Глава 6

Ночью я очень долго не могла заснуть. Моя жизнь должна была войти в новое русло не просто через какое-то время. Эти новшества начинались уже сейчас. Например, чтобы расслабиться и отключиться, я больше не могла прибегнуть к помощи алкоголя. Да что там, мне даже снотворное, кажется, пить теперь было нельзя. Если только какие-то травки, но об этом стоило проконсультироваться с врачом, а я пока была не готова. Словно посещение врача поставит точку на моей прошлой жизни: мне сделают УЗИ и вынесут окончательный вердикт, но до тех пор можно притворяться, что ничего особенного не произошло. А через неделю стоит перепроверить, вдруг тест был ошибочный? Я пыталась заснуть, а перед глазами вставал золотой закат, на который мы с Сашей шли сегодня вечером, пытаясь переварить новости. А еще мне вспоминался совсем другой закат, которым мы очень часто любовались вечерами с Борькой. Там солнце – каждый день разного цвета – заваливалось за Атлантический океан, разливая по воде то желтую медь, то червонное золото, окрашивая небо в багряные или розовые тона. Мы сидели вдали от воды на одинокой лавочке, и ветер доносил до нас соленый запах моря. Когда я уже вернулась и пыталась все забыть, именно эти закаты бередили мою память больше всего, вспоминались чаще, чем остальное, наполняя душу невыносимой тоской и ностальгией, хотя тосковать точно было не по чему. Все время, что я провела рядом с Бобой, я была несчастна. То чуть меньше, то чуть больше, а иногда просто невыносимо. И ни разу ощущение обычного счастья не захлестывало меня полностью. Даже если было почти хорошо и светло на душе, обязательно где-то неподалеку клубилась грозовая туча, готовая пролиться моими слезами. Я всегда была в напряжении, отовсюду ждала подвоха. Как параноик. А впрочем, из меня его методично и делали. Я приехала в Штаты в двадцатых числах апреля, а уже в самом начале мая писала подруге жалобные письма, исполненные боли и изумления. Я сразу видела, что Борька не очень хороший человек, но все-таки поехала. Сама не знаю почему. Может, потому что такая перемена в жизни – переезд в США – казалась мне невероятно крутой и интересной. Хотелось попробовать: а как это? Хотя я никогда об этом не мечтала. Честно сказать, когда мы только познакомились в «Одноклассниках», я даже не знала, где Нью-Йорк на карте находится, настолько мне было это безразлично. Но вот я оказалась в том самом городе, на окраине Бруклина, в закрытом поселении под названием Сигейт прямо на берегу Атлантического океана. Это место отдаленно напоминало наш частный сектор: двух- и трехэтажные дома, придомовые территории, только у нас обычно вокруг них возводят глухие заборы, особенно если жилища небедные. А здесь все площадки были открыты, и картошку на них никто, конечно, не сажал. Самая первая ссора или, точнее, наезд на меня произошел, кажется, из-за Борькиных кухонных ножей, один из которых я неосмотрительно положила в раковину. Не помыла, не протерла и не воткнула в специальную подставку, а просто положила, чтобы помыть потом. – Ты знаешь, сколько они стоят?! – орал он. – Нельзя так относиться к вещам! А я, напрочь лишенная вещизма, просто стояла и обтекала. Потому что не могла ни умом, ни чем другим понять, как можно обижать человека только из-за того, что он не очень аккуратно обошелся с кухонной принадлежностью. Оказалось, это какие-то неимоверно дорогие фирменные ножи и достались Борьке они с огромным трудом. Позже мне довелось узнать, как именно. * * * Ту немногочисленную одежду, что я с собой привезла, он забраковал. Вещей вообще было мало, потому что когда я собиралась, он предупредил, чтобы я ничего с собой не тащила. Тут, мол, все тебе купим. Ну, я и послушалась. – Сразу видно, что ты не местная, – снисходительно оглядывая меня с головы до пят, сказал он. – Ну так я и не местная, – возразила я. – Но ты собираешься тут жить, и тебе нужно вписаться. У нас здесь так никто не ходит. Ты будешь сильно выделяться. Это было про все. Например, здесь, по его словам, было не принято носить поясные сумки. Вместо них нужно было ходить с рюкзаком на одной или двух лямках. Когда я сдвигала солнечные очки на лоб, он тут же одергивал: – Очки на голове сразу выдают в тебе иностранку, сними. Я не слушалась, потому что искренне не понимала, что в этом плохого. Кумир моей юности Кобейн носил очки на лбу, я на многих фотографиях видела. Возможно, с тех пор у них действительно изменилась мода, но вообще это было странно. Что за бредовые условности? Так как моя одежда вообще оказалась позорищем, а мне нужно было в чем-то ходить, он наконец повез меня в Wallmart, один из огромных супермаркетов одежды. Я только потом уже поняла, чем был обусловлен выбор именно этого магазина. Там мы набрали и мне, и ему разных вещей, и я была несказанно удивлена его щедростью. Но когда мы вернулись домой, мое приятное удивление сменилось на неприятное изумление. Скорее, даже на шокирующее. Боба вытащил из своего необъятного стенного шкафа несколько своих поношенных вещей с тем же предназначением, что и обновы. Затем порылся в каком-то чемодане, где лежала женская одежда. Ее якобы передали для меня друзья. – Так, я тебя сейчас научу, – деловито сказал Боба, нюхая старые шмотки, чтобы определить, нет ли у них запаха лежалых вещей. Видимо, все оказалось чистым и его устроило. – Максимально аккуратно снимай этикетки с покупок, чтобы не повредить пластиковое крепление. – Зачем? – Я непонимающе уставилась на него. – Мы сейчас переставим все ценники на старые вещи и сдадим в магазин, типа они нам не подошли. И нам вернут все потраченные деньги. – Ничего не понимаю. Я продолжала хлопать глазами и таращиться то на Бобу, то на ворох одежды, которую нам предстояло подменить. – Да не переживай, никто ничего не заметит! – радостно сказал он. – Тут это нормально, так все делают, чтобы денег не тратить. Поносил, надоело, поменял. Бирку, на которой написано «футболка», надо прицепить к футболке. А где «брюки», соответственно, к брюкам или джинсам. Он принялся показывать, как можно вытащить тоненький пластиковый держатель из петельки с размером, пришитой к горлышку купленной футболки, чтобы не оставить следов, а затем ловко вставить в такую же петельку на одной из старых вещей. – Что?! – Я все еще не верила в то, что он серьезно мне предлагает смошенничать. У меня это даже в голове не укладывалось. Обычно я, если меня кассир обсчитывает в мою пользу, иду и деньги возвращаю. А тут – это же, по сути, воровство! А люди, которые по незнанию купят эти обноски? Боба, конечно, не менял на явное старье. Вещи, которые он собирался «вернуть» в магазин, выглядели почти новыми. Но они же все равно были ношеные! Мне стало настолько противно, что я чуть не расплакалась. – Я не буду так делать, – заявила я. – И не хочу это носить, если мы их не оплатим. – Ну тогда сиди в трусах, – огрызнулся он и спокойно принялся переставлять ценники на мужских вещах. Через несколько дней я сдалась, и мы уже в четыре руки заменили ценники, а потом поехали в Wallmart «возвращать» одежду. Правда, магазин Боба выбрал другой. – Чтобы не примелькаться, – пояснил он. – Тут не важно, где купил. Можно сдать в любом месте. И лучше по другому адресу, а то вдруг они помнят свои вещи. Мало ли. Таким образом мы в итоге обновили его и мой гардероб. Вещи действительно принимали без вопросов, не проверяя, просто быстро приходовали их заново на кассе и откладывали отдельно, чтобы, наверное, потом повесить в нужном отсеке. Там были такие очереди и суета, что, видимо, не до прицельных проверок. Сначала было омерзительно, потом я стала привыкать. Правда, один раз мы почти попались. Продавец на кассе не принял сразу товар не глядя, а начал вертеть его в руках, что-то проверять в компьютере и в итоге, с подозрением глядя на Бобу, сказал: – Это не наш товар. Но Борька, применив все свое неимоверное обаяние, тут же принялся извиняться, шаркнул ножкой, чуть ли не поклонился, и мы побыстрее ретировались. – Сюда больше не ходим, – нервным голосом сказал Боба, когда мы отъехали от магазина. * * * Примерно похожая была ситуация и с ножами, и с широкоэкранным телевизором, и, кажется, с моющим пылесосом. Но только степень мошенничества была значительно выше. Они работали в паре с приятелем и действовали следующим образом. Один из них брал кредитку другого и, стараясь не попасть под камеры слежения в каком-либо магазине, точнее, скрыв лицо козырьком бейсболки или капюшоном, расплачивался за дорогую покупку. Обычно в их магазинах при оплате картой просили предъявить документ, подтверждающий личность, но эти правила соблюдались не всегда. Поэтому человек расплачивался чужой картой, уносил дорогую вещь, а затем хозяин карты, в данном случае Борька, заявлял о ее утрате. Выходило, что у него украли карту и воспользовались, оплатив покупку. В итоге деньги продавец был обязан вернуть, а вот незаконно приобретенная ценность, конечно, уже в магазин обратно не попадала, оставаясь у Борьки. Ну или, соответственно, у его друга, когда они поступали наоборот. Не уверена, что он стал бы мне раскрывать эту схему, если бы не надеялся с моей помощью провернуть подобное. Но я сразу отказалась. Одно дело наступить на горло собственной совести и подсунуть в магазин ношеные вещи, а другое дело – нагреть продавца на значительную сумму и, по сути, – просто обворовать его. При этом трепетное отношение к подобным приобретениям у Борьки выражалось так, словно он не украл их, а заплатил в два раза больше стоимости и теперь трясется над каждой царапинкой. – Да ладно тебе, это нормально, – увещевал меня Боба, пытаясь все-таки уговорить на махинацию. – Каждый тут выкручивается как может, это же США, что ты хотела? Да, собственно, ничего я не хотела. Если бы я знала, что обеспечивать меня, как он обещал, пытаясь вытащить к себе в страну, Борька станет таким образом, я бы ни за что не поехала. Но я уже была тут. И все копила негативные моменты, чтобы наконец меня переполнило, прорвало и я решилась сделать обратный шаг. Потому что в этот переезд было вложено неимоверное количество сил, а еще – жертв. Перед отъездом я отчислилась с последнего курса университета, в который с таким трудом и желанием поступила: осознанно, когда поняла свое настоящее призвание. Мне оставалось отучиться всего полгода, но я решила начинать с нуля и уехала. Визы тогда давали со скрипом, было много отказов, и я фиктивно забронировала какой-то отель, чтобы было похоже на туристическую поездку. Все проблемы могла бы решить так называемая виза невесты, а Борька же звал меня туда замуж. Однако по какой-то причине он не был в состоянии сделать эту визу. Он очень многословно и путано объяснял, в чем дело, я так до конца и не разобралась, но выходило, что, во-первых, это было очень долго, а во-вторых, он сейчас получал какое-то пособие, а виза невесты предполагала, что будущий муж способен содержать жену-иностранку, пока она осваивается. И тем не менее я туда поехала. И спустя несколько дней после перелета, когда стала проявляться Борькина нетерпимость, возвращаться домой было как-то нелепо, глупо и стыдно. Ну, это мне тогда так казалось. Конечно, самым правильным решением было бы плюнуть на все предрассудки и тут же отправиться в Москву. Но я решила, что происходит притирка, и осталась там – терпеть, в надежде, что это пройдет. А меня тем временем просто медленно и методично ломали. После ножей последовала история с рюкзаком. Боря почти каждый день ездил в Манхэттенскую библиотеку заниматься подготовкой к очередному экзамену: все пытался получить сертификат, дающий ему право вести врачебную деятельность. Вроде как в чинной атмосфере библиотеки ему было проще настроиться на занятия. По мне, так это история из серии про плохого танцора, ну да не об этом сейчас речь. Еще в юности, до иммиграции в Штаты, он закончил медицинский вуз в Питере. Здесь же по приезде он успел поработать и таксистом, и еще кем-то, пока наконец не получил возможность устроиться физиотерапевтом, но лицензия была временная. Для получения постоянной и для того, чтобы зарабатывать больше, ему необходимо было сдать экзамен, который Борька именовал Board. Гигантский и сложный профессиональный тест. И он раз за разом его проваливал, оставаясь в свои почти пятьдесят лет практически никем. Сейчас он готовился к очередной попытке, что делало его еще более нервным, почти психопатом. Я, стараясь услужить, по утрам помогала ему собираться. Складывая в самый первый раз в рюкзак бутерброды и термос со сладким чаем, я по незнанию не завернула пробку, а просто заткнула. Через некоторое время после отбытия он позвонил в ярости и бешенстве: пробка выскользнула, и сладкий чай залил все внутри. – Ты убила мой дорогой рюкзак! – орал он. – Если он дорогой, значит, должен нормально стираться, – возражала я. В итоге он потребовал, чтобы я приехала в Манхеттен и привезла ему другой рюкзак, и я, чувствуя свою вину и не желая еще больше его злить, потащилась. Я немного волновалась: это было первое самостоятельное путешествие, с другой стороны, я все-таки москвичка, мне ли бояться больших городов. Даже любопытно стало. Весь день до вечера он выносил мне мозг происшествием с термосом, напоминая с завидной периодичностью, какая я безрукая и как его подставила. – Ты один раз уже отругал, я услышала, сколько можно? – в конце концов возмутилась я. Но проходило полчаса, он вспоминал, как я испортила дорогую вещь, и все начиналось сначала. А у меня в голове не укладывалось. Я же нечаянно. И это всего лишь рюкзак. Разве стоит хоть одна вещь того, чтобы так обижать близкого человека? Мы промотались вместе весь день, общаясь с переменным успехом, а вечером поехали за овощами на фермерский рынок. Уже наученная горьким опытом, я стала смотреть самые дешевые продукты. – Ты деньги экономишь, что ли? – возмутился он. – Надо брать все необходимое! Нормальные продукты. Я обрадовалась и положила то, что посчитала нужным. – Ты зачем набрала такого дорогого?! – воскликнул он, выбрасывая половину из тележки. Что интересно, он помнил цену всех без исключения вещей, которые находились в его доме. Накануне, пока мы еще не наменяли одежды в магазине, он отдал мне свою футболку, чтобы у меня было хоть что-то носить «не позорное». Я ходила в ней по дому, пока не услышала очередной ор. – Ты с ума сошла? Ты не видишь, что это фирма? Ты соображаешь, что делаешь? Как можно в такой футболке стоять у плиты, ты знаешь, сколько она стоит? От его вещизма меня начинало тошнить, и я была в полном недоумении: таких людей за все свои тридцать с хвостиком я никогда еще не встречала. Вечер завершился на той же самой ноте. У нас оставалось немного бульона с курицей, буквально ложка. Он вернулся голодный, и я, как могла, соорудила ему из остатков суп, на скорую руку: с картошкой, перцами и помидорами. Получились неплохие щи, если еще учесть, что было уже поздно и я тоже устала. Он стал жевать с мрачной миной. – Чего-то тут не хватает, – бросил он вдруг недовольно. – Капусты? – без задней мысли уточнила я. Ну да, это же не щи, а подобие. – Вот именно. – В его словах содержалось столько язвительности, столько недовольства! А ведь он даже не сказал спасибо, зато минус нашел. * * * На другой день, когда он снова уехал заниматься, я выдраила ему кухонный шкаф, почти генеральную уборку сделала, и отстирала злосчастный рюкзак. Сколько же было слов и ругани, а все так хорошо отошло. Потом наготовила еды и еще до кучи решила почистить квартиру тем самым пылесосом, который тоже достался ему с помощью махинаций. Правда, я тогда об этом не знала. Оказалось, что он не моющий, просто фильтровал с помощью воды. Точнее, технически в него это было заложено, но не хватало каких-то приспособлений. Он был неимоверно тяжелый и весь какой-то расшатанный, я еле могла его передвинуть. К тому же вместо нормальной щетки у него была только узкая щелевая насадка. Теперь уже я даже задумываюсь, раздобыл ли он его в магазине мошенническим способом или просто где-то украл с той насадкой, что удалось найти? Или вообще взял на помойке? Там это довольно распространенное явление: кто-то выставляет на улицу более-менее целую вещь, технику или мебель. А кто-то забирает. Потом выяснилось, что у Бобы половина мебели в квартире с таких бесплатных раздач. Когда я только приехала, он что-то говорил мне про этот пылесос, показывая, какой он крутой и модный и как сложно разбирается. Но сейчас тот стоял собранный, мне лишь оставалось залить воду. И вот, еле перетаскивая за собой неповоротливую махину, я почистила двухкомнатную квартиру этой несчастной щелевой насадкой. Зато наконец хоть под ногами хрустеть перестало. Он, видимо, особо себя уборками не утруждал. Из-за тяжести у меня к вечеру просто разламывалась спина, но я еще нашла силы приготовить ужин. Вернулся Боба. Конечно, ни слова о том, как стало чистенько, я не услышала. Однако услышала кое-что другое. – Ну что, справилась с пылесосом? – поинтересовался он, пока я накладывала ему еду. – С трудом, – ответила я, порадовавшись, что он все-таки вспомнил. – Теперь спина очень болит, тяжело было, неудобно. – А бумажку ты положила, как надо? Оказывается, у пылесоса куда-то подевалась пробка и какое-то отверстие необходимо было закладывать специальной бумажкой. Это еще раз к тому, не в таком ли убогом виде Бобе пылесос сразу и достался. – Нет, – сказала я. Как он подскочил! – Ты что, Сонь, делаешь?! Ты совсем сдурела? – вопил он. – Ты хочешь мне угробить пылесос за пятьсот баксов? А я все поражалась своей выдержанности. А может, я просто настолько была в шоке, что мое каменное спокойствие было ничем иным как защитной реакцией организма. Я ответила, что вода никуда не попала, и решила, что больше к этому чуду враждебной техники не притронусь никогда. Ни одна сраная вещь в его сраной квартире не стоила того, чтобы меня обижать. И после всех сегодняшних трудов, которые меня измотали к вечеру, это было единственное, что я услышала. И не важно, что у меня разламывалась спина, зато то, что пылесос работал без бумажки, – вот была настоящая трагедия. Я все смотрела на Бобу и не понимала, что происходит. До моего переезда мы общались восемь месяцев – по скайпу и во время путешествия в Израиль к его родственникам. И он ни разу себя так не вел. А тут словно его подменили. Если бы я знала, что он именно такой, я бы, конечно, не стала делать визу, я даже и общаться бы не стала. Но за две недели, проведенные в Штатах, у меня не было еще ни одной положительной эмоции. Наконец мы сели, начали есть. Он попробовал баклажанную икру, которую сам просил сделать, и спрашивает: – А ты не замачивала баклажаны в соли, как я просил? – Замачивала. – Хм, мне так рот жжет, ужас. Я не могу это есть, – скривился он, отодвигая тарелку. – Ну не ешь. Мне стало казаться, будто он решил, что ошибся, пригласив меня, и теперь ведет себя как многие трусливые мужчины, когда им хочется расстаться с партнершей. Они не говорят женщине открытым текстом, мол, уходи, но ставят ее в такое положение, чтобы ушла сама. А вот дурочки вроде меня терпят, думая, что делают только лучше, пытаются понять и поддержать. Но здесь я быстро не выдержала и попыталась обсудить проблему. – Ты сильно изменился, – заговорила я, набравшись смелости. – Ведешь себя совсем по-другому. В чем дело? Борька выкатил удивленные глаза. – Не понимаю, о чем ты. Всегда такой был. – Но ты вел себя раньше по-другому и относился ко мне иначе. Ты скажи, это нервы из-за предстоящего экзамена или ты просто уже пожалел, что пригласил меня? – Да не понимаю я, о чем ты. Я всегда такой. Ничего не изменилось. Я, уже не в состоянии ни притворяться, ни чему-либо радоваться, ходила молча, с расстроенным лицом, почти не находя сил на разговоры. – А что у тебя опять такой вид? – с искренним недоумением спросил вдруг Боба. – А ты даже не понял? – Нет, а что случилось? – Ты меня сильно обидел. Закатив глаза, Боря сказал, что я говорю полную ерунду и ничего обидного он не сделал. И вид у него был настолько невозмутимый, словно и правда я надумала все на ровном месте да его же еще и попрекаю.