Глава 36

Что там говорят про бабочек в животе? Что это всё сиропный бред из любовных романов?

Но внутри меня сейчас действительно будто бы вспорхнул их целый рой. В животе разливаются тёплые спазмы. Губы Тима мягкие, а ещё приятно шершавые. На своих же губах я ощущаю нежное покалывание.

Мир вокруг меня кружится. Сердце готово разлететься от трепета, что сейчас переполняет мою грудь.

Только это длится всего мгновение. Несколько секунд. Всего на несколько секунд моё сердце становится будто бы из сахарной ваты. Я чувствую его лёгкость и сладость, которую оно пускает мне по венам.Я ведь целую того, в кого безумно влюблена.

А потом все мои сахарные чувства превращаются в липкую жижу из правды...

Мои губы всё ещё касаются губ Тимура, но так и не получили ответ. Его губы, такие тёплые, не двигаются.

Теперь мой мир трещит по швам. И этот треск отрезвляет.

Я отшатываюсь от Тимура и с силой сжимаю свои губы. Судорожно втягиваю носом воздух и Тим делает то же самое. Вся прелесть и теплота полумрака вокруг нас рассеивается. Я снова оказываюсь в холодном номере дешёвой гостиницы, где на полу перед нами лежит грязное, окровавленное полотенце.

— Прости, — хриплю, словно заядлая курильщица.

От волнения голос садится до неузнаваемости. Отворачиваюсь и страшусь хоть мельком взглянуть на Тимура. Это ведь будет больно.

— Аня… — тихо зовёт меня он.

А я вдруг всё понимаю. Всё осознаю, что только что натворила.Я ошиблась. Так жестоко и глупо. И лёгкие прокалывает осколками моей разлетевшейся вдребезги хрустальной наивности. Хотя нет. Это просто тупость.

— Я… — Подскакиваю с кровати. Слёзы уже одна за одной слетают по щекам. — Боже… — Быстро вытираю их дрожащими пальцами.

— Ничего такого не случилось, — в голосе Тимура каменное спокойствие.

Но у меня в груди разрывается душа и мечется сердце. Я принимаюсь метаться по номеру вслед за ним: шаг от кровати к стене и вдоль неё несколько шагов туда и обратно. Поднять взгляд на Тимура страшно. Поэтому бормочу куда-то в пол:

— Извини.

— Не за что извиняться. Ты…

— Я не хотела! — вырывается из меня громкое. И в этом порыве я осмеливаюсь посмотреть на Тима. Он всё ещё сидит на кровати и, подавшись чуть вперёд торсом, облокотился на колени. Плечи опущены, пальцы сжаты в замок так крепко, что я вижу натянутые канатами жилы на его руках. А пронзающий взгляд Тимура направлен на меня.И кого я обманываю? — То есть хотела, но… — говорю уже с надрывом, — но не так. В смысле... Я не это имела в виду.

Тим слегка приподнимает брови, а глаза его сужаются.

— И что ты имела в виду?

— Не знаю, — шепчу потерянно.

— Ань…— Тим мягко понижает голос и улыбается уголками губ. Тех самых, от которых так нужен был ответ. И мне окончательно хочется разреветься.

— Тимур, я всё поняла…

Он вдруг выпрямляется. И кажется, что собирается подняться с кровати.

— Да ни черта ты… — медленно начинает Тим, а лицо его становится серьёзным.

Но я сразу же предупреждающе выставляю вперёд ладонь. Тимур послушно замирает, а я сбивчиво тараторю:

— Не надо. Я… Мне домой пора. Я пойду, хорошо? — И медленно пячусь к выходу.

— Аня, стой, — резко чеканит Тимур. Поднимается с кровати, грозно расправляя широкие плечи.

Но на меня уже обрушивается волна отчаяния. Из глаз так предательски и постыдно рвутся слёзы.Я поцеловала Тимура, а он мне не ответил.

— Всё нормально. Правда, — выдавливаю из себя усмешку.

Ловлю взгляд Тима и понимаю: я разольюсь перед ним слезами прямо сейчас. Потому что в зелёно-карих глазах я вижу вину и растерянность.

Резко разворачиваюсь на пятках и рвусь на выход.

— Аня! — врезается громкое мне в спину, но мои пальцы уже сжимают и дёргают ручку двери номера.

По коридору третьего этажа несусь к лестнице, со страхом ожидая, что услышу за собой шаги Тимура. Понимаю, что это как-то глупо и истерично, но ничего поделать с собой не могу. Паническое чувство стыда гонит меня, будто бы розгами хлещет. Да. Именно паническое.

В груди горячо. Руки и ноги трясутся. По ступенькам вниз сбегаю чуть ли не кувырком.

Девушка на ресепшен, кажется, что-то выкрикивает мне вслед. А я даже не слышу. Выбегаю из этой гостиницы сама не своя. Только далеко убежать всё равно не выходит.

Я торможу буквально в нескольких метрах от её дверей. Прохладный ночной воздух кое-как отрезвляет жар, опаляющий моё лицо и душу, а инстинкт самосохранения остужает пыл бежать куда глаза глядят. Я вовремя осознаю, что сейчас нахожусь одна посреди слабо освещённой фонарями улицы, чёрт его знает как далеко от дома.

Прислоняюсь спиной к шершавым кирпичам стен гостиницы и достаю из кармана телефон. Заказываю такси и жду его всё там же. Не двигаюсь с места. Дышу ртом и вгоняю в лёгкие сырой ночной воздух так, будто бы он сейчас закончится на этой планете.

Но то и дело бросаю взгляд на двери гостиницы. Я даже не знаю, боюсь ли я, что в них появится Тимур, или же теперь хочу этого…

Такси подъезжает ко мне меньше чем через пять минут, а из гостиницы так никто и не выходит.

На плохо гнущихся ногах подхожу к машине. И я, наверное, совсем лечу с катушек, потому что ощущаю на себе взгляд. Только на улице, кроме меня, никого. Не знаю зачем, но я поднимаю голову. Смотрю на тёмные гостиничные окна.

Господи, ну я и дура! Неужели я и правда думаю, что сейчас Тимур будет стоять где-то там и смотреть?

Мотнув головой, стискиваю зубы и наконец сажусь в такси, оставаясь наедине с жутким ощущением своей тупости.

***

Утро ужасно. У меня нет сил встать с кровати. Тело как свинцовое. Я с трудом распахиваю глаза после звонка пятого будильника и крика мамы, уже вернувшейся с дежурства, откуда-то из глубин квартиры.

— Аня! Вставай! Занятия уже через час, а ты всё ещё лежишь.

А я бы так и лежала дальше. Делала вид, что, кроме этой комнаты и моей кровати, мира больше не существует.

Потому что я знаю, как себя вести здесь. Можно повернуться на другой бок, закрыть глаза и снова провалиться в сон. Или встать, походить по спальне, взять с полки книгу и отлично провести с ней время, устроившись на той же кровати. А как вести себя с сегодняшнего дня за пределами своей комнаты, я не знаю.

Говорят, что утро вечера мудренее. Врут. Никакой мудрости мне не прибавилось.

Вернувшись домой, я так и не смогла нормально уснуть. Сон смешался с реальностью. Мне снился Тимур и бои. А ещё снился наш поцелуй.

Точнее, мой. Только мой поцелуй.

Раз за разом я просыпалась на этом моменте, когда мои губы касались его губ. Просыпалась с ощущением, как что-то сжимается в груди. Открывала глаза, хватала телефон, видела пустой экран и сразу же отключалась, ныряя в минуты, что отпечатались в моей памяти, когда я наблюдала за боем Тимура.

И так раз за разом. Всё по кругу. Спала так плохо и нервно, что футболка моей пижамы влажная. Кажется, я даже потела во сне.

Поэтому сейчас я заставляю себя хотя бы просто сесть на кровати. Спускаю ноги на пол и касаюсь левой, босой стопой чего-то прохладного. Бросаю взгляд вниз. Мой телефон!

Игнорирую жуткую тяжесть в мышцах, быстро наклоняюсь и беру гаджет в руки. Не с первого раза отёкшими пальцами снимаю блокировку с его экрана.

Сердце пропускает удар. Ничего. Ни звонка. Ни сообщения. Горечь разочарования стискивает горло. Тимур ничего не написал.

Прикрываю глаза, к которым уже подкатывают жгучие слёзы.

Кажется, вчера я всё испортила. Неужели я могла подумать, что, поцеловав Тимура, получу на это ответ? Какой идиоткой нужно быть, чтобы полезть к нему со своими чувствами? Как я вообще позволила себе влюбиться в Тима? Когда я это сделала?

Чего я ждала? Хеппи-энда? Жарких объятий и признаний?

— Аня! — слышится недовольный крик мамы из-за двери спальни.

Втягиваю носом воздух и сжимаю телефон в ладони. Главное — не пустить слезу при маме.

Все утренние сборы и процедуры я совершаю на автомате. Принимаю душ, чищу зубы, стягиваю волосы в тугой хвост на затылке и даже не глажу помятую рубашку в клетку. Просто надеваю её на себя, заправив в чёрные джинсы.

В голове какая-то вязкая каша. Примерно такая же, которую мама ставит передо мной на завтрак. Я просто мешаю её ложкой не в силах запихнуть в себя ни грамма. Так и сижу, сгорбившись над несчастной тарелкой.

— Как переночевала? — а вот мама с удовольствием уже доедает овсянку.

— Хорошо, — отвечаю вяло и всё-таки засовываю в рот ложку каши.

Приходится давить рвотный рефлекс, когда проглатываю овсянку. И, видимо, это слишком заметно отображается у меня на лице.

— Ты не заболела? — мама сразу же становится обеспокоенной. — Выглядишь не очень.

Я едва не хмыкаю вслух. А как должна выглядеть та, кто вчера раскрыла свои чувства, но так ничего и не получила в ответ?

— Не выспалась, — отвечаю маме.

— Сериалы поди опять свои полночи смотрела, — бурчит она. — Сегодня сколько пар?

— Две.

— Значит, придёшь примерно часам к двум. Я как раз посплю после дежурства, а потом мы…

Но рассказ о маминых планах прерывает мой завибрировавший телефон на углу стола. Два кратких «вж», означающих входящие сообщения.

Я словно удар током получаю. Сразу же вздрагиваю, а сердце подпрыгивает в груди. Кидаю взгляд на телефон, только вот заглянуть на светящийся экран не успеваю. Мой смартфон оказывается в руках у мамы.

— Тебе сообщение, — констатирует она.

Я бледнею. И с ужасом наблюдаю, как мама смотрит в экран моего телефона. Ведь там в уведомлениях видно и отправителя, и содержание сообщения. Леденящая мысль проскакивает у меня в голове. А что, если это Тимур? Что, если он написал мне по поводу вчерашнего?

— Дай телефон, — срывающимся голосом прошу маму.

— Соня пишет, что сегодня придёт на пары, — спокойно заявляет она.

Я чувствую облегчение, но следом ядовитый укол обиды. Это не Тимур…

— А. Да, — выдыхаю я. — Она болела.

— А ещё спрашивает, в каком платье ты поедешь на студенческую весну. Ты собираешься на дискотеку? — мама поднимает на меня взгляд. И по её глазам вижу, что эта информация ей не по душе. — Почему мне не сказала?

Потому что я всё это время думала о парне, что прячу на нашей даче. Но, конечно же, говорю иное:

— Из головы вылетело, — пожимаю плечами. — Всех первокурсников обязали быть на этом мероприятии.

Мамины губы становится одной недовольной линией.

— Ну раз обязали. И когда оно?

— Завтра.

— И в чём ты планировала идти?

— Там дресс-код. Девочки должны быть в чёрных платьях.

— Отлично. Твой выпускной наряд может подойти. Надо подумать над причёской. Должно быть что-то невычурное…

— Мам, можно телефон? — повышаю голос и протягиваю ей раскрытую ладонь. — Я уже ухожу.

Мама несколько секунд смотрит на меня, потом заглядывает мне в тарелку с почти нетронутой овсянкой.

— Ты что-то плохо поела, — холодно отмечает она.

— Некогда. Я опаздываю, — выдыхаю нервно и не свожу глаз со своего гаджета, зажатого в маминых руках.

Она наконец протягивает мне телефон. А я, схватив его, натянуто улыбаюсь, подрываюсь из-за стола и выхожу из кухни.

***

— Анька! — за моей спиной по коридору летит крик, а потом меня буквально едва не сносят с ног.

Соня подлетает ко мне с жаркими объятиями. Сжимает руками так, что перехватывает воздух в лёгких.

На мгновения моё паршивое настроение отступает. Я позволяю себе искренне улыбнуться и так же крепко обнять Трофимову в ответ. Сонька отодвигается от меня и одаривает светящимся взглядом.

— Не поверишь, что я осознала! Лучше я буду просиживать зад на парах, чем полоскать горло календулой. Ангина — это такая дрянь, — она показательно морщит нос.

— Рада, что ты выздоровела! — смотрю на сияющую Соню и даже где-то жалею, что болела именно она.

Вон какая: румяная, радостная…

Заболей я, возможно, не наделала бы никаких глупостей и сейчас могла бы улыбаться не через силу. А Соня уже подхватывает меня под руку и тащит к аудитории.

— Рассказывай. Как дела? Что нового?

—Я прячу Тимура Горина у себя на даче, спала с ним под одним одеялом, была на его боях, а потом поцеловала.

— Аня… — Получаю ты лёгкий удар в бок.

— А? — поворачиваюсь к Соне.

И на меня с удивлением и недоумением смотрят два широко распахнутых глаза.

— Я спрашиваю, что нового было здесь? Чего молчишь? — с нотками обиды произносит Трофимова.

А я понимаю, что ответила на вопрос Сони где-то в своих мыслях.

— Да ничего, — равнодушно жму плечами. — Конспекты, лекции.

— А Петрова и Красно?

— А что они? Их тоже почти неделю не было, — мой ответ звучит одновременно со звонком на пару.

Мы как раз успеваем подойди к дверям аудитории. Сонька заходит туда первой и тут же бросает мне через плечо вполголоса:

— Зато сегодня обе здесь.

А мне можно было и не уточнять. Блестящее и яркое сложно не заметить. На Полине тошнотворно-розовый пиджак, а у Красно теперь новая причёска. Она выкрасила несколько прядей волос в разные цвета радуги. И обеим уже с утра весело: они в голос о чём-то откровенно ржут.

Боже. И почему эти курвы не поступили куда-нибудь в цифровое? А может, есть университет тиктокеров?

Проскальзываю на соседний ряд следом за Соней, которая заняла нам свободную парту. Сегодня у нас две пары философии подряд. Преподаватель уже в аудитории. Он встаёт за кафедру, а группа замолкает.

Преподаватель пофамильно двигается по списку, проверяя наличие докладов. Честные студенты идут отвечать к доске, а ленивые получают минус баллы в рейтинг. Так и проходят пары одна за одной. К концу второй очередь доходит и до меня.

Правда, свою фамилию я слышу не сразу. Уже на второй минуте первой пары я скрываюсь в своих мыслях. Разве можно думать об истоках античной философии, когда почти каждую секунду жду в телефоне сообщение от Тимура?

— Просветова, ау? — Преподаватель стучит ручкой по столу, а Сонька толкает под партой ногой, заставив меня встрепенуться.

— Да. Фёдор Семёнович. Я здесь.

По аудитории раздаются смешки.

— Вижу, что вы здесь. Отвечать будете? — преподаватель поглядывает на меня поверх своих очков.

— Иди уже… — тихо бубнит мне Соня, подталкивая встать. — Сейчас же минус влепит.

Взяв свой доклад, я неуверенно иду к кафедре. Пытаюсь хоть что-то вспомнить из того, что написано на моих листах и о чём сейчас должна идти речь. Тщетно. В моей голове теперь об этом ничего. Как ветром сдуло.

Поэтому, когда оказываюсь за кафедрой и кладу на неё доклад, понимаю, что придётся просто читать.

— Основы философии Фалеса Милетского, — хрипло начинаю я. — Фалес…

— Фаллос, — раздаётся откуда-то с задних рядов, а я запинаюсь.

— Оу, у кого-то явно недотрах, — слышится следом, и, кажется, это голос Красно.

Я откашливаюсь и начинаю заново, но уже повысив голос:

— Фалес Милетский…

— Просветова, а ты фаллос-то вживую хоть видела? — получаю омерзительный вопрос.

И кто бы сомневался, что его мне задаст Полина. Поднимаю на неё глаза. Она жжёт меня ядовитым взглядом. Воздух в моих лёгких тяжелеет, и я не знаю, что толкает меня демонстративно огрызнуться:

— Видела.

Глаза Петровой сверкают, а преподаватель ударяет по столу ладонью.

— Так! А ну, замолчали все. Аня, а ты продолжай или тоже получишь минус десять баллов перед самым зачётом.

Сжимаю пальцами края кафедры и читаю доклад дальше. Но периферическим зрением всё равно не могу выпустить Петрову. Как будто чувствую, что на этом она не остановится. И оказываюсь права.

Пока я просвещаю своих одногруппников о том, что в области геометрии Фалес установил ряд равенств, Полина достаёт телефон. Я замечаю, что его камера какое-то время направлена на меня.

Потом Полина с Женей шушукаются, уставившись в экраны смартфонов. И чем больше я концентрируюсь на том, что вылавливаю боковым зрением, тем сильнее я теряю нить того, о чём написано в докладе. Приходится снова уткнуться только в его содержание. Пока по аудитории не проносятся один за одним смешки и гул жужжания телефонов. Это происходит почти одновременно. Даже мой телефон в заднем кармане джинсов вибрирует несколько раз. Значит, пришло сообщение.

И почему-то сейчас я уверена, что это точно не Тимур. По спине проскальзывает холод.

Я вдруг понимаю, что всю аудиторию накрыло мерзким хихиканьем. Неприятные догадки отзываются спазмом в животе. Ладонь сама собой сразу тянется к телефону, лежащему в заднем кармане. Я продолжаю читать на автомате, когда достаю свой мобильный. Осторожно кладу его на кафедру, бросая быстрый взгляд на экран. А там светятся оповещения об эсэмэсках из общего чата нашей группы.

Один взмах пальца по экрану, и я запинаюсь на полуслове. Моя интуиция меня не подвела. Полина не просто так наставила на меня свою камеру. В чате группы теперь красуется видео, на котором я, прямо здесь и сейчас, стою за кафедрой. Но только её изображение заменено на яркий стикер.

Я замолкаю вовсе. Ведь в этом чёртовом десятисекундном ролике я говорю в огромный половой член.

Меня сковывает едкое ощущение мерзости. Стою не в силах вымолвить больше ни слова, мои щёки горят, а сама я покрываюсь холодной испариной. Отголоски чужих насмешек звенят в ушах. Я растерянно поднимаю глаза на Соню, а та стреляет рассерженным взглядом в сторону Полины.

Вот кому сейчас точно весело. Она смотрит на меня, самодовольно улыбаясь, и в открытую показывает мне средний палец с идеальным ядовито-зелёным маникюром. Не знаю, чего мне хочется сейчас больше: рвануть прямиком к её пальцу и переломать его или забиться в угол.

— Просветова, чего замолчали? — голос преподавателя я слышу как из-под толщи воды.

Перевожу взгляд на него и тупо моргаю.

— У вас всё? — удивляется он.

Да. У меня всё. Всё плохо. Всё просто дерьмово. Я опять ощущаю себя как утром: тело и голова тяжелеют, жуткая усталость и бессилие словно к земле придавливают.

Меня спасает звонок с пары. Хватаю свой телефон, доклад и ретируюсь подальше от кафедры. Смотрю только в одну точку перед собой. Видеть лица одногруппников нет никакого желания.

— Надо с ней разобраться, — гневно шипит мне Соня, когда я оказываюсь у нашей парты.

— Да пошла она, — цежу и запихиваю в рюкзак ручку и тетрадь с лекциями.

— Но это так и будет продолжаться,

— Не от большого ума она это делает, — фыркаю, но у самой трясутся руки.

Хочется ими выдергать все патлы у Петровой. Именно сейчас она проходит мимо к дверям аудитории. О чём-то увлечённо болтает с Красно, а потом, словно почувствовав на себе мой взгляд, поворачивает в мою сторону голову.

И глаза этой суки самодовольно блестят. Петрова проплывает на выход как победительница, а я так и стою, сжав что есть сил пальцами лямки своего рюкзака.

— Предлагаю догнать её и лицо расцарапать, — слышу от Сони.

Только вот всё, чего я хочу, — это чтобы от меня отстали.

— Я домой, — сухо прощаюсь с нахмуренной Соней.

— Ты хоть на студвесну придешь?

— Угу, — мычу в ответ и, закинув рюкзак на плечо, смотря только себе под ноги, выхожу из аудитории.

Мне хочется реветь в голос.

***

Провожу ладонями по плотной чёрной ткани. Она обтягивает мои руки, грудь, талию, бёдра и опускается на два пальца ниже коленей. Я так давно не надевала платьев, что уже которую минуту топчусь у зеркала и смотрю на своё отражение с лёгким чувством отвращения. Поправляю вырез лодочкой и веду плечами, поморщившись.

Дурацкая студенческая весна!

Если бы не необходимость добровольно-принудительного присутствия, то я ни за что бы не пошла туда. Мне не нужны ни танцы, ни музыка, ни веселье.

Пошли вторые сутки молчания моего телефона. Нет, на него, конечно, приходят звонки и сообщения от мамы, Сони и сотового оператора. Только вот Тимур не объявлялся с того самого момента, как я переступила порог его гостиничного номера.

Ни эсэмэсок, ни звонков, хотя он несколько раз был онлайн в сети. А сама написать боюсь. Ведь если и на это не будет ответа, то я точно разлечусь вдребезги.

И это молчание давит на меня. Два дня я не в своей тарелке. Стоит только вспомнить то мгновение поцелуя, шершавые, тёплые губы, от которых не было никакой реакции, как в моей груди колет. Возможно, глупо так говорить, но мне кажется, что именно так Тим разбил мне сердце.

Знаю, чушь несусветная. Но я так чувствую.

Тимур молчит, а я понимаю, что, наверное, это всё. Дальше ничего не будет. Но, сколько бы я ни злилась, сколько бы ни винила саму себя, это не меняет одного.

Я всё равно влюблена в Тимура.

Сколько бы он ни молчал. Сколько бы я ни задавалась вопросом, почему он молчит. Сколько бы раз ни проматывала этот безответный момент поцелуя.

Даже сейчас, стоя перед зеркалом в чёрном вечернем платье, я себя-то толком не вижу. Смотрю словно сквозь отражение. Да, на мне лёгкий макияж — серебристые тени, тушь и блеск для губ, мои накрученные на плойку волосы собраны в низкий хвост, а на ногах чёрные лодочки на каблуке. Только мне наплевать, как я выгляжу.

Я уже отсчитываю минуты, когда смогу вернуться домой, залезть под одеяло и опять жалеть саму себя.

Телефон на моём столе оповещает о пришедшем сообщении. В груди вздрагивает сердце с глупой надеждой. Но я сразу же тушу её, бросив на своё отражение сердитый взгляд, — нельзя вечно так дёргаться от звонков и эсэмэсок.

Взяв телефон, вижу на его экране сообщение от Сони.

«Через пять минут буду у твоего подъезда. Номер такси 567».

Ещё раз смотрюсь в зеркало, заставляю себя улыбнуться и, взяв маленькую сумочку, выхожу из комнаты.

— Мам, я уехала, — кричу из коридора, когда ищу среди верхних вещей на вешалке своё пальто.

И мама тут как тут. Появляется из гостиной.

— Ты точно едешь туда с Соней?

— Точно, — бормочу я, перебирая куртки и пуховики.

А ещё жалею, что мой домашний арест чудесным образом отменился. И зачем я только ляпнула, что обязательное присутствие на студенческой весне — это приказ деканата?

— Во сколько будешь дома? — спрашивает мама.

Найдя своё старенькое серое пальто я стягиваю его с вешалки и поворачиваюсь к родительнице.

— Не знаю. Думаю, часа через два, — жму плечами и ловлю на себе изучающий мамин взгляд.

Она прямо-таки неотрывно осматривает меня с головы до ног. Потуже затянув пояс своего домашнего халата, мама хмурится.

— Что-то мне не нравится, как теперь сидит на тебе это платье. Стало слишком обтягивать. Как-то вызывающе. Наверное, ты поправилась с момента выпускного, — придирчиво произносит она, пока я накидываю себе на плечи пальто. — Может, наденешь что-то другое? — предлагает задумчиво.

Непонимающе округляю глаза и даже осматриваю себя сама, опустив взгляд. Она серьёзно?

— Что другое? Это единственное чёрное платье в моём гардеробе.

— Ань, оно сильно тебя обтягивает. Это действительно вызывающе, — мама ставит руки в бока.

Под её недовольно оценивающим взглядом хочется скукожиться. Я в замешательстве поправляю на себе платье. Даже начинаю перебирать в голове, что ещё есть в моём шкафу, но почти сразу понимаю: да какая вообще разница, как я буду выглядеть на этом весеннем балу? Кому я там нужна-то? Резко запахнув полы пальто, я забираю с тумбочки клатч и твёрдо заявляю:

— Извини, мам, некогда. Соня в такси ждёт.

А она уже раздражённо вздыхает:

— Только будь на связи. И прилично себя веди.

— Мам, — закатываю глаза. — Это студенческая весна. Там будет весь ректорат и даже губернатор.

— Тем более. — Мама целует меня в висок, а я наконец выхожу из квартиры и спешу в такси к Соньке.

***

— А у тебя попа, оказывается, прям такая… сочная, — вдруг говорит Соня, когда снимаю с себя пальто и отдаю его гардеробщице.

Забрав у неё номерок, я удивлённо кошусь на Трофимову с распущенными по плечам локонами, в блестящем чёрном платье с рукавами-фонариками, струящемся до самого пола, а потом снова принимаюсь осматривать саму себя. Даже хмуро заглядываюсь на свою на пятую точку и вспоминаю слова мамы.

— Думаешь, слишком вызывающе?

— Ты что? — восклицает Соня. — Наоборот, это классно. Правда, я бы ещё какие-нибудь аксессуары надела. И макияж поярче.

Я отмахиваюсь от слов Трофимовой, а она тут же дует накрашенные губы. Но нас обеих отвлекает звук фанфар, доносящийся из актового зала. Я, Соня и все те, кто ещё толкается в вестибюле нашей академии, одновременно поднимаем взгляды на огромные настенные часы.

— Чёрт! Уже ровно четыре. Кураторша нас убьёт, — сетует Сонька.

И мы без лишних разговоров, стуча каблуками, спешим по украшенным коридорам и лестницам академии в актовый зал.

На его входе нас встречает металлоискатель и два охранника по обеим сторонам от него. Всё серьёзно. Меня и Соню отмечают по фамилиям и выдают одинаковые чёрные ажурные маски. Трофимова радуется, что они не дешманские, а я скептически верчу свою в руках.

Ловлю себя на мысли, что вещица хоть и неплохая, но вот она точно выглядит вызывающе. Мама бы не одобрила. Но выбора нет. Таков сегодняшний дресс-код.

Аккуратно надеваю на голову и опускаю её себе на глаза, а Соня уже распахивает перед нами тяжёлые шторы, закрывающие вход в актовый зал.

Очутившись там, первые секунды я даже не узнаю пространство. Ряды кресел убраны, с потолка свисают блестящие нити и диско-шары, шторы на огромных окнах наглухо задёрнуты и украшены серебристыми гирляндами. Свет софитов приглушён, но весь актовый зал, заполненный студентами и преподавателями, как новогодняя ёлка: всё мигает, светится и искрится. Вокруг шум, гам и громкая музыка.

Я теряюсь в этой какофонии мерцающего света и звука, а вот Сонька сразу подхватывает меня под руку и тащит вперёд.

Мы пробираемся куда-то через толпу студентов. Все одеты строго по дресс-коду: девушки в чёрных платьях, парни в костюмах с белой рубашкой. Но лица и тех и других тоже в масках.

Я словно оказываюсь в царстве клонов. Не могу зацепиться взглядом ни за одно знакомое лицо, даже когда Соня притаскивает нас к нашей группе. Мои наряженные одногруппницы и одногруппники неузнаваемы. К своему удивлению, а потом и облегчению, не могу выловить взглядом ни Петрову, ни её подружку. Если они забили на приказ ректора об обязательном присутствии на этом мероприятии, то это даже прекрасно.

Куратор в чёрном платье и такой же, что и у всех девушек, ажурной маске, отмечает нас уже в своём списке и наказывает всем улыбаться и вести себя прилично, ведь на сцену выходит наш ректор.

В зале мгновенно воцаряется тишина. Торжественная часть мероприятия началась.

То ли моё внутреннее состояние тоски и апатии так влияет, то ли действительно это всё проходит скучно. Около получаса, не меньше, мы слушаем нудную речь ректора об истории нашей академии. Естественно, прерываясь на громкие аплодисменты.

Следом появляется сам губернатор, и опять идут долгие речи, поздравления, награждения студентов и преподавателей.

А мои ноги совершенно отвыкли от каблуков. Я не выдерживаю. Как только начинается концертная программа, шепчу Соне, что отойду ненадолго. Сама же прячусь у одной из стен. Прислоняюсь к ней спиной, стараясь хоть немного уменьшить напряжение в ногах.

И, пока «отдыхаю», скольжу глазами по танцующей толпе. Во вспышках светомузыки и блеска диско-шаров я вылавливаю взглядом кое-что знакомое. Рано радовалась, оказывается!

Я замечаю Петрову и Красно в компании нескольких парней. Хвала небесам, они увлечены своими телефонами и не смотрят по сторонам. Обнимаются и кривляются на камеры. Но желание уйти отсюда как можно скорее становится лишь навязчивее. Если у меня есть хоть какой-то шанс не пересекаться с Полиной, то это будет единственной радостью за прошедшие несколько дней.

Здесь мне делать уже нечего. Галочку о посещении получила, в ладоши торжественно похлопала, речам губернатора внимала, а для всеобщего веселья моё присутствие необязательно. Разве что Соня может обидеться, что прямо сейчас я собираюсь сбежать. Но, кажется, в данный момент она увлечена только танцами.

Я осторожно, вдоль стены, крадусь к выходу. Ныряю между тяжёлых штор и оказываюсь в коридоре. Металлоискатель издаёт краткий писк, но серьёзные дяденьки в костюмах никак не реагируют.

Я свободно проскальзываю мимо них и с облегчением выдыхаю, когда стягиваю с головы маску. Даже туфли перестают так сдавливать пальцы на ногах, когда спешу вниз по лестнице к гардеробу.

С улыбкой достаю из внешнего кармана сумочки номерок от пальто и протягиваю его гардеробщице. Только одежду свою я так и не получаю.

— До семи часов приказано никого не отпускать. Это особое распоряжение ректора, — озвучивается мне.

Лицо моё снова становится каменным. До семи? То есть ещё два часа здесь? Супер!

Только обратно в зал я не иду. Чур меня от этого веселья. Я возвращаюсь в пустынные коридоры академии, но через другую лестницу и в другом крыле. Здесь не горит свет и почти идеальная тишина.

Лишь изредка слышны отголоски музыки, что гремит в актовом зале.

Поднявшись на третий этаж, я медленно плетусь по коридору в самый дальний его угол. Там, возле кафедры криминалистики, есть небольшой закуток с широким подоконником и окном, отгороженным бетонной колонной.

Туда-то я и иду, слушая, как цокают мои каблуки по паркету. И я решаю ещё раз испытать надежду. Хочу взглянуть на экран телефона. А вдруг? Вдруг среди шума голосов и басов музыки я просто не услышала и пропустила…

Даже пальцы на ладонях холодеют, когда я лезу во внутренний карман сумочки. Но через секунду всё обрывается в груди.

В моём клатче нет телефона. Ключи от квартиры, салфетки — и всё… Оторопев, торможу посреди коридора. Проверяю клатч ещё раз, а его содержимое не меняется. Телефон я не нахожу. Панически вспоминаю, где и когда я видела гаджет последний раз. В памяти ловлю момент, как положила его в карман своего пальто, а вот оттуда, кажется, так и не достала.

— Да чтоб тебя! — цежу сквозь зубы.

И всё вокруг окончательно становится раздражающим. Музыка, доносящаяся эхом из актового зала, забытый телефон в пальто, принципиальная гардеробщица и туфли. Особенно туфли, в которых мои ступни уже горят.

К чёрту их!

Недолго думая, я резкими движениями одной и другой ноги сбрасываю эти проклятые лодочки. Они с грохотом отлетают на несколько метров вперёд по паркету. А потом на пол летит и мой клатч. Я остаюсь стоять посреди коридора босая. На моих ногах только тонкие чёрные капронки.

Но легче мне не становится. Вдруг осознаю, что даже если вот так, босиком, спущусь по лестнице, возьму свой дурацкий телефон, то это ничего не изменит. Едкий ком подступает к горлу.

— Идиотка! — бормочу я и сжимаю кулаки. Трясу головой и продолжаю говорить сама с собой: — Смирись уже. Не было ничего и не будет. Ты на хрен никому не нужна. Дура! Он не позвонит тебе и не напишет…

— Уверена? — у меня за спиной раздаётся хриплая усмешка.