Глава 14.

— Сама разденешься или помочь? — шепчет он, и его губы так близко, что я чувствую каждое слово на своей коже.

— Не знаю.

Он улыбается — не той мягкой улыбкой, что я видела раньше, а чем-то острым, почти звериным.

Его другая рука скользит по моей талии, медленно, как будто он пробует меня на вкус, проверяет, сломаюсь ли я под этим касанием. Я не ломаюсь. Но и не двигаюсь.

Всё моё тело — натянутая струна, готовая лопнуть.

Я не мог даже пошевелиться. Ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что подчиняюсь, вместо того чтобы ударить, оттолкнуть, убежать.

Он наклоняется ближе, его губы почти касаются моих, но он останавливается. Это хуже, чем если бы он поцеловал меня. Это игра, и он знает, что я уже в неё втянута.

— Хватит бояться, Оль. Это просто секс.

— Ну пока это просто разговоры, — усмехаюсь, скрывая смущение, трогаю край его кофты, которую так легко задрать.

Его пальцы на моей шее слегка сжимаются, а на лице появляется хитрая ухмылка.

— Можешь смотреть. Я весь твой.

Я сглатываю, тяну кофту выше и выше. Под кофтой твёрдый пресс, кубики словно выточены из камня. Но их пересекает шрам, длинный, тонкий, по которому я веду кончиками пальцев. Кожа на шраме словно тоньше и кажется чувствительнее даже, потому что Рустам резко дёргается, шипит.

Отпускает мою шею. Поднимает руку, стягивает кофту через голову, оказываясь передо мной почти обнажённым.

Я делаю вдох, и он звучит громче, чем должен, в этой мёртвой тишине библиотеки.

Он наклоняется, впиваясь в мои губы. Этот вкус ни с чем не спутать.

И почти теряю ориентир в пространстве, когда чувствую, как его язык касается моего.

Поцелуй — это не просто касание, это словно он выпивает меня, забирает всё, что я пыталась спрятать.

Мои руки, теперь свободные, цепляются за его плечи, пальцы впиваются в его кожу, и я чувствую твёрдость его мышц, тепло его тела, шрам под кончиками пальцев.

Его руки находят край моей кофты, и в одно движение он задирает её, обнажая мой просто хэбэшный лифчик.

Холодный воздух библиотеки обжигает кожу, и я инстинктивно пытаюсь прикрыться, скрещивая руки на груди. Мои щёки горят, сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот разорвёт рёбра. Но Рустам не позволяет мне спрятаться. Его дыхание становится резким, почти шипящим, как у змеи, готовой к броску. Он ловит мои запястья, мягко, но непреклонно отводит их в стороны, и я чувствую себя уязвимой, обнажённой не только телом, но и душой.

Его взгляд скользит по мне, и в нём нет ни капли сомнения — только тот же голод, что я видела раньше, теперь смешанный с чем-то тёмным, почти одержимым.

Он наклоняется, и его губы касаются моей груди, сначала осторожно, почти невесомо, но затем он стягивает мягкие чашечки, впивается в сосок, скользит по ним языком.

— Охренительные сиськи, Оль. Я еще тогда понял.

Я задыхаюсь от резкой волны удовольствия.

Его зубы слегка задевают другой сосок. Ощущения становятся острее, что заставляет моё тело выгнуться навстречу.

Моя грудь вздымается, дыхание рвётся, и я не знаю, хочу ли я оттолкнуть его или притянуть ещё ближе.

Его руки скользят по моей талии, обжигая кожу, и я чувствую, как моё тело предаёт меня, поддаётся этому жару, этой силе, которая тянет нас друг к другу.

Он снова целует меня, тянет нитями душу.

Библиотека, стеллажи, весь мир исчезают, растворяются в полумраке, и остаётся только он — его дыхание, его касания, его шрам, который я всё ещё ощущаю под пальцами, как книгу, которую я никогда не прочитаю до конца.

Я прижимаюсь к нему всем телом. Тактильный кайф, который сводит каждую клетку тела.

Мы настолько тесно соприкасаемся, что я ощущаю его член, который пугает размером, трется об мой живот.

Рустам отрывается от моих губ только лишь затем, чтобы снять с меня кофту окончательно и обжечь губами кожу на шее, груди…

Его рука сжимает мою талию, и он целует меня снова — не так яростно, как раньше, а медленно, глубоко, как будто хочет запомнить каждый мой вдох. И я позволяю ему. Позволяю расстегнуть пуговку на джинсах, коснуться кожи под ними. Я нарушаю тишину стоном, чувствуя, как между ног становится влажно и липко.

Его рука лезет в джинсы, мимо трусиков прямо к промежности, пока его губы продолжают истязать мой рот и язык.

— Какая же ты сладкая, Оль… Знаешь, как часто я дрочил, представляя, как раздеваю тебя среди книг.

От его слов нервы только сильнее тянутся, низ живота сводит судорогой.

— А ты? — хрипит он. – Трогала себя?

Качаю головой. Даже думать о поцелуе было стыдно, а тут…

Я прижимаюсь к нему так плотно, что ощущаю каждый контур его тела, твёрдость мышц под кожей, жар, исходящий от него.

Мои губы скользят по его влажной шее, находят кадык, и я целую его, слегка прикусывая, чувствуя, как он вздрагивает.

Дыхание срывается в короткий, хриплый мужской стон.

Его ладонь, горячая и уверенная, уже там, где я самая открытая, самая уязвимая — пальцы скользят по влажной коже, лёгкие, но властные, будто он знает каждый мой секрет. Он сам мой секрет, о котором я никому никогда не расскажу.

Я задыхаюсь от этой близости, от того, как его прикосновения будят во мне что-то дикое, необузданное.

Мои руки цепляются за его плечи, ногти невольно впиваются в кожу.

Он издает низкий, почти звериный рык, и в следующую секунду толкает меня к книжной полке.

Корешки книг больно вдавливаются в спину, но эта боль лишь подстёгивает, смешивается с жаром, который разливается по телу.

Я не отстраняюсь — наоборот, тянусь к нему ближе, жадно, словно пытаюсь раствориться в нём.

Мои пальцы скользят по его шее, запутываются в волосах, и я тяну его к себе, требуя большего.

Он рывком стягивает с меня джинсы. Ткань цепляется за бёдра, сопротивляется, но его нетерпение побеждает — джинсы падают на пол, оставляя меня обнажённой, уязвимой, но странно свободной.

Ладонь Рустама снова находит мою шею, сжимает чуть сильнее, не давая отвести взгляд. Его глаза — тёмные, горящие, — будто приковывают меня, и я дрожу, не понимая, от чего больше: от страха, от предвкушения или от этого дикого, почти болезненного желания, которое пульсирует в каждой клетке, между ног, там, где нагло скользят горячие пальцы.

Его член, горячий и тяжёлый, упирается между моих бёдер.

— Стой, — на миг мне становится страшно — он слишком большой, слишком реальный, слишком осязаемый. – Он не влезет же.

— Дай руку, — усмехается он, заставляет коснуться себя, ощутить упругость гладкой кожи, твердость и пульсацию. – Малыш, я не могу больше терпеть. Дай мне себя.

Слова… Как же мне нравятся эти все слова. Словно я единственное, что нужно ему в этом мире. Единственное, что требуется ему для счастья. Наверное, поэтому я даже не пикаю, когда он сдавливает мое тело, опуская его на пол, наваливаясь сверху, раздвигая ноги коленом.

По телу проходит озноб, копчик упирается в твердый пол, но все что я сейчас чувствую, это беспощадное желание принадлежать Рустаму.

Сама, сама поддаюсь навстречу, инстинктивно, жадно, словно оно знает, чего хочет, лучше, чем я сама. Его пальцы скользят ниже, касаются нежных, мокрых складок раздвигают их, находят ту точку, от касания к которой, я выгибаюсь дугой, и затылком ударяюсь об пол.

— Чёрт, Оль… ты уже такая мокрая, — его голос хриплый, низкий, пропитанный чем-то первобытным.

Он двигается пальцами, исследуя, дразня, и каждый его жест отзывается во мне новой вспышкой, новым стоном, который я не могу сдержать.

Я хватаю его за затылок, тяну к себе, и наши губы сталкиваются в жадном, почти яростном поцелуе. Его зубы прикусывают мою нижнюю губу, язык скользит, смешиваясь с моим дыханием, с привкусом соли и желания. Его пальцы ещё раз проходят сквозь меня, и я чувствую, как он отстраняется на миг — ровно настолько, чтобы натянуть презерватив. Я даже не успеваю заметить, откуда он его достал, всё происходит слишком быстро, слишком неудержимо.

Он входит одним резким движением, и я вскрикиваю — остро, почти болезненно.

Мышцы сжимаются, тело напрягается, но он замирает, давая мне привыкнуть. Его дыхание тяжёлое, горячее, обжигает моё ухо. Мне больно, но я терплю. Ради него терплю.

— Расслабься, — шепчет он, и в его голосе столько сдерживаемой силы, столько нежности, что я невольно подчиняюсь.

Рустам начинает двигаться медленно, осторожно, и боль не расстворяется, но словно накрыта жаром, который растекается по венам, опаляет кожу.

Я цепляюсь за него, за его плечи, за воздух — за что угодно, лишь бы удержаться, не потеряться в этом вихре. Каждый его толчок — как удар волны, глубокий, ритмичный, и я уже не различаю, где страх, где стыд, а где это дикое, тянущее удовольствие, которое затягивает меня всё глубже.

Мои бёдра сами находят его ритм, я двигаюсь навстречу, и это ощущение — быть с ним, быть частью этого — отзывается во мне чем-то древним, необъяснимым.

Он рычит сквозь зубы.

— Бля, Оль, просто космос. Кайф то какой. Мечтал о твоей тугой дырочке.

— И я мечтала о тебе. Мечтала о тебе, Рустам.

Отдаюсь ему, отдаюсь. Полностью, без остатка, и в этом есть что-то пугающе прекрасное.