Глава 8

С удаленным доступом на работе, правда, не задалось. Руководство, несмотря на уважительную причину, отпускать меня на надомный труд не согласилось. Может, надеялось, что я уволюсь до декрета, чтобы не выплачивать пособие. Я решила, что пока какое-то время все-таки поезжу в офис, самочувствие вроде было хорошим. Меня даже не тошнило, хотя уже было пора. А впрочем, в прошлый раз я тоже не страдала от этого побочного эффекта беременности. Еще так радовалась, мол, как легко все протекает у меня. Но, увы, недолго. В итоге мы c Сашей договорились, что ситуацию с моей работой решим по результатам похода к врачу. Если в консультации скажут, что беременность идет нормально, то я продолжу ездить. А если будет какая-то опасность, то буду сидеть дома. Я прикрепилась к поликлинике в Сашином районе, чтобы не мотаться к себе, и записалась на прием. Сашка, как и обещал, собирался отправиться туда вместе со мной. А мне вспомнился наш с Борькой первый поход к врачу. Я даже не помню, зачем он меня потащил на это грандиозное обследование. Вроде бы я себя неважно почувствовала. Что-то такое продирается через забытье, но кажется, будто по памяти хорошо прошлись ластиком. И хотя в том, что я забеременела, не было никаких сомнений, Борька решил, что нужно провериться. И это выглядело странно: словно его действительно волновало мое здоровье и он все-таки захотел, чтобы я оставила ребенка. В медицинском центре меня обследовали не только на предмет беременности. Мне проверяли щитовидку, брали кровь, чтобы провести всевозможные анализы, даже капельницу поставили зачем-то. А еще меня осмотрел гинеколог и сделал внутреннее УЗИ, подтвердив, что с плодом все хорошо. Врач с медсестрой улыбались, что-то бодро говорили по-английски, Борька работал переводчиком. Я бормотала, что у меня вроде бы года два назад обнаружили эндометриоз, а они убеждали, что ничего опасного сейчас нет и что все замечательно. Боба скалился во все свои тридцать два ровных белоснежных зуба, изображая окрыленного потрясающей новостью будущего папашу, а я тоже робко, доверчиво улыбалась и в этот момент искренне считала, что все и правда хорошо. Борька выглядел таким заботливым, таким довольным, и я вообразила, что у нас действительно есть общая радость. Я, нечаянно поверив, что мы – будущие родители, для которых этот ребенок желанный, лежала на гинекологическом кресле, счастливо улыбалась и радовалась, слушая положительные прогнозы врача. И какой же был жестокий цинизм в том, что все это Борька делал и говорил просто на публику. Для врачей. Наверное, чтобы они старались получше. А может, ему просто было интересно попробовать себя в этой роли, хотя, скорее всего, она у него уже была хорошо отрепетирована. От него же «всегда все залетали». Врач с медсестрой поздравляли нас, мы выслушивали и принимали поздравления, и я вышла из медицинского центра почти счастливая. Ведь эта сцена была буквально как из фильма про любовь, где все заканчивается беременностью и свадьбой. И тем мучительней потом было осознавать горькую правду, снова возвращаться к реальности, слышать, что ничего на самом-то деле не изменилось. Мой ребенок не нужен. Меня словно поманила в сказочный мир птица счастья, коснулась своим крылом, утешила, приласкала, наобещала чудес. А потом вспорхнула и улетела, да еще нагадила напоследок. После этого фантасмагорического представления, после бессердечной игры в отцовство, которая смогла увлечь и обмануть даже меня, как же больно было снова видеть недовольное, раздраженное лицо, слышать ледяные и мерзкие слова, что этого ребенка он не желает. В то время моей самой часто повторяющейся фразой стало выражение «Я еще ничего не решила». Я видела, как Борька дергается и внутренне сжимается от нее, опасаясь, что я приму решение оставить ребенка, как корежит его от этой мысли. А я все рассуждала, как же мне поступить. Снова и снова прислушиваясь к себе, к своим ощущениям, желаниям и пытаясь заглянуть в будущее. Я все больше морально трезвела и уже видела себя в будущем, конечно, без Борьки. Однако еще мне надо было понять, где именно я себя видела и с ребенком ли. И я продолжала нервировать Бобу теми словами. Целый месяц. Для меня, конечно, он прошел в душевных терзаниях. Но хотя бы немного утешало, что и он постоянно находился в подвешенном состоянии, не зная, чего от меня ожидать. А я тянула до последнего. * * * Месяц, что я выделила себе на «подумать», я вспоминаю сейчас каким-то смазанным, состоящим из кучи мелких неприятных событий, которые все ближе подводили меня к единственно верному решению. Но в тот же момент со мной происходило что-то странное. Я словно увязала в болоте, чувствуя, что тону и захлебываюсь, понимая, что оно убивает меня, и осознанно погружалась в него глубже и глубже. Лишь спустя несколько лет после возвращения домой, в Россию, я узнала о таком понятии как «газлайтинг» и поняла, как все это время меня ломали и уничтожали, и если бы не ситуация с беременностью, я могла бы остаться и дальше, все сильнее проваливаясь в этот ад. Возможно, я бы уже не выбралась и никогда не стала бы прежней. Есть такая жестокая, садистская детская игра «в ниточку». Я о ней услышала уже будучи взрослой, и до сих пор в голове не укладывается, впрочем, как и все, что связано с мучениями животных. Так вот, суть заключается в том, что голодной собаке кидают кусок мяса, привязанный на нитку. И когда она его проглотит, мясо вытягивают из пищевода. И так несколько раз. Мне даже страшно представить, что при этом испытывает несчастный зверь. Обычно именно игру «в ниточку» приводят как параллель с газлайтингом: любимым развлечением манипулятора, состоящим из психологической «кормежки» и последующего изымания «корма». Представление в медицинском центре с воображаемым счастливым отцовством – один из примеров. Но он был, конечно, не единственным. В тот месяц наша жизнь состояла из длительных поездок по магазинам: промтоварным и продовольственным, вечных стирок в ландромате в доме Борькиной тети Тины, к которой мы постоянно ездили с ворохом белья, и походов на пляж. Красной линией через все проходят Борькины занятия – подготовка к осеннему экзамену. Из-за этого он, всегда нервный и злой, сидит, вооружившись огромным толстым медицинским учебником, и пытается повторять материал. Он учит и учит, уже в который раз, и все свое раздражение срывает на мне. Борька жаворонок, я – сова, но мы все делаем, чтобы было удобно ему. Мы ложимся в десять вечера, и я долго лежу, глядя бессонными глазами в потолок, а потом, кое-как все-таки заснув в «свое» время, с огромным трудом продираю глаза в шесть утра, когда подскакивает Борька – бодрый и, опять же, злой. Кто бы ни говорил, что можно приспособиться к другому режиму сна, не верьте. Мне не удалось за четыре месяца. Иногда мы ходим к его друзьям, но они почти все кажутся мне странными. У него есть знакомая пара, живущая в загаженной и неимоверно вонючей квартире, с безумным веселым эрдельтерьером по имени Ева. Собака всегда прыгает то на меня, то на Борьку и лижет лицо, а мы с ним тоскливо отмахиваемся: «Ева, фу!» Нам обоим не нравятся собачьи поцелуи. Эти ребята неплохие, но страшный бардак в квартире наводит мысль, что там как-то не все в порядке с головой хотя бы у одного из них. Возможно, у женщины. Хотя она добрая. Мужа полгода назад свалил инсульт, и сейчас он передвигается на инвалидной коляске, а жена за ним ухаживает. Но при этом раскиданные вещи, грязь в квартире и въевшаяся в стены вонь вряд ли способствуют быстрому восстановлению, хотя напряженности в их общении не ощущается. Возможно, этот беспорядок устраивает обоих. Я же испытываю постоянное чувство брезгливости. Женщина по-человечески очень хорошая, она дружелюбная и приветливая. Если не обращать внимания на бардак, то мне было бы даже приятно с ней общаться, но смущает одна необычная привычка: при разговоре с кем-то ей обязательно видеть свое лицо. Она находит отражение в чем угодно – в зеркале или любой блестящей поверхности, в вечернем окне или стеклянной стенке буфета, в прозрачной чашке или в полированной дверце шкафа. И она всегда смотрит на себя, когда что-то говорит: разглядывает, то ли любуясь, то ли репетируя речь перед мифическим выступлением. И кажется, что она говорит не с тобой, а сама с собой. Жаль, в те годы еще не изобрели современные смартфоны, иначе она, наверное, общалась бы, глядя в телефон в режиме видео. Эта пара – милые люди, но мне с ними невообразимо скучно. Однако Борька всегда с готовностью летит к ним на помощь или просто на дружескую встречу и на удивление легко находит общие темы, которые мне не интересны. Ощущение, что это разговор ради самого разговора, звучания голосов, что-то вроде светских бесед о погоде или здоровье. И это так уныло… И я каждый раз снова и снова задаюсь вопросом: почему я здесь вообще? Что меня держит? Неужели Борька? А он будто имеет надо мной какую-то больную власть. Он морально пинает меня, унижает и издевается словами, но я все глотаю, лишь изредка пытаясь робко обороняться. Что со мной? Где я? Я всегда была смелая и решительная, самостоятельная и позитивная, так куда делся этот человек? Почему вместо него – покорное существо, которому достаточно лишь пару ласковых слов, пусть даже фальшивых, чтобы испытать радость и простить обиду? Почему я глотаю этот соблазнительный кусок мяса на нитке, заведомо зная, что его все равно из меня вытянут? В какой момент Бобе удалось надломить мой внутренний стержень, после чего он весь пошел трещинами? Ведь я даже не любила его, я точно это знаю. Но эта Борькина способность – ловко орудовать кнутом и пряником, приукрашивать происходящее, переиначивать мои же слова – выбивает почву из-под ног. Все, что я наблюдаю, по его словам, оказывается плодом моей фантазии. Все, что я делаю, – неправильно. Иногда даже нездорово. И в какой-то момент я начинаю верить в то, что я слабая и никчемная. Неспособная даже купить самостоятельно продукты в магазине. Мы идем вдоль прилавков, и я почему-то плетусь следом в ожидании Борькиных распоряжений, а он вдруг оборачивается и на весь зал начинает орать, что я хожу за ним хвостом. – Куда тебе ребенка? Ты сама как маленькая! Подумай об этом! За тобой самой присмотр нужен! – кричит он, брызгая слюной. А я впадаю в ступор. Я даже не плачу, уже не в состоянии заплакать, потому что я же помню, я столько всего могла! Была умная, сильная, веселая… А почему я безвольно следую за ним, как невидимый хвостик, почему безропотно выслушиваю его оскорбления? Я начинаю принимать и признавать, что ничего не умею, что не справлюсь, что со мной что-то не то. Меня удерживает от полного растворения в Борьке лишь мысль о том, что из-за него я вынуждена сделать аборт. Я так гордилась, что бережно относилась к своему здоровью и не допустила каких-то случайных беременностей, от которых потом пришлось бы избавляться. А из-за его безответственности мне придется это сделать. И я постоянно держу эту мысль на виду – во главе угла, непрерывно верчу ее, призываю, как спасительный круг, который помогает мне удержаться, чтобы совсем не погрузиться в пучину слабоволия и пресмыкательства. Боба находит разные новые крючочки, за которые можно зацепиться и дергать. Сам просиживая по несколько часов за компьютером, в том числе в чатах с какими-то девицами, он, увидев, как я после работ по дому только-только открываю свой ноутбук, начинает понукать: – Ты совсем свихнулась с этим компьютером! Когда же он наконец сгорит? Ты знаешь, что у тебя уже зависимость? Тебя надо лечить! Это ненормально. Я бормочу про то, что мы же с ним даже когда знакомились, сидели подолгу и это вроде считалось в порядке вещей, но мои слова просачиваются в никуда, как песок сквозь пальцы. Он слышит только себя, и я тоже слышу уже только его. Я знаю, что у меня нет зависимости и что, проведя на кухне или в уборке несколько часов, я вполне заслуживаю немного полазить в интернете, пообщаться с друзьями из России, написать страдальческое письмо подруге. Но нет, оказывается, не заслуживаю. – Я когда-нибудь разобью твой ноутбук, тебя надо спасать! – орет Борька. – Пора в клинику уже везти! А сам все чаще переписывается с какими-то женщинами. И я вспоминаю, что комментарии от некоторых из них он и раньше получал, еще до того, как я переехала. Он обрабатывал сразу нескольких, но вытащить сюда удалось меня первую. Но я в тот момент это не осознаю. Я просто мельком вижу через его плечо, проходя мимо, как он жалуется очередной из своих подруг: «Это ужасно, я вообще не остаюсь один, мы везде ходим вместе». При этом он сам таскает меня повсюду за собой: по магазинам, на пляж, даже когда мне не хочется ни загорать, ни купаться. Мы часто ездим по Нью-Йорку и окрестностям, он показывает достопримечательности, и ведь это тоже сильно сбивает с толку. Словно он хочет вовлечь меня в здешний жизненный процесс, а не сбагрить скорее с рук. Мы даже продолжаем делать совместные фотографии, и я окончательно запутываюсь, не догадываясь, что это просто долгая, затяжная игра «в ниточку». В момент его очередных припадков злости я, наконец собравшись с силами, отваживаюсь спросить: – Может, мне все-таки в Москву уехать? У тебя сплошные стрессы сейчас, наверное, я тебе мешаю. – У меня стрессы не из-за тебя, – спокойно отвечает он, качая головой. – Я не хочу, чтобы ты уезжала. Я снова начинаю верить, что все это происходит с ним по причине неудачного экзамена и что мне нужно всего лишь потерпеть и, наоборот, поддерживать его, чем могу. Ведь он же не хочет отпускать меня. Моя беременность – тоже предмет особых манипуляций. Наверное, его самая любимая изощренная игра, только я этого еще не понимаю. Поздний вечер. Мы сидим в гостях у нашего соседа с первого этажа, с нами еще одна знакомая Борьки, молоденькая модель, тоже иммигрантка из ближнего зарубежья. Сосед жарит мясо на решетке для барбекю, а еще наконец-то за все время моего проживания тут Борька расщедрился на роллы, хотя это понятно, оплачивали все же в складчину с соседом. Да и при знакомых он не показывает, насколько экономно приходится ему жить. Для окружающих он – вполне преуспевающий детский физиотерапевт. Кто-то из мужчин разливает вино, я подставляю бокал, а Боря возмущенно шипит мне на ухо: – Тебе нельзя, ты же беременна! Как можно так безответственно к этому относиться? Вот что это значит? С каких пор мы вдруг заботимся о ребенке, если собираемся от него избавиться? В итоге он все равно наливает мне алкоголь: перед друзьями не нужны споры, иначе он будет выглядеть деспотом. А главная задача – остальным показать себя чудесным и заботливым, чтобы потом мои жалобы звучали, как безумные россказни и жалкие потуги оговорить его. Вечер проходит неплохо, для меня он как глоток свежего воздуха: новые люди, нормальное миролюбивое поведение Бобы. Он тоже пьет и становится по обыкновению добрее. Когда мы собираемся расходиться, девочке вызывают такси, и она уезжает. Мы с Борей помогаем соседу убирать со стола. По американскому обычаю тот выбрасывает в помойку все, что не съели за ужином: совершенно нормальные, свежие роллы в упаковке, огурцы и помидоры, которые даже не успели достать из пакета, остатки шашлыка. Ранним утром, пока весь дом еще сладко спит, Борька тихонечко, стараясь не скрипеть, спускается на первый этаж и крадется к соседской помойке – несколько мусорных баков стоят на улице, для каждой квартиры свой – и, оглядываясь, чтобы никто не засек, вытаскивает выброшенные накануне продукты. – А что добру пропадать? – говорит он, раскладывая их дома на столе, отбирая не надкушенные куски мяса и перемывая овощи. – Они всего лишь ночь пролежали, есть можно. Настроение у Борьки пока благодушное. Он с удовольствием уплетает помоечные роллы. Я, как бы их ни любила, не могу заставить себя это есть. Слежу за трапезой, с отвращением вспоминая остальные его пристрастия в еде. Борька ест все исключительно пресное. То есть не с малым добавлением соли, а вообще без нее. Макароны ему необходимо переварить, чтобы они аж расползались в воде, набухали, как опарыши. А хлеб, наоборот, должен полежать несколько дней, чтобы стать черствым, тогда Боря его станет есть. Мне приходится готовить без соли и только потом добавлять ее уже непосредственно в свою тарелку. От этого вкус теряется, но если посолить сразу, будет истерика и все полетит в унитаз. Я терплю и доживаю срок. В один из следующих дней мы в очередной раз едем на постирушки. Стиральные машинки в домах там ставить не принято, большинство пользуется ландроматами. Есть платные общественные, где за небольшую денежку можно воспользоваться огромной стиральной машинкой и сушилкой. А есть – придомовые, расположенные в подвалах или на первых этажах многоэтажек. Это привилегия жильцов: можно спокойно стирать в любое время. Борькина тетя живет в одном из таких домов, и мы всегда стираем у нее. За эту возможность Борька платит тем, что закупает для тети продукты, а иногда возит ее на рынок или в магазин. Женщина уже в возрасте и очень полная, передвигается с трудом. Такой вот полезный взаимообмен. Мы паркуемся, вылезаем из ушатанной Борькиной «тойоты» и собираемся переходить дорогу к тетиному дому. – Ты же у нас беременная? – вдруг спрашивает Борька. Это в последнее время его любимый вопрос. Он нарочно напоминает об этом, и я не понимаю зачем, ведь забыть о таком невозможно. Но он специально уточняет каждый раз перед какой-то очередной выходкой. – Слушай, я же тебе рассказывал, что тут можно легко денег поднять. Здесь некоторые подставляются под машину, и если слегка заденет, да даже если просто упадешь, без повреждений, то тебе светит хорошая компенсация. А ты представь, если собьют беременную, так вообще озолотиться можно. Давай ты бросишься под машину, у нас будут деньги! Ну легонько, чтобы пара царапин. То есть ребенок, который внутри, не то что не воспринимается им как будущий человечек. Оказывается, его можно использовать как оригинальный инструмент для наживы! – Ты совсем охренел?! – Тут уже я, несмотря на свою недавно приобретенную бесхребетность, не выдерживаю, но мы не успеваем развить эту тему, потому что входим в подъезд тетиного дома, а при ней он со мной ведет себя как шелковый. При тете у нас все хорошо. Пока стираются вещи, мы сидим у нее на кухне, и она нас всегда чем-нибудь угощает. На этот раз на столе холодный свекольный суп с яйцом и сметаной. Я пробую его впервые в жизни, но для тридцатиградусной июльской жары, которая надолго воцарилась за окном, этот ледяной супчик – самое то. Борька нахваливает свекольник. – Возьми обязательно рецепт, – говорит он мне, и я записываю под тетину диктовку ингредиенты. – Будешь мне дома делать. А я и так столько всего ему делаю, но уже давным-давно не слышала слова «спасибо», если, конечно, мы находимся вдвоем. Когда я спрашиваю его: «Ты голодный? Когда тебя кормить?», он раздраженно бросает: – Ну надо же чего-то поесть! Словно у меня холодильник не забит яствами, а я пытаюсь откосить от этой тяжкой обязанности и задаю вопросы, ожидая, что он откажется. И я продолжаю, продолжаю создавать эти кулинарные изыски, в какой-то несуразной надежде на то, что он когда-то все же оценит. Квартира уже сверкает, потому что я, несмотря на свое положение, излазила все уголки, выдраив до блеска. Но, несмотря на это, по мнению Бори я делаю все не так. Моим любимым анекдотом уже давно стала история про прапорщика и жену: «Приходит прапорщик домой, а жена весь день хозяйством занималась, жалуется: – Дорогой, я за день ни разу не присела. Сжалился прапорщик над женой и заставил её присесть двести раз». Если Боба идет по квартире, а на его пути случайно оказываюсь я, и он меня задевает, он говорит: – Ну что ты вечно под рукой мешаешься? Он покупает арбуз и роняет его, но виновата я, потому что не подождала Бобу, а у него не десять рук. Мы в кои-то веки что-то делаем в квартире совместно, и он, двигая тумбочку, грубо кричит: – Помоги мне! Я подхожу и берусь за край тумбы, но он тут же принимается вопить: – Ты с какой стороны держишь? Ты что, не видишь, что мне тут не с руки? Я молча обхожу с другой стороны и слышу шипение: – Совсем нет мозгов… И потом он добавляет уже громко, но тоже словно сам себе: – Нет, с таким человеком жить нельзя. – Это с таким, как ты, нельзя, – наконец не выдерживаю я. – Ты стольких вещей тоже не знаешь, ошибаешься, не умеешь, но я тебя при этом ни разу не унижала и не оскорбляла. И с этим бредом постоянно диссонируют его слова о друзьях: – Ой, Леночка звонила, нужно съездить и ей помочь… И так обо всех: Сашенька, Мариночка, Мишенька… Зато в свой адрес я слышу только такое: – Ты как пятилетний ребенок, какие тебе дети-то? Тебе самой бебиситтер нужен! Все это, конечно, хоть как-то, но вправляет мне мозг. Лечит меня эдаким извращенным методом. Жаль, что слишком медленно, но еда на ниточке такая вкусная… Я понимаю, что мне не нужны ни Боба, ни его будущий отпрыск. И потому, что я уже не хочу жить с этим человеком. И потому, что боюсь не полюбить его ребенка. От осинки не родятся апельсинки. И это помогает мне принять окончательное решение. * * * Но хоть я уже и двигаюсь к нему, с каждым днем мне все меньше хочется расставаться с крошечным грузом под сердцем, и я продолжаю талдычить Борьке свое «Я еще не решила». Тяну до последнего, а Борька тем временем уже подыскивает для меня бесплатный женский центр, где приезжие – в том числе и туристки – могут расстаться с нежелательной беременностью. Через несколько дней на мой мобильный звонят. Мы, как назло, едем в машине куда-то втроем с Игорем – Маринкиным мужем – и Борькой, и он все слышит. Мужской голос спрашивает, действительно ли я хочу сделать аборт и не имеет ли место факт принуждения. И я не знаю, что бы ответила, застань меня этот звонок в одиночестве. Я вижу, как напрягается Боря, весь обратившись в слух, и сквозь зубы цежу: – Да, это полностью мое решение. Хотя я еще до конца не решила. Но ничего, это просто слова. Еще можно все остановить. Чем дольше я ношу в себе дитя, тем меньше мне хочется с ним расставаться. Но я сама понимаю, что не готова к нему. Не морально, как утверждает Боря. Не потому, что безрукая и несамостоятельная, за которой самой нужен уход. А не готова к тому, что останусь одна с ним на руках. Я точно не поеду с животом в Москву. И не останусь здесь нелегально, потому что это тем более крах всех надежд нормально тут устроиться. Я не хочу работать нянькой или кассиршей. У меня уже почти два высших образования, я же уехала, не доучившись всего полгода! Я с тоской вспоминаю свой уютный московский офис, где я была важным и нужным членом коллектива, выполняла очень ответственные задания, и после этого я не хочу садиться за кассу. А до того, чтобы занять здесь какую-то серьезную вакансию, мне нереально далеко. Во-первых, нужно знать в совершенстве язык, а я ведь так почти и не продвинулась в этом деле, вращаясь в окружении русскоговорящих иммигрантов. Во-вторых – необходимо изучить их систему, которая значительно отличается от нашей. Мой российский диплом экономиста здесь не прокатит – так у меня его пока и нет. Еще у меня есть диплом педагога. Но и его не примут. Он может пригодиться разве только если я действительно решусь пойти в няньки к ребенку, опять же, русских иммигрантов, которые не хотят нанимать работника через агентство ради экономии. Поэтому тут можно помахать корочкой, и это должно подействовать. А тем временем ноша под сердцем мучает, не хочет, чтобы я с ней расставалась, и я тоже не хочу. Но я знаю, что должна.