Глава 13

Итак, я больше не беременна. Вчерашний кошмарный день, состоящий из адской боли и обиды, закончился, и сегодня уже ничего о нем не напоминает. Мое нерожденное дитя частично впиталось в прокладку, частично смыто в унитаз. А я считаю дни до повторного приема у гинеколога, после которого – уже уверена! – я уеду. Это необъяснимое чувство убежденности, я просто знаю, и все. Даже если Борька будет просить остаться, даже если он будет петь мне новые лживые обещания. А ведь он будет… Но того, что произошло, я ему не прощу. Не прощу, что так бездумно и наплевательски отнесся к безопасности моего здоровья, с таким равнодушием или даже брезгливостью – к новой жизни внутри меня, не прощу диких идей с подставой под машину и страшной боли, которая терзала мой организм весь день во время выкидыша. Внутри меня что-то изменилось. Я теперь спокойнее воспринимаю его нападки. Напротив, я им даже радуюсь, потому что это снова и снова убеждает меня в принятом решении и подталкивает к побегу. А то вдруг я опять смалодушничаю? Есть же хотя бы один процент, что он в очередной раз заморочит мне голову? Думаю, что уже нет, но он слишком хитер. Вдруг у него в загашнике есть еще не испробованные манипуляции? Вдруг еще не за все ниточки он подергал и на крайний случай у него имеются запасные, особенные рычажки давления? Но, к счастью, не зная, какая буря сейчас бушует в моей душе, какие мысли грохочут в голове, Борька расслабляется. – Мне надоело тебя кормить, – как-то заявляет он. – Может, ты все-таки наконец уже пойдешь работать? «Две недели, две недели», – твержу я мысленно, не соглашаясь с ним, но и не споря. – Ты тоже должна приносить пользу, я не могу нас двоих тянуть, мне нужно заниматься, а не думать о деньгах. Ты спокойно можешь устроиться бебиситтером. Поищи работу. Он бросает мне одну из газет на русском языке с бесплатными объявлениями. Среди них есть немало предложений работы, в том числе и для няни. Это одна из тех сфер, где можно устроиться нелегалам: не платить налоги, получать наличными, и никто не потребует документы о местном высшем образовании. Зато мой российский диплом учителя-воспитателя подойдет как нельзя лучше, просто как подтверждение, что я умею обращаться с детьми. В душе все переворачивается от очередной жестокой и циничной выходки Бори, кровь бросается в голову. Заставив отказаться от рождения собственного ребенка, он пытается отправить меня работать с чужими детьми. Когда еще не зажили раны на сердце, когда я еще до конца не свыклась с мыслью, что все. Мне страшно представить, как я буду нянчить чужое дитя, только-только избавившись от своего. Но чтобы его не злить и не заводить, я для виду просматриваю газету с объявлениями. Потом говорю ему, что никуда не дозвонилась. Я продолжаю вести себя как обычно, готовлю, убираю. И считаю дни. * * * В самом конце июля у нас «семейное торжество»: мы отмечаем Борькин день рождения. В гости приходят тетя Тина и Игорь с Маринкой. Мы выносим стол на балкон, чтобы поужинать под открытым небом, глядя на океан. Я уставляю стол угощениями. При гостях Боба, как всегда, мил и приветлив, даже со мной. Все, кроме его тети, в курсе моей несчастливой беременности, но ведут себя непринужденно. Вечер проходит даже приятно. Гости хвалят мою стряпню, тетя уверяет Бобу, как ему повезло со мной. А я уже не могу сдержать внутреннюю улыбку: я считаю дни. А осталось всего два. * * * В назначенный день я посещаю гинеколога. С организмом все в порядке, внутри чисто, выкидыш прошел без осложнений. Увы, с моей личной доски достижений можно стереть запись «Не сделала ни одного аборта». А я так ею гордилась. Не залетела в юности, по глупости, от какого-нибудь молодого парнишки-неумехи. Да что там! Я даже от бывшего мужа за шесть лет не залетела, так мы ответственно и щепетильно подходили к предохранению. А от старого пердуна, которому два дня назад стукнуло сорок девять, умудрилась. Однако все. Час икс пробил. Я покупаю газету с русскими объявлениями, а затем нахожу еще парочку таких же интернет-порталов. Один из них, кажется, «Русская реклама». Вначале я собираюсь провернуть все втихаря от Борьки, а потом машу на это дело рукой и объявляю, что съезжаю. Ох, что тут начинается! Борька суматошно бегает по квартире, трагически потрясая руками. – Да что за бред?! Я не понимаю, что случилось? – вопит он, причем звучит это очень искренне. – С чего вдруг? Что тебя не устраивает? Ты как сыр в масле катаешься! Я все для тебя делаю! – Я хочу жить отдельно, – собрав всю волю в кулак, спокойно отвечаю я. – Да ты знаешь, сколько сил я в тебя вложил? Я тут стараюсь, чтобы все было хорошо, а ты вот как, значит? – Ну, прости. Мне так будет лучше. Поживу отдельно, а как виза истечет, уеду. – Как лучше? Да что там лучше? Ты просто не представляешь, у нас тут нереально снять квартиру, ты даже комнату не найдешь! У нас никто тебе не сдаст на два месяца! – Борька останавливается напротив меня, тяжело дыша. – Ты забыла, где находишься! Ты даже не знаешь, как тут все устроено! Тут никто не сдает комнаты с мебелью. В лучшем случае ты найдешь пустое жилье, но я тебе гарантирую, никто тебе не сдаст на такой срок. – Ничего, я попробую, – лаконично отвечаю я, подмечая, как он взбеленился. Точнее, взволновался. Он не злится, он возмущен и, кажется, испуган. Как так? Жертва срывается с крючка? А ведь он уже привык, что у него дома живет бесплатная служанка, которую изредка можно трахать. Хотя лучше трахать кого-нибудь на стороне, а дома просто вкусно жрать и иногда орать без причины. Я пока о его похождениях не знаю, это уж потом мне открывается и этот Борькин секрет. В нем и кроется причина отказа от секса. Во время своих частых отлучек «на занятия» ему удается насыщать свои потребности и даже перенасыщать, так что на меня у него просто не остается ни сил, ни желания. Он потом обсудит это с Маринкой, а она уже услужливо доведет до моего сведения. Оказывается, секс со мной не приносит ему желаемого удовлетворения, я не дарю столько эмоций, сколько ему надо: не ору как сирена в постели, не издаю громкие непрерывные стоны, и, как бы я ни была увлечена им, никогда в глаза не восторгаюсь его красотой и неотразимостью, и поэтому ему со мной скучно трахаться. К тому же так приятно врать, что ты уезжаешь заниматься, а самому ехать к одной и своих баб, иногда вспоминая о том, как кто-то в твоей квартире проводит генеральную уборку или печет пироги. – У тебя ничего не выйдет, – уже более спокойно резюмирует Борька, поразмыслив. – Так что советую не заниматься ерундой. Лучше работу поищи. Боба не сетует, что я его бросаю, не грустит из-за моего желания расстаться. Я вижу, он переживает, но только вот по другому поводу. Он просто растерян и изумлен, что я вообще в принципе на этот шаг решилась. Борька, скорее, раздосадован. Он настолько не ожидал подобного действия, что не успевает скрыть это передо мной. Возможно, он сейчас мысленно просматривает цепочку событий, пытаясь понять, где что пошло не так и в чем он просчитался или промахнулся. В какой момент он выпустил из рук узду, когда потерял контроль. Когда собачке разонравилось жеваное, полупереваренное мясо. Я не вижу в его глазах печали, что от него уходит женщина, но я чувствую – отпускать меня он не хочет. Не собирается. Я ему еще зачем-то нужна. Он пока не до конца меня доломал. Может, хочет, чтобы я задержалась в Штатах чуть дольше, чем мне отвели на таможне, проставив отметку в паспорте. Тогда я автоматически стану нарушителем, нелегалом, и мною будет еще проще манипулировать. Ведь в этой ситуации я уже не смогу вернуться в США, если решусь вдруг пересечь границу, а Борька уверен на все сто, что мне тут нравится и я не хочу больше жить в России. В чем-то он прав. Мне и правда здесь нравится, однако я продолжаю любить Россию всей душой. Я любила ее все это время, не переставая, и каждый раз меня коробит, когда я слышу в адрес своей Родины критику и ругань со стороны иммигрантов. Вообще всегда удивляюсь этому моменту. Ну вроде бы ты уехал. Бросил свою Родину навсегда, с концами, возвращаться не собираешься. А тут так чудесно, ведь ты постоянно хвалишь свое новое пристанище. Тебя аж от гордости распирает, что удалось стать гражданином Соединенных Штатов ну или хотя бы попасть в очередь на получение гринкарты. Тебе больше не грозит возвращение в свою нелюбимую «немытую» Россию. Так что же ты ее постоянно полощешь? Зачем каждый день с завидным упорством читаешь новости о стране, в которой уже много лет не живешь, и радуешься каждому негативному событию? Почему тебя вообще это волнует? Почему никак не отпустишь ее? Ты бросил свою Родину, и она, увы, о тебе забыла. А вот ты не можешь забыть. И лезешь, и лезешь проверять, как она живет без тебя. Словно до сих пор пытаешься себя убедить, что поступил правильно, сбежав оттуда. Борька живет в Штатах уже почти двадцать лет и все равно продолжает заниматься поиском доказательств, как хорошо тут и как плохо там. Мне чужды и непонятны эти чувства. Когда я счастлива, у меня нет никакой потребности искать этому подтверждение. И если я переезжаю куда-то в новое место, где мне лучше, я не злорадствую в адрес тех, кто остался на прежнем. Все эти нюансы, все эти моменты сейчас выползают на свет. Из закоулков души, куда я так старательно их загоняла все это время, пока пыталась притереться к новой жизни, к этой безумной жизни с Борей. В самом начале я еще задавалась вопросом, а нужно ли вообще это? А я вообще смогу жить с этим человеком? Ради чего? Он же мне чужой. У нас кардинально разнятся мировоззрения. Я же всегда рядом с ним себя чувствую как в фантасмагорическом сне. Так зачем? Это трусость и малодушие, с них все началось, они меня и втянули в эту пучину страданий. Это сейчас я уже могу себе признаться, что, если бы я не боялась вернуться, не стеснялась смотреть в глаза знакомым и коллегам, может быть, всего бы этого не было. Но как же! Все окружающие были оповещены, что Соня иммигрирует в Америку, да еще и замуж за преуспевающего доктора, взрослого и солидного. Кто-то желчно завидовал, кто-то, наоборот, желал счастья, а кто-то просто с любопытством ждал вестей. И тут вдруг – бац! – и возвращается она через неделю. Вот смеху-то было бы в кулуарах! Нет, в лицо бы никто ничего не сказал, но я представляла, сколько злорадства, сколько сплетен шуршало бы за спиной. А уж если бы я вернулась чуть позже, уже будучи в положении… Эти глупые предрассудки и боязнь прослыть неудачницей сыграли со мной очень злую шутку. Я все равно вернулась, пусть и не с таким позором, хотя насчет позора это вообще спорный вопрос. Но все-таки возвращение через четыре-пять месяцев воспринимается проще. Ну, пожили, не притерлись, не прижились, разбежались. Предпочла приехать домой. А вот когда тебя выгнали через неделю… В общем, жила-была девочка. Сама виновата. Но все эти запоздалые мудрые мысли придут потом, а пока я приступаю к поиску нового жилья, несмотря на заверения Борьки в том, что моя затея обречена на провал. Первое место, которое мне предлагают, находится тоже в Бруклине, на «Кингс-Хайвей». Я приезжаю в метро на нужную станцию, прохожу через обшарпанный вестибюль на улицу, краем глаза успев заметить внизу жирную крысу, перебегающую пути. С облезлого потолка капает мутная вода, в переходе стоит неимоверная духота: хуже, чем на улице. Каждый раз, попадая в эту нью-йоркскую баню, я вспоминаю московское метро, где в жаркие дни можно даже немного охладиться. На тот момент мы проигрываем только в качестве подвижного состава: у нас пока еще в жару некомфортно, зато здесь внутри электропоездов буквально морозильная камера. Тем сильнее этот контраст между ледяными поездами и душными вестибюлями. Я выхожу на поверхность, нахожу нужный дом. Там мы встречаемся с арендодателем, и мне показывают квартиру. Это двушка. Если по-нашему. А здесь такие квартиры называются «one bedroom». Как и прогнозировал Борька, внутри совсем нет мебели. Тут чаще всего жильцы при переезде таскают свои шкафы, кровати и стулья за собой. Цена мне подходит, да и квартира сама по себе опрятная, но мне нечем ее обставить. Если задерживаться надолго, можно насобирать бесплатной мебели, которую выставляют возле домов. Возможно, я уже упоминала, что у Борьки квартира заполнена именно такими предметами интерьера. Одну из обувных тумбочек он припер уже при мне. Но мне нужно прожить не более двух месяцев. Я говорю, что подумаю, и мы расходимся. Я снова попадаю на мерзкую платформу «Кингс-Хайвей», походя думая о том, что «Кони Айленд» – ближайшая станция метро к нашему поселению – очень даже приличное место по сравнению с этим гадюшником с королевским названием. Дома Борька злорадствует, догадавшись, что сегодня с поисками не задалось. Мы живем как-то обычно. Он не пытается меня довести, не обижает, не нервирует. Затаился и ждет. А я не отчаиваюсь и продолжаю просматривать объявления, а также размещаю собственное. На следующий же день мне звонят с предложением. Борьку почему-то заводит этот звонок. Он чего-то пугается, снова начинает бегать по квартире, накручивая себя и пытаясь завести меня. – Вообще это очень опасно, что ты так одна ходишь. Давай я пойду с тобой! – неожиданно предлагает он. Но дело в том, что человек, который звонил, строго-настрого наказал, что возьмет только единственного жильца, девушку, с обязательным условием: не приводить гостей. Он еще задал мне несколько странных вопросов, что действительно могут насторожить. Я начинаю колебаться и нервничать, но все равно еду, с трудом отвязавшись от внезапного Борькиного желания помочь. – Ты не понимаешь! – снова психует он. – Тебя даже похитить могут! Они не просто так запретили брать с собой провожатого! Соня, это очень страшно! Подумай хорошенько! Я не смогу тебя спасти на расстоянии! Ишь, спасатель нашелся. Настораживает то, что предложенный вариант слишком шикарен. По словам звонящего мужчины, это трешка в пешей доступности от метро и от одного из Бруклинских пляжей. И двухмесячный срок, на который я хочу снять жилье, его вполне устраивает. Еще одно условие: деньги нужны вперед сразу за оба месяца. Мы встречаемся в людном месте, где не так страшно, потому что, подстегиваемая Борькой, я тоже уже начала себе надумывать черт-те-что. Это высокий пожилой еврей, тоже давно иммигрировавший в Штаты. Оказывается, странные меры предосторожности связаны с тем, что он, сдавая квартиру нелегально, очень боится огласки, так как нарушает закон. Он собирается выдать меня за племянницу, которая будет временно жить и поливать цветы. Поэтому, чтобы лишний раз не отсвечивать, я не должна приглашать гостей. Его рассказ и вид уже не вызывает сильных подозрений, мы поднимаемся к нему в квартиру, и я в первый момент теряю дар речи. Это действительно крутая, современная квартира, полностью обставленная удобной мебелью, с огромным балконом. Я представляю, как буду тут жить целых два месяца: в таких условиях, одна, свободная, хозяйка сама себе, и у меня захватывает дух от восторга. В квартире нас ждет его жена, и мы подробно обговариваем все условия еще раз. Они мне демонстрируют документы на квартиру, смотрят мои. Я, напуганная Борькой, очень подозрительна. После всех событий просто уже не верится, что подвернулась такая нереальная удача! Ну и подумаешь, что никого нельзя пригласить. Мне и некого. Мы обсуждаем, но сразу не можем договориться, потому что женщина боится нарушения закона еще больше, чем ее муж. Они мне не доверяют, но им очень нужно сдать квартиру и именно на короткий срок: на время отъезда. Не хочется терять дополнительную прибыль. Периодически я ощущаю приступы невыносимой тоски, потому что сейчас нахожусь на перепутье и меня буквально накрывает горем. Внезапно. Я даже перед новыми знакомыми в какой-то момент не могу сдержать слез. И, видимо, женщина понимает, что у меня сильная беда. Видит, что я брошенка, которой где-то нужно жить. И что я очень заинтересована в этой сделке. И мы наконец бьем по рукам, сговариваясь на оплате в тысячу долларов. По тем деньгам это где-то около тридцати с небольшим тысяч рублей. За огромную трешку! Правда, в первый день я могу отдать только часть денег, потому что банкомат не выдает полностью всю сумму. Поскрипев зубами из-за досады, что все-таки не все их условия я готова выполнить, супруги все же сдаются, и я получаю ключи. В каком-то трансе я возвращаюсь домой, покупая по пути огромный, буквально гигантский чемодан. На автобусной остановке немолодой чернокожий, с уважением глядя на эту махину, интересуется ценой. – Сорок долларов, – отвечаю я. – Четырнадцать? – таращится он: у меня отвратительное произношение. Я показываю на пальцах, что сорок, он с улыбкой кивает и уходит. Дома Борька в растерянности наблюдает за моими сборами, бросая короткие нелепые фразы: о все еще грозящей мне опасности похищения и отправки в рабство. Я упихиваю в объемный чемодан свои старые вещи и наворованные с Борькой в Wallmart шмотки. Верчу в руках свой подарок ему на Новый год: наволочку на декоративную подушку. Я вышила ее своими руками, на лицевой стороне яркий и очень красивый рисунок в оранжево-черных тонах, с греческими мотивами. Задняя сторона – черная, с удобной молнией посередине. Я вспоминаю, как в Израиле Борькин отец держал в трясущихся от паркинсона руках эту вышивку, и в его глазах стояли слезы: так он был растроган и рад, что у его сына появилась хорошая женщина. Когда я в апреле приехала к Бобе, то ожидала, что подушка в моей чудесной наволочке давно украшает его диван. Но она, небрежно сложенная, лежала среди его носков и трусов на одной из вещевых полок. Я оставляю ненужный подарок на прежнем месте, вызываю, «как взрослая и самостоятельная», сама себе такси и отчаливаю на новую квартиру. Борька и тут пытается помочь и подвезти меня, но я отказываюсь: не хочу, чтобы он даже знал дом, где я буду теперь обитать. Я начинаю новую жизнь! И в ней не должно быть Борьки.