Глава 25

Солнце давно уже стояло в зените, когда полог шатра откинулся и под яркие лучи вышла, нагибаясь, Николь. Следом за ней выскочил гордый собой ирлис: хвост трубой, усы топорщатся, шерсть лоснится. Одна из больших кошек вчера долго вылизывала дремлющего малыша.

Тахир усмехнулся – вряд ли ирлисы действовали из любви. Скорее, забота о молодняке была в их инстинктах.

Дерзкий проказник спас хозяйку и знал об этом.

Тахир тоже действовал на инстинктах, когда понял, что змея ужалила Николь. Руки сами собой рассекали кожу, глаза отмеряли капли, а губы шипели ирлису: «Твоя очередь отдавать жизнь». И тот отдавал. Без оглядки, без остатка. Пока не закачался у порога смерти, потеряв сознание. Что там жизни в этом маленьком комке шерсти, но этого хватило, чтобы удержать.

Николь вместе с ирлисом несколько часов пробыли в жутком состоянии – ни живые ни мертвые. Когда каждая секунда казалась часом.

Эйдан правильно шевелил Джантара – нельзя просто сидеть и ждать, медленно сходя с ума.

Тахиром тоже овладевал ужас от мысли, что это он пропустил змею, когда ставил лагерь, от мысли, что больше не будет нелепой Николь, про которую они так толком еще ничего не узнали. Но самое страшное потрясение его ждало, когда он взглянул на Талису и увидел на ее лице печать вины.

Он привык к ее жестоким играм… Но это уже ни в какие рамки…

Так грязно и так подло. Во всем лагере уязвима для яда змеи была только Николь. Талиса, ревнивая дрянь, единоутробная сестра.

Она сама шагнула к нему с протянутым кинжалом, но он прошипел ей:

– Молись, чтобы она выжила.

Тахир отвернулся и начал собирать лагерь. Чувство вины разъедало изнутри, давило на плечи и скручивало пальцы. Он же видел, что на Талису долина влияет сильнее всего, знал, что та плохо контролирует себя из-за ревности. И Демон, скотина, наверняка тоже видел, как плохо Талисе, но ничего не сделал, будто и не делил с ней когда-то постель.

Талиса, вне всяких сомнений, совершила зло против своих же, но в первую очередь виноваты мужчины. Тахир хрустнул пальцами.

Джан долго сопротивлялся напору Талисы, не желая ее обманывать лишними надеждами. Но та все-таки продавила свое право греть его постель хоть иногда. А какой мужчина откажется от секса без обязательств? Тахир ощущал свою вину, зато пытался уважать решения Талисы и не лезть в ее личную жизнь. И к чему это в итоге привело?

А вечером, когда примчалось полдюжины ирлисов, Тахир их чуть не убил, приняв издалека за стаю диких собак. Моментально вскинул лук и натянул тетиву, готовый снести приближающихся тварей, и лишь в последний момент разглядел разницу в плавном движении гибких кошек. Ни на секунду не сомневаясь, он тут же раздвинул охранки, разрывая периметр, и уже через несколько минут тяжело дышавшие ирлисы разлеглись у шатра.

Остальным оставалось лишь удивляться, как от одного их присутствия розовела кожа у Николь и выравнивалось дыхание. А ночью ирлисы ушли.

Тахир посмотрел на заспанную Николь. От ее разрумянившегося лица слегка кружилась голова. В ушах до сих пор звучало эхо ее стонов, проникающих ранним утром сквозь тонкое полотно шатра.

– А где все? – Она зевнула и потянулась.

– Демон, Талиса и Эйдан с утра пораньше ушли к источнику, – отрезал Тахир.

– А-а…– Николь растерянно запнулась.

– А шлюхам место на подстилке, – вырвалось у Тахира. И впервые в жизни он хотел сам себе врезать за привычку хамить.

– Злишься, что тебя нянькой оставили, пока взрослые по делам ушли? – моментально ответила Николь, не давая Тахиру даже шанса исправиться.

Она смотрела в его хищные злобные глаза и не ощущала внутри гнева. Лишь досаду.

Тахир внутренне улыбнулся. Самое восхитительное, когда у нежных созданий прорезаются зубки.

– Вы уже завтракали? Где Рим? – Николь продолжала делать вид, будто Тахир не пытался ее оскорбить.

– Каша еще горячая, – бросил он и отвернулся.

Какое-то едкое чувство теснило грудь Тахира и мешало дышать. Злость? А разве имел право он злиться? Ревность? Нет, как ни странно, он не ревновал. Отчего же странный холод внутри? Почему так тошно, словно лихорадка крутит?

Предчувствие!

– Рим! – крикнул Тахир, пытаясь не поддаваться панике.

Мальчишка еще вчера поглядывал на заманчивые ступени скалы, под которой они расположились. Наверное, просто залез повыше, вот и не слышит. После случившегося с Николь Тахир лично рассовал ему по карманам работающие охранки, так что ни один зверь не посмеет к нему подойти.

Да и не было зверей. Одиночные ящерицы лишь изредка шипели около охранок – ерунда по сравнению с мясорубкой первого дня.

– Рим?!

Рималь решил встретить первый луч, карабкался теперь наверх между каменными клыками и низкорослыми соснами, рискнувшими прорасти на крутом подъеме. Отсюда, с высоты, как на ладони была видна вся долина, узкой полосой засевшая между крутых склонов, словно след от гигантского меча, опущенного на хрупкую землю плашмя. И Рималь теперь сидел точно над острием невиданного клинка. А там, где начиналась у меча рукоять, шипел и извивался Туман. Впитать, запомнить чудесный вид и рассказать потом своим.

Остановиться бы мальчишке, повернуть назад да спуститься обратно в лагерь. Но Рималь поднимался по камням, источенным ветрами, все выше и выше. Цеплялся ловкими пальцами и подтягивал тонкое жилистое тело вверх, словно кто-то подталкивал его, подгонял и заманивал сладкой высотой.

Сам себя забыл Рималь: и о том, что не предупредил, куда ушел, и даже не спросился, потерял мысль, растряс природную опаску. Лишь отстраненно следил, куда ставить ногу, за какую ветку цепляться. Из-под ступней выскакивали камни, края расщелин осыпались. Но странное упорство, чужое, дышащее в затылок, гнало мальчишку все дальше.

А потом внезапно чужая ладонь, удерживающая затылок и не дающая сбиться с шага, исчезла. И разом навалилась усталость. Пальцы, стертые до крови, лишились прежней цепкости, и обнаружил себя Рималь на отвесной скале, опирающимся практически на воздух…

Достаточно оказалось лишь одного порыва ветра, чтобы он сорвался и упал вниз, прямо на острые камни.

Скалы поглотили крик мальчишки, лишь птицы испуганно взлетели в небо.

Рималь был еще жив.

Он на остатках силы перевернул свое разбитое тело с живота на спину и лежал теперь, всматриваясь в небо. Только падающая синева осталась во всем мире и ничего более. Ни рук, ни ног, ни боли, ни сожаления. Лишь холод опускающегося неба и тепло благодарности к Тахиру, согревающее душу…

Может, это боги его подгоняли? К себе подманивали?

Захотелось напоследок увидеть Тахира, того, кого за брата почитал. Кто по неведомым причинам не просто сохранил жизнь, но раскрасил ее, словно лихой художник. Рималь вспомнил, как Тахир, посмеиваясь, водил его в бордель. Как было вначале стыдно, а потом хорошо. Как учил из лука стрелять. Как дыхание ставил и пальцы. Как учил стрелы точить разные.

А жизнь до Тахира не вспоминалась совсем. Серая была жизнь, невыразительная. Отец его не любил, и мать вечно сердилась. Да только он все никак не мог понять, чем провинился. Рималя любила лишь сестра, бегала за ним хвостиком. Такая добрая, но на беду свою красивая. Рыжие кудри выбивались из-под меховой шапки и освещали мир вокруг. Не успела расцвести, как уже Ирдас-старший ее заприметил. Разве мог Рималь позволить чудовищу растоптать единственное, что грело его в серой жизни?

Не мог. Он хорошо помнил гнев, разделивший жизнь на «до» и «после». И рев внутреннего зверя, сжигающего вены. А после внутри наступила такая пустота, что и жить не захотелось. Потому и стоял покорно у хижины, ждал, когда придут за ним и рассекут серую нить его жизни. А сын Ирдаса хмуро осмотрел его, дернул за седые пряди, заглянул в глаза с лопнувшими капиллярами и увел за собой. Ни разу не спросил Рималь у Тахира, почему тот так поступил. Принял его перевернутую картину жизни как само собой разумеющееся. Быть злым для мира и добрым для того, кого должен убить.

Рим прикрыл глаза и вдруг ясно увидел Тахира.

Да вот же он стоит, сердито щурится на Николь, а та, словно солнце, сияет посреди выцветшего края. Добрая и светлая.

Рималь понимал ясно как никогда, что Тахир, будто сломанный зуб с обнаженным нервом, отделился от окружающего мира жестокостью, обретя безопасность и… одиночество. И сейчас еще сильнее беснуется, потому что Николь отняла у него броню и стены снесла.

Рималь взъерошил ветром волосы Тахира и нежно провел по щеке Николь. Ее светлая душа идеально отражает темные глубины Ирдаса. И это так прекрасно! Жаль, что они этого еще не видят. Не время.

– Поторопись, – беззвучно потеребил он Тахира, – поспеши меня убить. Смерть уже за спиной, скоро без тебя заберет.

***

Тахир обнаружил Рималя, когда смерть уже окончательно положила свои ладони на его лицо.

– Я ждал…– силился произнести очнувшийся мальчишка.

Синие губы, хрип, свистевший в горле, и болезненно блестевшие глаза, умоляющие о свободе.

Тахир молча всадил кинжал точным ударом между ребер, враз обрывая утекающую жизнь. Отбросил клинок и обнял обеими руками стремительно деревенеющее тело.

– Тебе спасибо, брат, – беззвучно прошептал он.

Чертова, кетаста! Какие боги решили, что убить брата за смерть отца – это то, что «должно быть»?

Тахир ненавидел отца, но не смел поднимать руку, опасаясь кары за столь тяжкий грех.

Его мир перевернулся, когда он шел мстить за отца, а обнаружил перепуганного мальчишку, так похожего на него самого. Мальчишку, который, сам того не ведая, убил своего же отца и теперь покорно ждал смерти. Боль от печати ничего не значит, если потом всю жизнь придется провести с осознанием, что убил своего же брата? Осмелившегося совершить то, на что у самого Тахира кишка оказалась тонка.

Руками, измазанными в крови Рималя, Тахир отвернул ворот рубашки и погладил печать клятвы. Боль, с которой он уже сжился, уходила, оставляя после себя звенящую пустоту и горечь потери.

Дион Ирдас, избивающий собственную жену, годами насиловал женщин в подвластных ему деревнях. Стоило ли удивляться, что по окрестностям бегало немало его бастардов. К счастью, сила крови у Диона была слаба, и от простых женщин дервины получались совсем никакие. Без должных обрядов в таких сынах кровь не просыпалась.

Какой же ужас пережил Рималь, если в его волосах навеки остались седые пряди? Если в его крови без всякой подготовки и ритуалов проснулся зверь, вырвался и выжег сам себя. Единственный раз Рималь ощутил себя дервином – в тот миг, когда отбивал свою сестру у Диона Ирдаса и убивал его.

Тахир не жалел ни о чем. Ни о решении сохранить жизнь мальчишке идать ему немного больше, чем отмерено богами. Ни о решении идти с Джантаром в Белые земли. Он знал, что рано или поздно смерть приберет к рукам задержавшегося Рималя. Отцеубийцы перед богами, брата для Тахира. Он привязался к долговязому мальчишке. Но в темной части своей души просил богов не затягивать, ведь боль от печати на груди с годами становилась все сильнее и сильнее. Он давно решил, что будет беречь мальчишку, но не прятать за стенами.

И все же глупая смерть. Зачем он полез на эту обветренную отвесную скалу? И ведь высоко забрался, раз от падения ни одной косточки целой не осталось.

Видимо, проклятое «так должно быть». И все же глухое «прости» само сорвалось с губ Тахира.