39. Юлия

Они никак не могли друг другом насытиться.

— Дорвались, — тихо смеялся Грэг и целовал её в плечо. — Не могу от тебя оторваться, Юла. Соскучился. Очень. Но, наверное, хватит, а то ты завтра не встанешь.

— Ну и пусть, — обнимала она его ногами, — не хочу вставать, не хочу ходить. Хочу чувствовать тебя в себе, даже когда тебя не будет рядом.

— Одевайся, мать семейства. Нас дочь дома ждёт, — кидал он в неё вещи и пытался состроить суровую мину.

В конце концов, они всё же выползли на волю. Ей действительно было не так-то просто ходить: между ног горело и тянуло, но она мужественно терпела, давая себе слово, что как только доберётся домой, отмокнет в ванной, смягчит потёртости кремом, а потом заснёт в объятиях Грэга счастливая.

В квартиру входили поздно ночью на цыпочках. Толкались плечами и смеялись тихо-тихо.

— Ну, что, родители, явились? — полоска света падает из комнаты дочери в коридор. Сама Ева стоит, уперев руки в боки. — Как дети малые крадётесь. Дожились! И эти взрослые будут рассказывать мне, как себя вести?

Она делано закатывает глаза и поднимает руки вверх. Артистка. Грация сумасшедшая. Сейчас Ева ещё больше похожа на отца. И внешне, и движениями.

У Юли прекрасное настроение.

— Иди спать, морализаторша, — мягко ворчит она и, не сдержавшись, снова смеётся. — Мы уже дома и никуда не уйдём.

— А папа теперь будет жить с нами? — щурит дочь хитрый глаз.

Интересно, если она скажет «нет», закатит скандал? Обидится? Будет дуться? Начнёт с жаром доказывать, что они не правы?

— Я остаюсь, — у Грэга ни тени сомнения. Он всегда быстро принимал решения и никогда не жалел, если что-то шло не так.

— Останешься, если дашь слово.

— Ева! — ахнула Юля. Что за условия ещё такие? Непоседливая, с вечными придумками дочь.

— Ну, и что же ты хочешь, Афанасьева? — Юля вздрагивает: так по-учительски деловито звучит вопрос в устах Грэга.

— Не вздумай ничего обещать, не подумав, — дёргает она за рукав куртки. — Ева потом не слезет с тебя.

— Женись на маме назад. А то я вас знаю. Завтра поцапаетесь — и привет. И будем мы потом сами ребёнка воспитывать.

— Какого ребёнка? — Юля прикладывает ладони к лицу. Дочь сегодня, как назло, решила весь свой нестандартный набор причуд показать.

— Такого, — Ева разводит руки в стороны, — маленького.

— А, ну если маленького, это в корне меняет дело, — Грэг очень серьёзен и смеяться не собирается. — Женюсь!

— По рукам? — протягивает дочь ладонь.

— По рукам! — Грэг звонко бьёт своей рукой о руку дочери.

— А меня спросить? — Юля понимает, что в меньшинстве. Две пары глаз смотрят на неё одинаково.

— Поздно, мать, — вздыхает Ева. — Ты, главное, не волнуйся. Тебе волноваться нельзя. Мы с папой сами. За тебя всё решим. А ты радуйся и… как это правильно? — смотрит выжидательно на отца.

— Расслабься и получай удовольствие.

Вот теперь в голосе Грэга — смех. Спелись за секунду.

— Хорошо, — лучше изобразить покорность, — но учтите: вы сами напросились. Так что никакого нытья и поблажек не ждите. А то я волноваться начну, а мне нельзя.

— И кто у нас манипулятор? — Ева прикрывает один глаз. — Спокойной ночи, родители! У нас предстоят насыщенные дни, так что не подведите. На вас смотрят ваши потомки — будущее нации!

— И в кого она такая умная? — Грэг провожает дочь взглядом.

— Можно подумать, ей не в кого пойти, — смеётся Юля. — Пойдём, я с ног валюсь. Постелю в большой комнате. Я ещё ванную хочу принять.

Он ловит её за руку. Смотрит серьёзно.

— Не хочу без тебя.

Несколько простых слов, что согревают душу.

— А кто тебе сказал, что ты будешь без меня? — поправляет она белую прядь, что выбилась из хвоста и падает ему на глаза. — Здесь не царские палаты. Всего две комнаты. Одна из них — Евина, вторая моя. Теперь наша. Хватит торчать у порога. Раздевайся.

Как это привычно. Словно не было долгих лет разлуки. Её мужчина снимает обувь и куртку. Мягко ступает по полу. Заходит в комнату. Он везде как дома. А здесь — и вовсе свой, привычный. Будто никуда и не уходил.

Он не спит и ждёт, и когда Юля возвращается, привычно прижимает её к себе. Знакомым жестом. Рукой, которую она знает наизусть: каждый шрамик, каждую выпуклую вену.

— Ты предохраняешься, Юла? — спрашивает он тихо, когда она уже готова провалиться в сон.

— Нет, конечно, — отвечает честно. — Незачем было.

— Значит, Ева не так далека от истины.

Юля поворачивается, упирается рукой Грэгу в грудь. Смотрит в глаза. В темноте всё равно ничего не видно, но для неё это важно — лицом к лицу.

— Тебя что-то смущает или напрягает?

— Ты не сказала.

— Ты не спросил.

— Не подумала? — он дышит ровно. И сердце у него бьётся, как часы: спокойно, размеренно, чётко.

— Подумала, — лучше пережить этот разговор сейчас.

— Но промолчала, — он отнимает её руку со своей груди и целует пальцы. Каждый по очереди. А затем — запястье. В самое чувствительное место. Проходится языком, зная, что от этого она теряет контроль. Сходит с ума.

— Ты тоже почему-то не был разговорчивым.

— Юла, — теперь он смотрит на неё. Видеть бы его глаза — нестерпимо сильное желание.

— Что? — в голосе её — почти вызов.

— Я сделал это намеренно. И хочу, чтобы ты знала об этом. И если ты беременна, я хочу этого ребёнка.

— Знаешь, что у нас хорошо?

— И что же? — Грэг снова овладевает её рукой. Поглаживает между пальцами, нежно сжимает каждую фалангу. Ей стоит большого труда не стонать в голос.

— Мы порой мыслим одинаково. Поступаем одинаково.

— Произносим одни и те же слова. Знаю. Может, поэтому мы идеально подходим друг другу. Тогда. И сейчас. Давай спать, Юля. Скоро новый день придёт, а с ним — очень много хлопот. У меня — Макс и Альда.

— У меня тоже, — тихо смеётся она, устраиваясь поудобнее на его груди.

Ради таких мгновений стоит жить. Хорошо, что река жизни бесконечно меняет свои воды. Потому что когда заходишь в них снова, острее чувствуешь, что было, и трепетнее ценишь, что есть.