Глава 33

Статная фигурка Марины теперь боязливо сжимается в комочек на ступеньке лестницы. Моя женщина рвано дышит, по лицу размазалась косметика. Но не это заставляет меня похолодеть. Я шагаю к ней и медленно опускаюсь на корточки. Неверящим, совершенно потрясенным взглядом скольжу по бордовым кровоподтекам на ее лице, по разбитым губам, по тусклым алым следам, от которых она явно пыталась избавиться. На меня Марина смотреть упорно отказывается. Слезы неумолимо струятся непослушными прозрачными дорожками, стекают по щекам, шее. Взгляд любимой рассеянный, отстраненный. Она похожа на бабочку со сломанными крыльями. Такая хрупкая и беззащитная. И мне даже касаться ее страшно: испугается еще больше, спрячется. Я судорожно сглатываю и пытаюсь никак не реагировать, чтобы не спровоцировать взрыв. В беззвучных рыданиях заточена вся глубина женского отчаяния. Приподнимаю руку и осторожно тянусь к Марине, подушечкой большого пальца все же осмеливаюсь стереть мокрые дорожки. Я, наверное, никогда раньше не испытывал душевной боли. Потому что так, как сейчас, никогда еще не щемило внутри. И трясется все от несправедливости. – Привет, любимая, – глухо и необдуманно роняю я надрывным голосом, чтобы хоть что-то сказать, а не материть этого ублюдка. Я сломаю ему руки и ноги. Раздроблю каждый палец. Я раскрошу ему зубы и смещу челюсть так, что ни один травматолог вправить не сможет. Смотрю на нее словно зачарованный. Я, как под гипнозом, мысленно заговариваю каждую ранку, чтоб поскорее затянулась. – Он узнал о нас, – хрипло шепчет она разбитыми губами и прикрывает веки. Дикий волк, живущий внутри меня, рычит, оскаливается, мечется, беспокоится, как в лихорадке, а затем задирает голову и воет. Воет. Воет… от безысходности и бессилия. Неподалеку раздается лязгающий звук поднимающейся кабины. Скоро из лифта выходит дед, живущий со мной на одной площадке. От увиденного он вздрагивает и замирает. – Дальше проходим. Тут ничего интересного, – рявкаю я не здороваясь и заслоняю Марину. Когда он уходит, я тянусь к ключам и отпираю квартиру, толкая дверь ногой. Бережно поднимаю с пола мою сломанную бабочку и заношу домой. Скидываю обувь и прохожу в спальню. Осторожно опускаю Марину на кровать. Отлучаюсь буквально на полминуты. А потом вытягиваюсь рядом, обнимая за талию, прижимаюсь к ее спине. – Зачем на лестнице? Почему домой не зашла? – Ключей нет. – А куда делись? – Остались… у него. Вместе с моей сумкой и телефоном. – Ты к нему сама поехала? – Нет. – А как? Ты же у мамы была. – Она его позвала, чтобы мы с ним поговорили. Я ушла, а он догнал и… к себе привез. Я растерялась… я и так сопротивлялась, но… – Расскажи, как все было. До мелочей. Это нужно. И она рассказывает. От каждой грубости, каждого упомянутого удара звенит в ушах, и меня шатает. Я бы ему эту биту в одно место засунул, тварь. – Я успела распахнуть дверь, но он меня схватил, я закричала. Очень громко, – продолжает она рассказ монотонным голосом, как будто у нее нет сил вновь погружаться в воспоминания. – Откуда-то послышался агрессивный лай, меня утянуло вперед. Когда я осознала, что больше Игорь меня не держит, то увидела, как на него скалится и грозно рычит огромная кавказская овчарка. Игорь замахнулся битой, пригрозил хозяину пса и приказал отозвать собаку, но мужчина отказался, а потом вывел меня на улицу. Я не помню, что он мне говорил, предлагал в больницу, что ли. Я сказала, что мне надо к тебе, он предложил позвонить, но я не помню наизусть номера. Тогда он поймал такси, расплатился с водителем. А я… я зашла в подъезд с соседями и ждала тебя на лестнице. В комнате становится тихо. Время поворачивается вспять. Я лежу неподвижно, продолжая обнимать Марину. Сколько проходит времени, я не знаю. Лежим долго. Очень долго. И просто молчим. Марина – потому как и так сказала уже слишком много. А я… я молчу, потому что иначе сдерживать бушующую внутри ярость у меня не получится. Она разливается по телу, бурлит в крови, заставляя погружаться в невидимую агонию. И хорошо, что Марина ко мне спиной. Не видит ни устрашающего выражения моего лица, ни горящих ненавистью и решимостью моих глаз. Только когда она расслабляется, а дыхание ее выравнивается, я, наконец, свободно выдыхаю: спит. Едва ощутимым порхающим касанием прохожусь губами по ее волосам. Разглядываю ее в темноте с горечью и раскаянием: не смог уберечь. Слабак… Прикрываю веки, полностью погружаясь во тьму, но все еще в состоянии удерживать внутренних демонов. Замираю над ней, не двигаюсь даже. Размеренно вдыхаю ее запах. Больше никому не удастся ее обидеть. Ни одна тварь ей ничего не сделает. Я этого ублюдка под землю закопаю. Мразь. – Он за каждую слезинку твою ответит, – роняю я едва слышно, и только стены как молчаливые свидетели моего обещания. И я его сдержу.