Глава 15

Ди

Сонно щурясь, смотрю на Диму. Он лежит на спине, приложив пальцы к вискам, и хмурится. Боже, этот парень вообще когда-нибудь расслабляется? Хотя вчера после ресторана он вроде бы был весел. Такое ощущение, что большую часть времени Дима или самоедством занимается, или индульгирует в саможалости. Так редко вылезает из своей скорлупы, но когда вылезает, нравится мне намного больше. Он как будто сам себя боится и никак не поймет, как этого самого себя приладить к жизни вокруг.

– Доброе утро, – говорю, пока он там не накрутил себя с самого пробуждения. Дима, слегка вздрогнув, поворачивает ко мне голову, скользит взглядом вниз и снова отворачивается.

– Застегни шорты, пожалуйста, – произносит, прикрыв глаза, я опускаю взгляд.

Видимо, ночью расстегнула, не хотелось вставать и снимать их. Застегиваю, пряча улыбку. Так, что бы там ни говорил мистер зануда, ничто человеческое ему не чуждо. В том числе и утреннее возбуждение, видимо.

– Я позорно уснула, – улыбаясь, устраиваясь на боку, Дима поворачивается ко мне. – Прости.

– Брось. Если бы ты не уснула, то знала бы, что я заснул еще в душе.

Я смеюсь, уткнув голову в подушку. Все-таки он забавный, хоть и включает педанта временами.

– Какие у нас на сегодня планы? – спрашиваю его.

– До обеда я планирую проторчать в офисе, все-таки я тут в командировке, как никак. А после обеда можем сходить на пляж, на мамино место.

– Нет-нет-нет, – я приподнимаюсь на локтях, качая головой. – В мамино место мы пойдем ночью и только ночью.

– Ладно, тогда твои пожелания?

– Ты же хотел заглянуть в бабушкин дом… Может, этим и займемся?

– Хочешь потратить день на разбор старых вещей? – вздергивает он брови.

Я пожимаю плечами.

– Ты бы не рвался туда, если бы это были просто старые вещи. Значит, там что-то для тебя важное.

– Для меня – да, – кивает он. – Там мое детство, мои лучшие воспоминания.

– Ну вот, а ты предлагаешь мне все это пропустить.

Дима мягко улыбается, рассматривая меня, но ничего не говорит.

– Ну ладно, я в душ, потом на пляж, встретимся в обед?

– Хорошо.

На территории отельного пляжа я не задерживаюсь, иду прогуляться по поселку. Он небольшой, почти сразу попадаю на набережную, где стоит несколько баров. Прогулявшись дальше, натыкаюсь на овощной рынок и с удовольствием покупаю фруктов, безбожно торгуясь с продавцом – мужчиной восточного вида.

Обожаю торговаться, не столько потому, что хочу купить дешевле, сколько потому, что торг – это как вид искусства. Наблюдаю, как продавец наигранно возмущенно закатывает глаза, складывает пальцы, выставляя их вперед, и утверждает, что я его обкрадываю – прелесть же. Ввязываюсь в диалог, а через десять минут мы расходимся уже чуть ли не друзьями, кроме купленного мне еще вручают кисть бананов в подарок.

Усевшись на запруженном людьми городском пляже, с удовольствием завтракаю фруктами, разглядывая всех вокруг.

Нет ничего интереснее обычной человеческой жизни. Наверное, поэтому мне нравится быть барменом: я могу наблюдать вот это разнообразие эмоций и судеб. Вот он, один момент, в котором собралось их в достатке, и для каждого – это что-то свое, основанное на прошлом опыте, общем эмоциональном фоне, эмпатии. Даже элементарное испорченное с утра настроение создает в этом моменте новую уникальную реальность. И место, с виду одно и то же, становится точкой, где соединяются множество миров.

Люди ведь постоянно гоняются за чем-то высшим, неосознаваемым, ищут мистический опыт, божественное, астральное… А оно вот – каждый момент времени перед их глазами, просто остановись, замедлись, и ешь большой ложкой!

Ничего удивительного, что время до обеда пролетает моментально. Когда прихожу в ресторан, Дима уже там, смотрит меню.

– Ну как там офис? Стоит? – падаю рядом с ним.

– На меня посматривали с интересом и настороженностью.

Я фыркаю.

– Подумаешь, что ты такого сделал? Тем более в нерабочее время можешь заниматься, чем угодно. Это, кстати, и есть профессионализм: когда ты можешь переключиться с отдыха на работу и обратно в любой момент. На такое далеко не все способны. Многие зациклены на работе настолько, что не могут отпустить ее даже в отпуске. А некоторые настолько расслаблены, что не могут собрать себя в кучку даже для выполнения элементарных задач. Ни та, ни другая сторона не находится в гармонии с собой. И еще к тому же осуждает тех, кто так может, считая, что таким образом они плохо себя показывают. Но ведь это глупо, почему хороший руководитель не может весело проводить время вне работы?

– Ты случайно не ведешь какие-нибудь курсы в свободное время? – Дима улыбается, качая головой.

– Я веду курсы прямо на работе с каждым, кто садится за стойку и берет выпить. Кстати, я вот думала, было бы прикольно сходить к психологу, у которого кабинет сделан, как кухня. Ну ты понимаешь, сколько разговоров происходит на кухнях, залитых желтым светом от одной лампочки, потому что остальные перегорели… И ночь за окном обязательно, прокуренные занавески, шум чайника… Я бы к такому психологу точно сходила бы.

– Отличная идея, правда, – кивает он. – Странно, что это еще никому не пришло в голову.

– Ну идею в космос мы запустили, а так как я не собираюсь ее воплощать, ждем, когда она свалится на голову кому-то другому. А вообще, я зверски проголодалась, так что замолкаю.

* * *

Дом Диминой бабушки находится в двадцати минутах ходьбы от моря в горку. Здесь все не так, как на побережье. Меньше машин и людей. Старые домики, сделанные из камня и всего, что нашлось рядом, встречаются куда чаще ухоженных, стоящих внизу.

– Вот он, – указывает Дима на небольшой одноэтажный дом с чердаком.

Окна закрыты ставнями, участок зарос травой, местами уже выгоревшей на солнце. Ржавая калитка открывается с трудом, покосилась, и теперь застревает в земле.

– Как тебе хоромы? – улыбается Дима, открывая потрескавшуюся деревянную дверь и пропуская меня внутрь.

Я захожу через маленькую прихожую в гостиную и восхищенно вздыхаю. Через тонкие лучи света, пробивающиеся сквозь ставни, видна плавающая в воздухе искрящаяся пыль, создающая впечатление волшебства. Эта комната – как ожившая картинка из прошлого. Теплый, ламповый уют, плюшевый диван с потрескавшейся обивкой, круглый стол, покрытый скатертью, поверх которой лежат вышитые вручную салфетки. Громоздкий деревянный комод, за стеклами которого спрятан целый мирок хрусталя и статуэток. Старые книги, поверх которых громоздятся грампластинки. В углу маленький столик на длинных ножках, на котором стоит самый настоящий граммофон.

Я поворачиваюсь к Диме, показывая пальцами на это чудо, и вскрикиваю:

– Так вот зачем ты купил пластинки?

Дима, смеясь, вытаскивает из рюкзака картонную упаковку.

– Джонни Кэш! – я забираю ее у него из рук, рассматривая. – Огонь!

– Потанцуем? – улыбается Дима, а я киваю, закусив губу.

Дима

Я вытираю пыль с граммофона, пока Ди шатается по дому. Наш диалог сейчас короткий и состоит в основном из ее восклицаний и моих ответов.

– Мольберт! А кто рисует?

– Дед, бывало, рисовал, и мама.

– Гитара! Ты играешь?

– Немного, давно не играл.

– Это что, настоящая фарфоровая статуэтка?

– Возможно, бабушка запрещала лазить туда без ее ведома.

– Тут настоящий старый телек! Он работает?

– Вряд ли. Дед хранил его для антуража.

И еще миллион подобных вопросов. Я отвечаю, аккуратно стирая пыль, и не могу не улыбаться. Такого восторга я когда-то ждал от Маринки. Когда мы первый раз приехали сюда, был уверен, она будет так же скакать по бабушкиному дому и восклицать. Но не случилось.

Вообще поездка вышла не очень тогда. Марина отчетливо скривилась, разглядывая дом, а бабушка такого стерпеть не могла. Для нее не было понятий богатый-бедный, она всегда ориентировалась на то, достойный человек или нет.

«В жизни всякое может случиться, – часто повторяла она. – Важно то, какой человек, а не то, что у него есть».

Когда мы остались наедине, бабушка сказала прямо, что выбор мой не одобряет. Тактичность ей была слабо свойственна, она предпочитала честность, что тоже вызывает уважение. Сказала, что рядом с Мариной я перестал светить. Вот так абстрактно, но все же… Все же это оказалось правдой. Я действительно перестал, только заметил это спустя много лет, а вот она разглядела сразу.

– Ты бы понравилась моей бабушке, – вырывается у меня, когда я беру в руки пластинку. Ди поворачивается, держа тонкую вязаную салфетку.

– Это же произведение искусства, – показывает мне. – Бабушка вязала?

Кажется, она даже не услышала, что я сказал. Может, и к лучшему. Киваю, аккуратно опуская иглу граммофона.

– Даже не знаю, работает ли он еще, – замечаю вслух, и в тот же момент раздается шипение, а потом через него прорывается знакомая мелодия.

– Огонь! – Ди взвизгивает, подпрыгивая на месте, я с улыбкой протягиваю ей руку.

Важно положив салфетку себе на голову, она сжимает мои пальцы своими. Мы начинаем медленно кружить в узком пространстве, Ди подпевает, а я говорю:

– Немного удивлен, что ты знаешь Джонни Кэша.

– А что, только тебе можно? Просто я люблю музыку. Не делю ее на время или жанры. Да, что-то устаревает, но от этого не становится хуже.

Она отстраняется, не отпуская моей руки, делает выпад назад, пируэт, я подхватываю ее и опускаю вниз. Салфетка падает с головы, мы выпрямляемся, смеясь.

– Теперь я понимаю, почему ты так рвался сюда, – замечает Ди, поднимая салфетку. Аккуратно положив ее на стол, продолжает исследовать дом. – Давно умерла бабушка?

– Не очень. Но в доме с тех пор никого не было.

– О, а это что? – слышу из соседней комнаты.

Заглянув внутрь, вижу, что Ди вытащила из-под кровати советский чемодан, внутри которого хранились дедушкины инструменты для вырезания по дереву.

– Это деда, – опускаюсь рядом с ней на пол. – Он делал разные вещицы на продажу в сезон.

– Например, это? – она достает недоделанный корабль. – Это же фантастика, Дим. Твой дед был очень талантливым.

– Если бы его не сгубил зеленый змий, – печально улыбаюсь я. – Здесь это дело частое, к сожалению. Хочешь взять что-нибудь себе?

– А можно? – у нее загораются глаза, я киваю.

– Конечно. Ему было бы приятно.

Ди долго копается в чемодане, рассматривая дедовы работы. Я успеваю пробежаться по вещам, а потом, выключив граммофон, надеваю запылившуюся кепку и беру гитару.

– Гоп-стоп, мы подошли из-за угла, – хриплю, стоя на пороге, Ди, увидев меня, начинает хохотать, подняв лицо к потолку.

– Боже, из тебя мог получиться прекрасный гопник! Надо еще папироску в зубы.

– Не в зубы, а между зубов, там, где выбито, – отставив гитару, спрашиваю: – Нашла что-нибудь?

– Да, – она встает, показывая мне маленький якорь с дырочкой для веревки. – И ещё кое-что. Для тебя.

Я вздергиваю бровь, она берет мою руку ладонью вверх и кладет на нее деревянный кулон в виде бегущей волны. Мы встречаемся с Ди взглядами, она по-прежнему держит мою руку в своей, и ее тепло приятно греет кожу.

– Почему волна? – спрашиваю ее.

– Ты похож на волну. Сначала кажется, что обойдется, а потом накрывает с головой.

Она продолжает смотреть, а у меня внезапно ползут по рукам мурашки. Я не знаю, что ответить, просто не нахожу слов. Сказанное Ди пролезает к самому сердцу, и его словно топит чем-то горячим.

– Спасибо, – произношу все-таки, она улыбается, мягко и как будто немного грустно, делает шаг назад и только потом отпускает мою руку. Я крепко сжимаю кулон, не пытаясь описать свои чувства. Все это одновременно правильно и совершенно неправильно.

– Сыграешь что-нибудь? – Ди протягивает мне гитару, я прячу кулон в карман. Мы садимся на кровать, застеленную потертым пледом. Настроив гитару, начинаю перебирать струны. Ди стучит ладонями в такт.

– Узнаешь? – спрашиваю я, она только улыбается, а потом начинает петь.

У нее красивый голос, нежный, мелодичный, и она выглядит… Черт, она выглядит так сексуально в этот момент! Я заставляю себя отвернуться, играю, слушая, как она поет, и думаю о том, что вот сейчас, в этот момент чувствую себя счастливым.

Таким же счастливым, как чувствовал каждое лето в детстве. Это такое острое, будоражащее осознание, которое пронзает тело, заставляя дрожать кончики пальцев и дышать чаще. Словно хочешь вдохнуть в себя это счастье, которого так много, что просто не вместить.

Ди замолкает, мелодия кончается, и мы снова смотрим друг на друга. И я вдруг понимаю еще кое-что: я не могу вспомнить, когда последний раз испытывал подобное. Я словно все это время брел в полутьме, изредка глядя на вспыхивающий и гаснущий свет. И каждый раз, когда тянулся к нему, меня хватали за руки и не давали идти. А сейчас я сделал шаг, ни на что не надеясь, и вышел из темноты на яркий свет, который ослепляет с непривычки.

И кажется, я больше не хочу возвращаться в темноту.