своему телу, ссылаясь на то, что он сразу начинает думать о моей беременности и мысли его охлаждают. На самом деле он использует один из приемов все того же газлайтинга. Долго морить голодом и наконец накормить до отвала. Эта манипуляция направлена на воспитание суррогатной благодарности к мучителю. И уже не важно, что он же и заставлял тебя голодать. Главное, что еду ты потом получаешь из его рук. Так происходит прикормка, все крепче запутывая жертву в невидимых сетях. И вот, совсем уже разомлев от алкоголя и ласк, на вершине фальшивого порыва великодушия, а может быть, заранее продуманно, чтобы сильнее заморочить и потом больнее ранить, Боба вдруг горячо шепчет, взяв меня за руки и проникновенно глядя в глаза: – Ладно. Так тому и быть. Не принимай завтра эту таблетку! Не надо! Мы справимся, я решил. Как-нибудь вытянем. И это предложение таит в себе еще больше издевки и ужасающего цинизма, потому что Боря, как человек с медицинским образованием, прекрасно понимает, что процесс запущен и что не принять таблетку просто опасно для здоровья, ведь плод уже убит. Завтрашняя доза нужна лишь для того, чтобы организм исторг из себя мертвую плоть. И Боре, конечно, это известно. Но он уже вошел в роль. Его внезапный порыв – всего лишь громкие и очень страшные слова. А я, глупая, растроганная и обманутая надеждой, вытираю слезы умиления и простодушно отвечаю: – Уже поздно, там все умерло. Нельзя не принять, это ничего не исправит. На лице его появляется трагичное выражение. – Ну ничего, мы обязательно повторим, сейчас выждем срок – и специально этим займемся! – обещает он снова. Мы засыпаем в объятиях друг друга. * * * Утром настроение Бобы разительно отличается от той душевности, что пленяла меня накануне. Он холоден, равнодушен и даже раздражен, в своей привычной манере. Я тоже уже вернулась с небес на землю, с горечью догадываясь, что вчера все было спектаклем, постановкой. Накануне я заглотила наживку – вкуснейший, большой кусок мяса, а сегодня ледяная жестокая рука потянет за нить, причиняя еще больше боли и выворачивая меня изнутри. Дожидаюсь времени, когда мне нужно будет выпить вторую дозу медикаментов, и изучаю инструкцию. Она на английском, но Боба внезапно отказывается помочь с переводом. Он то ли ковыряется в компьютере, то ли пытается заниматься своей подготовкой к очередному экзамену. – Переведи через интернет, – сварливым, нравоучительным тоном говорит он. – Давно уже могла бы язык выучить, вот теперь сиди и делай сама. Да, конечно, аборт – это именно тот момент, когда меня стоит воспитывать. Но я не спорю и читаю инструкцию, неожиданно поражаясь, что практически все понимаю даже без словаря. На всякий случай я сверяюсь с переводчиком в интернете: все верно, план действий мне ясен. Вообще брошюра замечательная. Как раз для склеротиков и таких чайников, как я. В ней расписан подробно каждый шаг. Тут, в Штатах, вообще много подобных инструкций, мне они нравятся. Потому что когда дело касается таких важных одноразовых событий, как, к примеру, мой аборт, очень нежелательно хоть в чем-то ошибиться. Я в этих случаях предпочитаю не рассчитывать на себя, а следовать указаниям. Так же, кстати, как первое апробирование кулинарного рецепта. Запишу подробно, досконально, и сделаю в полном соответствии. Это потом уже будет все делаться на глаз, по памяти, по чутью. А пока я не знаю, что у меня должно получиться, – лучше придерживаться инструкций. Я на всякий случай просматриваю брошюру еще раз и запихиваю по две квадратные таблетки поочередно за каждую щеку. Теперь нужно подождать, когда истекут необходимые тридцать минут. Чтобы занять себя чем-то, бесцельно брожу по интернету в ноутбуке. Таблетки медленно растворяются, распространяя во рту неприятный горьковатый привкус. Периодически я снова пробегаю глазами инструкцию, полученную в медицинском центре, и снова удивляюсь, как мне удалось ее понять практически от начала до конца без словаря. Может, наметился какой-то прогресс? Правда, брошюра обещает, что боли и иные неприятные ощущения вроде тошноты, температуры или озноба должны прийти через два-четыре часа после приема лекарства. Меня же скручивает в момент, пока таблетки еще во рту: я даже не успела проглотить горькую слюну, то есть не прошло и получаса. Мне даже вначале кажется, что это самовнушение, но я тут же убеждаюсь в обратном, потому что никакое самовнушение не может заставить скрючиться от боли в дикой позе. Дальше все вспоминается какими-то урывками. Лежу на спине на диване, колени к животу, дрыгаю одной ногой, потому что мне так легче переносить боль. Принятое еще до начала процедуры сильное обезболивающее не действует (или оно недостаточно сильно). Хочется зареветь в голос. Прошу Борьку дать мне более мощное средство, как обещал. Он нехотя начинает рыться в своих таблеточных завалах. – Не могу найти, – повторяет раз десять, наверное, чтобы до меня это лучше дошло. – Нет сил. Поищи сама, если хочешь. Или чего-нибудь съешь и прими еще раз «Мотрин». Ставит мне чайник и уходит. Это у него нет сил. У него! Я лежу, согнувшись крючком, рада бы поискать, да встать не могу. Жду прилива хотя бы крошечных силенок, позволивших бы подняться и что-нибудь съесть. Наполнить желудок, чтобы можно было без вреда принять обезболивающее. Блуждаю глазами по дизайнерски-корявому потолку. Никак не могу налюбоваться (читай: никак не могу привыкнуть к уродливым сталактитам). Это недавно хозяин дома решил вдруг покрасить странным способом стены во всех квартирах. Наверное, начал с ремонта квартиры сумасшедшей, которая наконец съехала, и увлекся. В животе все больнее и больнее, я таращусь в потолок, и тот почему-то начинает едва-едва шевелиться, покачиваясь, словно он – поверхность водоема. Начинает отвратительно и резко свистеть чайник. Я заставляю себя чуть-чуть разогнуться и доползти до плиты. Завариваю чай, и меня вдруг начинает колотить в страшном ознобе. Прямо как в инструкции: все тридцать три удовольствия. На улице плюс тридцать, в квартире примерно столько же. Я вся в мурашках, стучу зубами, размешивая сахар. Потом торопливо натягиваю пуховый свитер, который давно висит на спинке стула и ждет моего вдохновения. Он достался нам весь в дырочках спереди, но какой-то хорошей фирмы и очень приятный на ощупь. Я пока ломаю голову, чем бы закрыть эти дырочки. Кожаными аппликациями, или вышивкой, или еще какими-либо вставками. Правда, свитер мужской, и на него пока фантазии не хватает. На данный момент его цель – просто спасти меня от озноба. Пока проделываю эти нехитрые манипуляции со свитером и чаем, осознаю, что резь внизу живота практически сошла на нет. Словно она резко превратилась в озноб, который все-таки проще перенести, чем сильную боль. В ближайшие часы должен приехать наш приятель, Маринкин муж, чтобы помочь Борьке поставить новый кондиционер вместо сломанного. Интересно, если он увидит меня в свитере в тридцатиградусную жару, станет ли он нам помогать с установкой охлаждающей системы? Через некоторое время я согреваюсь, в животе остается едва заметная тупая боль. Она почти не мешает, и самочувствие более-менее нормализуется. Только странно как-то. Подозрительно быстро. Может, это не конец? Подозрения оправдываются. Аккурат к приезду приятеля боль, окрепшая и усилившаяся, возвращается и теперь уже надолго. Игорь приходит, и я, кое-как собрав себя в кучку, некоторое время сижу за столом, наблюдая, как наш товарищ выставляет на него гостинцы для меня, заботливо собранные его женой. Борька круглыми глазами следит за тем, как поочередно появляется из сумки ананасовый пирог, упаковка гуакамоле, кукурузные чипсы, морковный сок, минералка, сушеное киви и ароматнейший чай, который я когда-то похвалила, гостя у Марины с Игорем. Эта забота трогает меня до глубины души, особенно в сравнении с отношением Борьки. Ведь я совсем недавно знакома с этими ребятами, и они, зная, какой нелегкий момент я переживаю, хотят облегчить его и сделать мне приятное. Борьке от Игоря в качестве гостинца достается лишь маленькая упаковка витаминов. Но я не успеваю ничего попробовать, потому что вновь вернувшиеся ужасные ощущения внизу живота перекрывают все остальные чувства и я на полусогнутых ногах уползаю в спальню, чтобы своим видом не пугать Игоря. * * * Меня держало очень долго, практически до вечера. Периодически я проваливалась в сон, где все-таки боль была менее ощутима. Игорь уехал, так и не сумев подключить новый кондиционер, потому что там оказалась какая-то другая система. Я дремала в спальне, мечтая о близкой смерти: своей, а еще лучше – Борькиной. И готовилась к тому, что с этим человеком мне нужно будет прожить как-то две недели, уже будучи полностью уверенной, что он – полная мразь, и благодаря бога, провидение или судьбу, позволившим выяснить это так скоро, пусть и столь жестоким способом. Зато отрезвление произошло довольно быстро, хотя от яда, просочившегося даже в сердце, избавляться мне предстояло еще долго.