Глава 14

Вечер переезда прошел как во сне. Не в том смысле, что смазался или не запомнился. А в добротном, сказочном сне. Вечер-мечта. Я, видимо, исключительно на чистом адреналине от собственной внезапной смелости и решительности заехала в свое новое временное жилье. Обошла еще раз квартиру, тщательно ее оглядывая и любуясь обстановкой. В спальне меня ожидала широкая кровать, застеленная черным шелковым бельем. Я на таком никогда не спала. Мне уже хотелось поскорее дождаться ночи, чтобы разметаться на этом королевском ложе. Потом я старательно разложила все вещи, почти полностью освободив чемодан, заставила своими тюбиками ванную комнату. О боже! Наконец-то у меня был нормальный, человеческий душ на гибком шланге и не протекающая ванная. Обосновавшись, словно на веки вечные, я побежала на улицу в поисках ближайшего продуктового. Накупив любимой еды, которой можно было бы заполнить холодильник, я заодно заглянула в какую-то лавчонку, где продавали компьютерные аксессуары, и приобрела шнур-переходник для ноутбука. Забегая вперед, могу сказать, что, наученная Борькой, я его перед отъездом благополучно сдала в тот же самый магазин, кое-как на пальцах объяснив, что не подошел. В Москве он бы мне точно не пригодился. Конечно, не обошлось и без спиртного, разрешение на которое мне теперь ни у кого не надо было испрашивать. А еще я запаслась местными заварными супчиками! У нас еще их именуют «бомж-пакетами». Когда-то давно, в начале девяностых, рыночные прилавки заполонили эти быстрорастворимые супы. Помню, одно время я даже перестала есть нормальную еду, в том числе душистую домашнюю лапшу на курином бульоне, которую делала мама. Раньше я ее просто обожала. Но эти супчики заменили мне все. Я покупала их сразу по несколько упаковок, с разными вкусами, и с аппетитом поглощала и на обед, и на ужин. Потом они как-то приелись, а через какое-то время их вытеснили наши «Роллтоны» и «Дошираки», хотя вкус у них уже был совсем не тот. И вот я иногда вспоминала о супчиках из девяностых и мечтала когда-нибудь еще раз испытать то удовольствие. В конце концов я даже отыскала их в интернете и узнала, что произведены они были как раз в Штатах. Правда, тогда я даже не подозревала, что когда-нибудь там окажусь. Теперь же я их нашла! Моя давняя мечта сбывалась! Я набрала штук пять с разными добавками и в предвкушении чудесного ужина отправилась домой. И каково же было мое удивление и разочарование, когда я принялась за трапезу! Это были совсем не те ощущения. Мой американский супчик мечты оказался почти безвкусным, ненасыщенным и напоминал тот же самый «Дошик», только, может, структура вермишели была немного иная. Вот это да… Как такое возможно? Неужели они настолько испортили рецептуру? Как я выяснила потом, объяснялось это намного проще. В те годы, когда к нам в Россию повалила вся эта масса импортных продуктов, причем не самого лучшего качества, мы не были «избалованы» пищевыми добавками в каждом блюде, такими как глутамат натрия. Поэтому этот усилитель вкуса и делал для меня супчики чем-то невероятно аппетитным. Теперь же все мы давно привыкли к этой добавке, и наши вкусовые рецепторы уже сложно удивить или обмануть глутаматом. Супчик мечты стал пресным и скучным. Еще одна надежда не сбылась, еще одно ожидание не оправдалось. Но это, конечно, не было поводом расстраиваться. Я хорошенько отметила пивом переезд и освобождение, посмотрела какой-то фильм на ноутбуке и юркнула в уютные черные шелка. Утро одарило меня похмельем в прямом и переносном смыслах этого слова. Оно было и физическим, что не сложно было пережить, и, к сожалению, моральным. Ядовитые семена Борькиных манипуляций до сих пор оставались в моей душе. Они давно уже проросли и пустили корни, поэтому меня не отпустило. Накануне мне удалось расслабиться и даже немножечко побыть счастливой, но теперь я ощутила себя вдвойне несчастной. Одиночество накатывало волнами, сжимало ледяной рукой сердце, заставляя его тосковать. Мне было муторно от вчерашнего пива и плаксиво от пустоты, которую пока нечем было заполнить. Я не собиралась возвращаться, убежденная в верности решения, но меня тянуло обратно. К тому, кто так мучил меня, кто измывался, унижал, доводя до слез, потери самоуважения и трезвой оценки обстоятельств. Я свернула с ложного и опасного курса, но вместо того, чтобы твердо шагать за новой путеводной звездой, просто потерялась, заблудилась в желаниях и чувствах. Я не хотела к нему возвращаться и желала оказаться рядом. Дня два или три я пыталась с этим бороться. С тухлым видом я ходила на пляж, но ни солнце, ни море буквально под боком меня не радовали. Мы встретились с Маринкой, отправившись позагорать вместе, но я села ей на уши, изливая несчастной всю свою вселенскую тоску по Борьке. Точнее, не по нему самому: в подобном у меня язык не повернулся бы ей признаться, потому что даже само желание оказаться рядом с этим человеком вызывало у меня жгучий стыд и отвращение к себе. После всего, что он сделал. Но я просто была очень тоскливым, утомительным собеседником, хотя Марина искренне пыталась мне помочь и утешить. А дальше – началось кое-что похлеще. Борька тоже не желал выпускать меня из своих цепких лап. Он принялся названивать, трогательно уточняя, как мои дела и не нужно ли чего. Он сетовал, как теперь пусто в доме и как грустно есть в одиночестве то, что мы так вместе любили. И как неинтересно теперь смотреть сериалы, что мы вместе смотрели. Меня буквально раздирало на части. Одна – здравомыслящая, мудрая, строгая – тянулась вперед, как можно дальше от источника всех моих страданий. Вторая – малодушная, влюбленная, униженная – отчаянно желала вернуться. – Слушай, я тут уезжаю позаниматься, – однажды начал Борька, участливо позвонив мне в очередной раз. – Я как раз сварил очень вкусный супчик, он стоит в духовке. Я не буду дверь запирать. Если надумаешь – приезжай, поешь. Ты же без денег почти, нужно нормально питаться. Захочешь – меня подожди, а нет, ну просто перекуси хотя бы, и все. И я сдалась. Я притащилась в поселение, ступив за его ворота уже не как почти полноправный жилец, а как трусливый, жалкий гость, которого заманили на угощение. Конечно, мне и даром не нужен был его суп. Но сердце не выдержало, спасовало перед этой заботой. Я поднялась по знакомой лестнице, вошла в квартиру. Она была настолько пустой! Не потому, что там сейчас не было Борьки. А потому, что там больше не было меня. Ни единой вещицы, которая уже прижилась за несколько месяцев. Ни одного напоминания. Я почувствовала себя невидимым призраком, бродящим по дому. Вроде все осталось на своих местах. Те же люди там живут, та же обстановка, те же запахи. А вот тебя здесь уже нет. Эта пытка длилась месяц. Я послушно приезжала и оставалась у него на ночь, затем уезжала и следующую ночь проводила у себя, однако мне было пусто и холодно в этой черной шелковой постели. Меня тянуло в неуютную маленькую квартирку Борьки, которая вдруг неожиданно наполнилась теплом, льющимся в мою сторону. И я все думала, а что, если в его душе что-то изменилось? Возможно ли такое, что, потеряв, он наконец осознал, как я ему нужна? И я продолжала ездить, оставаться, ощущать свою призрачность и эфемерность, но хотя бы рядом с живым существом. И все силилась разглядеть эти перемены в его чувствах. Борька с тех пор ни разу меня не обидел. А я снова готовила ему еду, помогала по дому. Уже как приходящая служанка. Только я пока этого не понимала. И в отличие от демонстративной и равнодушной неблагодарности во время нашего совместного житья, теперь моя стряпня и помощь получали исключительно похвалу. Наверное, Боба решил испробовать новую тактику. Странным и очень обидным, буквально приносящим страдания, мне казалось только одно: он принципиально со мной не спал. Мы засыпали в обнимку, даже в облипку, но большего он никогда себе не позволял, и даже когда я робко об этом просила, отнекивался, ссылаясь на то, что теперь боится моей очередной беременности. Маринка пыталась меня выдернуть из этого ада, который мне адом уже не казался, потому что я повелась на новую манипуляцию, считая себя вроде бы независимой, а при этом душой оставаясь рядом с Борей. И это еще сильнее меня ломало, продолжало доламывать. Наконец Марина вытащила меня в Манхеттен, где мы, встретившись еще с двумя ее подругами, отправились в рыбный ресторан, устроенный по принципу шведского стола, но не совсем. Там стоял большой стол, и вокруг него ездила лента-транспортер с продуктами, которые можно было брать самостоятельно. Здесь я в первый и последний раз в своей жизни попробовала устрицы, правда, совершенно не помню их вкус. Кажется, я его даже не ощутила. Я вообще не помню, что там брала и чем лакомилась. Потому что, как только я немного отвлеклась в Манхеттене, на мой телефон с завидным постоянством стали поступать смс и голосовые сообщения от Борьки. Он не давал мне расслабиться и подумать о чем-то, кроме него. Маринка увещевала меня, что это все специально, что он не дает мне житья, а я радовалась каждому сообщению, внимательно прослушивала его и отправляла ответ. В один из унылых вечеров, когда я не была приглашена в его дом и осталась у себя, а этим приемом он тоже нередко орудовал, заставляя меня сильнее заскучать, я почувствовала легкое недомогание. Привычно написав Борьке в «Одноклассниках», что мне кажется, я заболеваю, и сообщив, как врачу, симптомы, я вдруг получила ответ: – Вита! Это вирус! Срочно выпей витамин С. Меня окатило ледяной волной и тут же бросило в жар. Он уже вовсю общался с другой и перепутал чаты. О чем я только думала? – Да, Вася, это вирус… – все же не растерялась я, и мой мобильный тут же принялся трезвонить. Борька хихикал и извиняющимся тоном вопрошал: – Какой Вася? Ну ладно тебе, я ошибся! Оговорился! Витой звали девушку из Дагестана, с которой он еще при мне довольно часто переписывался. Она была красивая и младше меня, но я позавидовала ей не поэтому. Она была «не обработанная» Борькой, и думаю, ей это не грозило. Слишком сильна была ее вера, чтобы бросаться во всякие глупости. Она была еще девственницей и ждала, когда для нее найдется муж, принадлежавший ее религии. Выкрест Борька к таким явно не относился, но она все же с ним общалась: просто так, по-дружески. Я надеюсь. Надеюсь, по крайней мере, что ему не удалось соблазнить и эту невинную и очень красивую девушку, которая явно заслуживала лучшей судьбы. За тот уродливый и противоречивый месяц мы еще несколько раз умудрились заехать в гости к тете Тине. – Только давай не будем говорить, что ты живешь одна, – умолял Борька. – Зачем ей знать, она так будет переживать! Это же ты уехала, а не я тебя выгнал. Она расстроится! Конечно, я ей не рассказала, потому что для меня это ничего бы не изменило. Только больно было слышать, как она продолжала считать нас парой, при том, что все было давно кончено, хотя продолжалось вот в такой извращенной форме. Страшно было то, что еще недавно я приняла важное решение и исполнила его. Я смогла, я нашла в себе сил! И не поддайся я на провокации и его фальшивую нежность, мне становилось бы легче и легче. Но я все испортила и теперь увязла еще сильнее. Он уже не звал меня обратно, видимо, так ему было даже удобнее: держать меня на коротком поводке, при этом где-то на расстоянии от себя. Зная, что стоит только подергать и я прибегу, примчусь издалека, а не из соседней комнаты. Это ли не власть? Он очень хотел, чтобы я поддержала его во время очередного экзамена: близился сентябрь – время пересдачи, и я обещала, что опять поеду с ним в Хобокен, где находился учебный центр. Но проблески здравого смысла все-таки иногда вспыхивали в моей голове. Как, например, после того случайного сообщения Вите, отправленного не по адресу. Словно вдруг резко распахивались глаза, прояснялся взгляд и я видела, что верю в несуществующее. Что впереди – все так же нет будущего, и я еще недавно об этом помнила, но, войдя в роль квартирного призрака, позабыла. Будто меня стирали потихоньку невидимым ластиком: стирали мое я, а вместе с ним и уважение к себе, индивидуальность, независимость, продолжая отравлять ядом саморазрушения. И когда меня охватывало вдруг осознание этой обреченности, становилось так невыносимо больно в душе, что я плакала, плакала и не могла остановиться. И я занялась аутотренингом, таким забытым и действенным, который хорошо когда-то помогал. Я объясняла себе, доводила до своего сведения, продираясь через сонм мнимых надежд, что мне ничего не светит. О том, как он поступил со мной, было даже бесполезно напоминать. Сейчас я просто убеждала себя в том, что уже давно все кончено. Было кончено еще семнадцатого июля, когда я приняла таблетку. А впрочем, гораздо раньше. * * * – Дура, он тебя не любит, ну не любит тебя человек, не виноват же он в этом! Что ты хочешь еще выжать, что ты хочешь выдавить из него?! Или ты, идиотина, думаешь, что он сам не понимает, какие чувства испытывает? Ах, ты сама тоже не понимаешь? Думаешь, он так же? Да боюсь, что понимаешь: ты как раз, к сожалению, любишь (уж не знаю, как его можно любить, но это твои проблемы). И он тоже все прекрасно понимает. Он тебя не любит. Я стояла в ванной перед зеркалом, смотрела на свое красное, распухшее от слез лицо, щурилась, морщилась, зудела сквозь зубы совершенно очевидные вещи и сама же отказывалась себе верить. Любовалась красными глазами и слипшимися ресницами: ресницы, обычно блеклые, от слез стали яркими и почти черными и красиво обрамляли налитые кровью глаза. Губы тоже набухли и превратились в сексуально припухлые и пунцовые. Яркий румянец на щеках, пусть не совсем здоровый… Мило прилипшие к вискам прядки… Все дело портил только красный нос, который совершенно не вписывался в общую картину. Он торчал на моем несчастном лице, как яркий рубильник, как стоп-кран, привлекающий общее внимание в экстренной ситуации. Эх, если бы можно было дотянуться до носа своего же отражения, вот бы засветить бы, чтобы из красного стал синим! Я продолжила аутотренинг. – Он тебя не любит. Ты же сама видишь. Ты же каждую минуту убеждаешься в этом. И все, что он говорит, это доказывает. Да, в последнее время я опять начала заводить разговоры вокруг да около, чтобы понять, что это за такие новые отношения у нас, и никогда не слышала в ответ ничего успокоительного, что однозначно можно было бы услышать от человека любящего, или влюбленного, или хотя бы дорожащего тобой. Но несмотря на эти очевидные, на поверхности лежащие факты, я тупо надеялась, что Боря не может просто выразить свои мысли. Хотя я понимала, что такие надежды не то что глупы, они просто маразматичны. Я ревела, ревела, ревела. Плакала, когда рано утром открывала глаза. Плакала внезапно по дороге на языковые курсы. Плакала на курсах (приходилось срочно выбегать в restroom). Плакала после них, плакала дома. Выла и стенала, причитала и приговаривала. Как-то даже в истерике повалялась на полу. Но я знала одно: это проходит. Это все через какое-то время пройдет, надо только пережить. Как – другой вопрос. Но оно точно должно было пройти. Прошло когда-то намного более глубокое чувство. Ужасное, длившееся несколько лет и ни разу не нашедшее отклика. Я про него говорила, что безответная любовь намного тяжелее, чем чувство взаимное, но быстро прошедшее. В безответной любви нечего вспомнить, кроме переживаний. О взаимной, но короткой все-таки бывают сладкие воспоминания. Да, они, конечно же, способны мучить еще сильнее. Но тебя хотя бы любили. Сейчас подобные размышления не помогли, они, наоборот, заставили меня вспомнить приятное прошлое и завыть в голос. Я задыхалась, всхлипывая. И самое странное, я ловила какой-то извращенный кайф от своей истерики, особенно когда старалась плакать тише и от этого давилась слезами. * * * Подобные эмоциональные выплески изматывали меня до потери сил. Я придумала для этого термин: «Плакать до обезвоживания». Мне казалось, что я схожу с ума. И я уже не знала, что с этим делать. Реально, это был какой-то тупик. Ведь тот момент гордой независимости, когда я резво ускакала на съемную квартиру, я уже упустила. Огромная комфортная трешка не приносила совершенно никакой радости. Я предпочла бы снова перебраться в задрипанную Борькину хату с уродливо окрашенными стенами. Спасибо судьбе, да и самому Борьке, что он меня туда больше не звал. Иначе я не представляю, чем бы это закончилось и что бы я сейчас собой представляла. Может, давно бы лечилась в какой-нибудь американской «дурке» или заклеивала окна фольгой, жалуясь на слежку ФБР. Я даже написала очень трогательное и печальное стихотворение, что символизировало крайнюю степень моих страданий и безысходности. Меня разлюбили. Как странно, как больно. Душа это чувствует, боль разрывает… А разум не может поверить невольно: Ведь так не проходит, ведь так не бывает. Пустое пространство в груди вместо сердца, Пунцовая темень в глазах вместо света, Свежайшая рана засыпана перцем… Вопросы, вопросы одни без ответа. За что? И бывает, что чувства так тлеют? Бенгальский огонь, и лишь пепел на коже… Меня соберут по кусочкам и склеят, То буду не я, будет просто похоже. * * * Но всему приходит конец. Наступил сентябрь. Я продолжала жить в этом безумии, которое организовала внутри себя сама и с которым уже не находила сил бороться. Борька ждал экзамена. Нервничал, становился дерганым, и я это уже начинала ощущать на собственной шкуре. Я все реже бывала у него. Вечерами я тупо рубилась в четвертый "Resident Evil", установленный на моем ноутбуке. Бездумный расстрел зараженных вирусом и походящих на зомби людей позволял мне хоть как-то отвлечься. Однажды перед сном, во время очередной игры, тренькнуло оповещение почтовой программы, и я полезла смотреть. Это была рассылка с почты университета, из которого я так бесславно отчислилась. Всем студентам нашего курса отправили расписание на последний семестр. Мой адрес из рассылки еще не удалили. И если у нас в Нью-Йорке был поздний вечер, то в Москве сейчас как раз наступило утро. Учебное сентябрьское утро. Последний семестр! Мне оставалось всего полгода! От этих мыслей стало совсем горько. А потом вдруг – как луч света где-то очень вдалеке – забрезжила надежда. Как же меня потянуло снова оказаться в своей родной и любимой альма-матер. Второй, выбранной уже по велению сердца и головы, а не первой, в которую меня запихнули родители. Увидеть однокурсниц. Мне так захотелось, чтобы это расписание было не каким-то сторонним файлом, уже ко мне не относящимся, а моим расписанием! Учеба, которую ты выбрал сознательно, доставляет намного больше удовольствия, чем неприятных моментов и напряжения. И я очень любила эти занятия, и мне нравились девчонки, с которыми мы вместе учились: ведь нас объединяла общая любовь к профессии. Я какое-то время сидела и крутила эти мысли в голове, а там становилось все яснее и яснее. Повинуясь внезапному порыву и не дожидаясь, пока он вдруг пройдет, я как можно быстрее полезла на сайт авиакомпании «Трансаэро» и оплатила ближайший и подходящий мне по цене билет до Москвы. Вылет ожидался послезавтра утром. * * * И опять… что тут началось! Как я могла взять билет, не посоветовавшись с ним? Как я могла бросить его прямо перед экзаменом? В такой трудный, важный для его судьбы момент? Какая я неблагодарная предательница! Одними упреками Борька не ограничился. Он умолял меня сдать билет и остаться еще на какое-то время. Обещал, что сам оплатит мне дорогу до Москвы, но позже. Просто сейчас ему так нужна была моя поддержка! А меня уже манил самолет с серебристым крылом, и любимый университет ждал моего восстановления в рядах своих студентов. Я пропустила-то всего ничего: май да июньскую сессию. В моем организме аварийно запустился процесс выживания. Обратной дороги не было. Я возвращалась! Борька снова и снова ныл, что я уезжаю, и уломал меня последнюю ночь провести у него. Я так и не поняла зачем. Думал, что я, приехав к нему с вещами, снова там осяду?.. Но он обещал отвезти меня с утра в аэропорт и помочь с чемоданом: надо признаться, тот был неподъемным. При взвешивании оказалось, что в нем тридцать шесть килограммов. Хорошо же мы прибарахлились на халяву в Wallmart… Но я поднялась рано утром и стала собираться. И Борька, то ли уже от собственной трусости, то ли от подлости, не поехал меня провожать. Он вызвал мне такси, наболтав, что срочно подвернулась возможность позаниматься с кем-то очень важным перед экзаменом. Наверное, кто-то опять согласился на потрахушки. Мне уже было все равно. Он вызвал мне такси и, когда оно отчаливало от его дома, стоял на подъездной дорожке, провожая меня взглядом и как-то неуклюже подняв в прощальном жесте руку. На его губах бродила растерянная полуулыбка, словно он и сам не понял, зачем меня отпустил. А может быть, внутри наоборот бурлило чувство облегчения, что я наконец-то сваливаю. Я не ликовала, душа не пела от скорого возвращения домой. Мне было угрюмо и тускло, но я наконец это сделала. Ключи по договоренности с хозяином квартиры я оставила внутри, на столике, поразившись, как они мне доверяли. Видимо, мой раздрай чувствовался на расстоянии, и они даже не стали приезжать и смотреть квартиру. Я оставила ее в идеальном состоянии, но все думала позвонить уже из дома и поблагодарить за прием, да только так и не позвонила. Перелет был долгим и отъел у меня десять часов жизни. Так же, как когда-то добавил в апреле, когда я летела назад во времени. Сама удивляюсь, как мне удалось протащить на борт вышивку с иголкой и ножницами, и всю дорогу я вышивала или дремала. В аэропорту меня встретил старый приятель, который и отвез домой. Я помню, как вышла в Шереметьево и вдохнула родной и почти забытый воздух. Здесь не пахло ни соленым океаном, ни ужасными бруклинскими помойками. Немного лесом, немного бензином. И – домом.