ГЛАВА 23

Марьяна по-прежнему почти не дышала. Только поспешно пристегнулась. Вампиру, возможно, авария ничем не грозила, а вот для нее глупо было бы пройти столько испытаний и остаться в живых, а потом погибнуть в результате банальной автокатастрофы…

— Что это? Рана не проходит… — робко заметила она, увидев ожог на тыльной стороне его правой ладони, лежащей на руле.

— Не твое собачье дело, — последовал короткий хамский рык. Внутри все перевернулось, отозвавшись горечью и обидой.

— Ч-что?.. — изумленно взметнулась она, но тут же заставила себя успокоиться. Неужели он так ослеп от ревности, что практически потерял разум?! — Да что вообще происходит? Что с тобой? — более ровно, но не менее взволнованно воскликнула она. — Я ведь ничего не делала с этим человеком… Между нами ничего никогда не было… Мы работаем вместе несколько месяцев… Он меня в упор никогда не замечал…

Она сама не знала, зачем оправдывается. Наверное, потому что его гнев был настолько страшен, что ей непременно нужно было расставить все точки над i.

— Думаешь, мне есть дело до твоих похождений? — холодно и презрительно бросил вампир, даже не глядя в ее сторону и продолжая бешеную гонку на дороге, не обращая ни малейшего внимания на недовольство окружающих.

Марьяна задохнулась, вжалась в спинку сидения, сглотнула, пытаясь как-то принять этого нового для нее Ника, а еще на миг представив себе, что будет, когда они окажутся в особняке один на один.

— Не смей так говорить, — дрожа всем телом, но все же твердо возразила она, снова пытаясь себя защитить и воззвать к его здравомыслию. — Не было никаких похождений никогда. Ты сам прекрасно об этом знаешь. К тому же мне еще работать с этим человеком. Не стоило…

— Вот как… — вампир перебил, зло ухмыльнувшись. — Умеешь морочить головы мужикам, не раздвигая ножки? Современные девственницы еще похуже шлюх. Последние хотя бы не лицемерки. Как ты понимаешь, со мной этот номер не пройдет.

В его голосе, в каждой его ноте и полутоне дребезжала ненависть, презрение и злоба. Кожу будто обдало кипятком. На некоторое время девушка потеряла дар речи.

— Ты переходишь всякие границы… — выдавила она из себя уже далеко не так уверенно, как всего минуту назад.

— Даже еще не начинал, продажная зайка… — с ожесточением глумливо протянул он. — Но у нас впереди много времени, чтобы переступить все грани…

Замерев на бесконечные секунды, которые, казалось, отчетливо отбивали ритм у нее в висках, Марьяна вдруг опомнилась. Глаза метнулись к двери, судорожно ее осматривая и отыскивая ручку, затем метнулась и рука, задергала, в панике пытаясь выбраться из этой ловушки, убежать от этого безумца, вдруг показавшего свое истинное уродливое лицо чудовища, которого она всегда так боялась. Дверь, конечно же, не поддалась. Замки до основания ушли в гладкую поверхность отделки, не оставляя и шанса открыть их вручную. Да и как бы она прыгала из машины на ходу на такой скорости?! По спине прошла холодная зыбь озноба.

— Что, неприятно, когда тебя выводят на чистую воду, зайка? Я только одного не пойму, с какого хуя ты решила, что играть со мной в подобные игры безопасно? Неужели думаешь, что твой нынешний хозяин сможет тебя защитить? К тому же сомневаюсь, что его хоть сколько-нибудь волнует судьба шестерки…

— Я… я… не понимаю, о чем ты… У нас уже был подобный разговор… Т-ты и так знал, что меня заставили…

— Снова заставили? — ухмыльнулся Никита, бросив на нее злой и как всегда голодный взгляд, нахально скользнувший по лицу, груди, рукам и голым коленкам. Будто следуя за этим взглядом, тело постепенно охватила паника, сковав каждую мышцу и натянув каждый нерв до предела — лицо, грудная клетка, низ живота, ноги окаменели от ужаса. — На этот раз заставили меня прикончить, а не просто вырубить?

— Я… я не понимаю, — прохрипела она, чувствуя, как глаза обожгли слезы. Больше сдерживаться и быть мужественной она не могла.

— Ничего… Скоро я помогу тебе с пониманием. Может быть, стоит попробовать, как действует нитрат серебра на человека? Мы можем провести такой незамысловатый эксперимент…

— Я бы никогда больше не сделала это с тобой. А тогда я просто пыталась себя защитить! Ты на меня напал!

Автомобиль вдруг резко затормозил, завизжав колесами, и подал вправо, выезжая на какую-то обочину и останавливаясь. Девушку кинуло вперед и в сторону, потом назад. Из губ невольно вырвался стон отчаяния.

— Сумку! — злобно рявкнул сидящий рядом мужчина, оглушая и заставляя подпрыгнуть на месте.

— Ч-что?! — непонимающе пролепетала она.

— Я сказал, расстегнула сумку, дала мне и заткнулась! — взревел он еще громче, выставляя по направлению к ней раскрытую ладонь.

Совсем растерявшись, Марьяна сняла с плеча сумочку, кое-как открыла молнию и протянула ему. Одним резким движением он тряхнул ее, перевернув и высыпая все содержимое ей на колени. Гигиеническая помада, зеркальце, телефон, салфетки, всякая чепуха тут же рассыпались, вызывая у нее недоумение и шок, пока взгляд не остановился на шприце. Она совершенно про него забыла и, конечно, даже не помышляла воспользоваться этим средством вновь. К чему бы это привело? Может быть, временно ей удалось бы снова его вырубить, но что бы она стала делать с ним потом, когда бы он очнулся?

— Как предусмотрительно… — ехидно прошипел он у самого уха, вдруг схватив ее за волосы на затылке и откидывая голову назад. Марьяна ахнула и зажмурилась от боли, тут же вцепившись в его руку.

Под пальцами ощущались железные мускулы. Пытаться их разжать — все равно что сражаться с отлитой из бронзы скульптурой. Из раскрытых губ начали вырываться жалобные всхлипывания, а перед самыми глазами вдруг блеснул шприц с уже обнажившейся иглой. — Мне прикончить тебя здесь, Марьяна? Или сначала немного поиграть с тобой в особняке?! А, может, ты вдруг вспомнишь какие-нибудь любопытные подробности о банде, на которую ты работаешь? Имена, адреса, телефоны, номера машин, что угодно, что привело бы меня к конкретным людям… Я и без тебя все это выясню… Но если будешь сговорчивой, проживешь немного дольше… Может быть, я сжалюсь над тобой и убью тебя быстро и безболезненно…

Его губы шептали так близко к ее губам, что она чувствовала его горячее дыхание, а потом вдруг мгновенный, злой, болезненный укус заставил ее вскрикнуть. По губам потекло что-то теплое, во рту появился вкус крови.

— Я умею и больно кусать, Марьяна. А ты по-прежнему вкусная зайка, хоть и продажная…

Его язык прошелся по дрожащей укушенной губе, слизывая кровь. Желтые глаза заглядывали в самую душу, полосуя ее своим отвращением, смешанным с грубой животной похотью.

— Я… рас-скаж-жу в-все, что з-знаю… — выдавила она из себя.

— Еще бы… — ухмыльнулся он и толкнул ее обратно на сидение, а потом завел двигатель и, вдавив в пол педаль газа, резко дал задний ход и тут же вывернул джип на трассу, с дикой скоростью рванув вперед.

Беззвучно заплакав и содрогаясь от этих бешеных маневров, Марьяна нащупала на коленях пачку салфеток, кое-как вынула одну и прижала ее к болезненно припухшей губе. Салфетка быстро пропиталась кровью.

— Я слушаю, Марьяна, — безучастный к ее страданиям, холодно произнес вампир. — Ты собиралась что-то рассказать…

***

Когда они добрались до парка, девушка уже была без сил. Кажется, он вытянул из нее все, что мог, но почему-то все равно остался недоволен. Может быть, он ожидал чего-то еще? Каких-то откровений? Ничего такого уж занимательного он не услышал. Да, несколько имен и телефонов, да, она выдала ему всю свою незамысловатую историю, да, она работала на каких-то отморозков и даже была в логове их главного отродья, некоего Барона. Что за дебильная кличка? Цыган он что ли или напыщенный петух, отыскавший в собственной родословной дворового быдла голубую кровь? Что-то не состыковывалось это все с тем, что он сам для себя намыслил. Он бросил короткий взгляд на Марьяну. Та сидела, забившись в угол между сидением и дверью, подальше от него, как затравленный зверек, прижав к губам очередную салфетку. Запах ее крови дурманил, отвлекал, заводил. Зря он не залечил ее рану и не слизал все остатки крови с ее губ. В такой близости от сладкого лакомства и в замкнутом пространстве автомобиля с трудом получалось мыслить здраво. Он облизался, стиснул все еще опасно выпирающие зубы, открыл все окна и выключил кондиционер. Когда они, наконец, добрались до парковки рядом с парком, Никита сам выдохнул с облегчением.

Испытывая какое-то смешанное чувство неудовлетворенного гнева, голода и растерянности, он открыл перед Марьяной дверь. Та, вся дрожа и не смея поднять на него глаз, попыталась сойти с высокой ступеньки джипа и чуть не упала. Он придержал ее за локоть, больно впиваясь пальцами в нежную кожу, а второй рукой стиснул под подбородком ее лицо, заставляя ее поднять голову. Она закрыла глаза, зажмурилась и сжалась, как пружина, очевидно, ожидая очередной жестокости. Правильно боялась, глупая зайка. Только сейчас ее припухший раненый ротик не вызвал в нем ожидаемого удовлетворения местью. Сам себя не понимая, он вонзил зубы в собственную губу и прильнул к испуганной до полусмерти девушке кровавым поцелуем. Член отреагировал на нее мгновенно, но от нее сейчас не исходило ни малейшего желания, только пропитавший каждую ее клеточку ужас. Ее губы лишь дрожали, не в состоянии отвечать на поцелуй. Пришлось надавить пальцами на щеки, чтобы разжать стиснутые зубы и дать собственной крови проникнуть к ней в рот.

— Глотай, — приказал он безапелляционным тоном, глядя, как она отчаянно морщится от отвращения, ощущая на языке неприятную теплую железистую жидкость. С полминуты он внимательно наблюдал, как быстро затягиваются ее раны, слизал с нее остатки крови и только после этого выпустил из своих тисков.

— Собирай свое барахло. Мне не нужен весь этот хлам, — грубо бросил он в ее сторону, а потом битых пять минут дожидался, пока она найдет все свои разбросанные по салону вещи и положит их в сумку жалко дрожащими пальчиками. Трусливая зайка. Красивая зайка. Вкусная дичь и идеальная девочка для утех.

Ухватив ее за локоть, он потянул ее по гравийной дороже. На своих высоких шпильках, утопающих в утрамбованном покрытии из песка, земли и мелких камушков, она едва за ним поспевала, но ни разу даже не пискнула. Раздраженный то ли ее выдержкой и сдержанностью, то ли собственным возбуждением и голодом, он ни разу не остановился, чтобы дать ей отдохнуть, а потом, открыв перед ней парадную дверь особняка, толкнул ее к стене и запер ловушку на ключ.

Теперь он даже не знал, с чего начать. Просто жадно, похотливо облапывал ее взглядом с ног до головы, чувствуя, как весь закипает внутри. Сегодня она была охуенно красива. Так красива, что брюки рвались от мощного стояка. Только вот ответной похоти он в ней так и не почувствовал. Он мог бы возбудить ее зовом, но не хотел. Пока что был зол, к тому же гораздо больше желал ее крови, а не ее тела. На несколько минут застыв, нависая над ее испуганно сжавшейся фигуркой, Ник крепко сжал в пальцах плечики ее платья, а потом рванул, одним мощным движением рассекая платье спереди пополам. Она отчаянно вскрикнула, но он положил ладонь ей на рот — мягко, но угрожающе-предупредительно. Ее частое горячее дыхание согревало и щекотало кожу. Убедившись, что она не станет кричать, Ник разорвал на ней спереди лифчик, а потом сорвал его с плеч вместе с обрывками платья. Маленькие кружевные трусики тоже треснули от одного рывка, и вампир склонился к ее лицу, вдыхая запах ее кожи и волос.

— Посмотри мне в глаза, Марьяна… и назови хотя бы одну причину тебя не убивать? — его голос хрипел от волнения, предвкушения и желания, но девушка так и не подняла на него взгляд, только плакала. Он наблюдал, как вздрагивают ее губы, ее подбородок, ее брови и веки, а потом взвалил ее на плечо легко, как пушинку, и понес вверх по лестнице в свое темное логово, а там бросил на кровать. Совершенно забыв, что она не видит в темноте, он не стал включать свет, да и потом, уже вспомнив об этом, он посчитал, что свет ей сегодня не понадобится. Пьянея от нетерпения, Ник поймал ее ослабленные, почти не сопротивляющиеся руки и прижал их к постели, а сам припал к ее шее и глубоко вонзил зубы в вены.

Он пил кровь жадно, быстро, большими глотками, закрыв глаза и наслаждаясь насыщением и умиротворением, совсем не контролируя, сколько он уже выпил. Когда девушка в его смертельных объятьях ослабла, а затем безвольно обмякла, он остановился и отбросил в сторону похолодевшее бледное тело. Затем откинулся на подушку, часто дыша и запуская пальцы в растрепавшиеся волосы. Внутри все было пусто, будто это не он выпил ее, а она его — до дна, до последней капли. В голове почему-то роились какие-то странные предчувствия. Может, дежавю… смутное ощущение, что с ним уже было когда-то нечто подобное… От этого в животе черной воронкой закручивался смутный страх… Цепляясь за обрывки незнакомых образов, вампир вдруг сделал глубокий вдох, широко раскрыв глаза и невидящим взглядом уставившись в темноту…

Перед внутренним взором до дрожи реалистичной галлюцинацией предстало старинное поместье, благоухающее старым цветущим фруктовым садом. Ряды деревьев, убранных белыми шапками цветов, казались бесконечными, и создаваемые ими коридоры, сотканные из солнечных бликов и ажурных теней, так и манили, так и звали вдаль. Никита, кажется, был ребенком, и ему хотелось кричать от радости и бежать, бежать по этому саду, так радостно было на душе и так хотелось поделиться со всем миром этой своей радостью. Эмоции от обретенного, такого короткого, но такого светлого воспоминания, захлестнули с головой, заставив задохнуться. Он попытался продлить эти мгновения, понять, к чему они приведут, но в мозгу уже нарисовалась совсем другая картинка, не менее яркая, но поразительно гнетущая и мрачная в сравнении с красками ослепительного жаркого весеннего дня.

Теперь он оказался в роскошной, но почему-то необыкновенно темной и холодной спальне, в которой плотные шторы были задвинуты намертво, воздух был свинцовым и затхлым, а кругом толпилась куча народу. Какая-то женщина в длинном темном платье на старинный манер и в белом переднике почему-то завесила огромное зеркало на трюмо черным покрывалом, а на другом конце комнаты другие женщины тихонько подвывали, утираясь платочками, крестились и молились. Никита даже не сразу обратил внимание, что на кровати кто-то лежит. Возможно, все дело было в том, что лежащая там женщина была настолько худа и бледна, что просто утопала в белых перинах, подушках и под пышно взбитым одеялом. Он смотрел на эту красивую, совсем еще молодую женщину и не узнавал, пока вдруг не понял, что это его мать и что она мертва. Это осознание отозвалось острой болью в груди, а глаза как-то непривычно, по-детски защипало от слез.

Ища спасения и утешения своему горю, он попытался вспомнить что-то еще… может быть, надежду на что-то светлое и хорошее… но ничего хорошего невозможно было разглядеть… Кругом только сгущалась тьма, пыль, духота, плачь, холод, бормотания, шепот, и нельзя было запустить в страшную комнату радостные блики и ажурные тени сада за окном. Тогда Никита в своих воспоминаниях бросился к постели, упал на колени и зарыдал. Может быть, этот плач боли принес бы со временем облегчение, но кто-то огромный, сильный и безжалостный вдруг схватил его за руку, больно ее выкручивая и одним рывком поднимая его на ноги, и потащил прочь от матери. «Что за бабская истерика?! — рыкнул громогласный, злой бас огромной устрашающей темной мужской фигуры, когда они оказались в холодной пустой зале. — Будь мужчиной! А ну марш в свою комнату!» Страх и необыкновенная обида ошеломили мальчика, лишив дара речи и последних физических сил. «Отец…» — произнес он удивленно и будто моля прощения, и тут же упал в обморок без сил, потеряв тонкую нить воспоминаний, связывающих его с прошлым.

Когда Никита подскочил на постели, сердце у него колотилось, как бешеное, а лоб покрыла испарина. Тут же повернувшись в сторону лежащей рядом на постели девушки, Ник протянул руку и пощупал пульс у нее на шее: слабый, но есть. Может быть, она даже выживет, если прямо сейчас отвезти ее в больницу.

Оглушенный и ослепленный вдруг вырвавшимися из глубин подсознания воспоминаниями, мужчина встал, в необыкновенном беспокойстве, совсем потерянный, прошелся по комнате, остановился, задумавшись на несколько секунд, а затем вдруг сбежал вниз по лестнице. На полу валялась Марьянина сумка и ее разорванное на клочки красивое нежно-голубое платьице, которое она, очевидно, надела специально для него. Блядь, почему эта картина теперь вызвала у него отвращение к самому себе? Он поднял сумку и высыпал ее содержимое на подоконник, взял телефон, чтобы просмотреть номера, о которых она говорила, убедился, что она не делала никаких звонков на эти номера в последнее время, да и ей никто не звонил, кроме этого Кабана, о котором она и сама рассказывала. Но его звонок остался неотвеченным. Судя по ее описаниям, может быть, именно его он видел тогда в тоннеле… Здоровенный боров, реально похожий на жирную свинью, который чуть не обосрался от страха, но проявил завидные способности к бегу, когда улепетывал от него, сверкая пятками. Нет, его след он не учуял рядом с телом Юли…

Блядство… Кажется, он все это время действовал слишком уж беспечно: вел себя как самоуверенный кретин, во всем положился на Юлю, а сам и пальцем не пошевелил, чтобы выяснить что-то о банде. Честно говоря, он был уверен, что это всего лишь кучка уличных мальчишек, промышляющих мелкими кражами, но, судя по тому, что рассказала зайка, эта рыбка была покрупнее. Он сунул ее телефон обратно в женскую сумочку. Его взгляд случайно упал на расстегнувшийся кошелек, в одном из кармашков которого под прозрачным пластиком была вставлена какая-то мелкая фотка. Никита взял кошелек в руки и присмотрелся. На ней были две маленькие девчонки. Одной, наверное, было лет десять, другой — лет пять-шесть. Приглядевшись к старшей, он понял, что это Марьяна. Младшая была похожа на нее почти как две капли воды — уменьшенная копия, пухленькая, розовощекая, довольная и счастливая. На теперешнюю Настю она совсем не походила. Из нее словно ушли все краски… От былой пышущей здоровьем красоты не осталось и следа. Вампир нахмурился. В груди снова что-то заныло, заболело, примешалось к ощущениям от жутких воспоминаний собственного детства.

Гребаный придурок… Отшвырнув кошелек на подоконник, он взлетел вверх по лестнице, включил ночник в спальне и бросился к постели. Девушка лежала в той же безвольной, неестественной позе, в какой он ее оставил. Лицо было так же бледно, как и все ее прекрасное юное тело, под глазами пролегли багрово-синие тени, побелевшие губы приобрели голубоватый оттенок. Ник присел рядом на край кровати, невольно любуясь этой нимфой, словно застывшей на полотне художника во власти невинного сна, затем припал ухом к ее груди, внимательно вслушиваясь в сердцебиение. Замедлившийся ток ее крови и ослабевшие удары сердца разлились по его телу, будто впитавшись в него. Нет, она будет жить. Слава богу, каким-то чудом ему хватило выдержки пить не так быстро. При мгновенной кровопотере давление упало бы слишком резко, тогда, возможно, он бы уже не смог ее спасти… Если бы только не решил обратить…

Ник приподнялся над ней, раздосадованно качнув головой. Чертов идиот, неспособный контролировать свой гнев и голод! Вместо того, чтобы найти виновных, отыгрался на слабой девчонке… Просто она его дурманила… сводила с ума… пьянила… и, возможно, чудесным образом воскресила его воспоминания… Но в этой гребаной сущности вечно одержимого кровью хищника иногда становилось невыносимо душно и тошнотворно… в ней терялся Человек. Мужчина сжал между пальцами ее лицо, разворачивая к себе и чуть надавливая на щеки и на подбородок, чтобы приоткрыть рот, затем прокусил вены на своем запястье и направил стекающую из раны темно-бордовую струйку в ее губы.

— Давай, девочка… — прошептал он, приподнимая ее голову, укладывая на подушку и понимая, что она не может глотать, пока не очнулась. Пока что это не имело значения. Главное, чтобы его кровь проникла в ее организм, впиталась в ткани, а напоит он ее позднее, когда она немного придет в себя. Рана на его запястье быстро затягивалась, и Ник прокусил вены еще раз. Девушка слабо мотнула головой, неосознанно пытаясь вырваться, но он удержал, наполняя темной вязкой жидкостью ее рот. Струйки крови потекли по ее щекам и подбородку, пропитывая постель. Через несколько секунд Марьяна дернулась сильнее, непроизвольно сделала глоток и закашлялась.

Он помог ей немного приподняться и свеситься вниз, потому что после этого ее затошнило. Тяжело дыша, она откинулась обратно на постель и закрыла глаза. Даже очнувшись, она все еще испытывала невыносимую слабость, руки так же безвольно лежали на белых, перепачканных кровью простынях.

— Нужно выпить еще, — тихо, но безапелляционно пояснил Ник и снова укусил запястье, а потом занес его над ее губами, невольно пачкая своей кровью ее грудь и шею.

— Н-не надо, — едва слышно пискнула она почти нечленораздельно, задыхаясь и с отвращением отворачиваясь, но он повернул ее лицо за подбородок, снова слегка надавив на щеки.

— Еще глоток, давай, — не слишком-то нежно потребовал он.

— Я н-не хочу… с-становиться… такой, к-как ты! — заявила она вдруг с несвойственным для ее нынешнего состояния упрямством, хрипя и отдыхая после каждого слова, чтобы восстановить дыхание.

Ник невесело хмыкнул.

— И не станешь. Успокойся. — Он провел ладонью по ее волосам, а затем скользнул пальцами по ее шее, снова нащупывая пульс. На этот раз она вздрогнула и попыталась поднять голову и отползти, опираясь на локти, но низкое давление и едва различимое сердцебиение не дали ей такой возможности. Голова безвольно упала на постель, и девушка лишь зажмурилась, а веки ее задрожали. Ник оторвал пальцы от ее прохладной кожи. — Не бойся. Я больше ничего тебе не сделаю.

— П-пока опять… н-не проголодаешься или н-не разозлишься?..

Вампир вздохнул. Что он мог на это ответить? Немного поразмыслив, он встал и направился в ванную, а там на максимум выкрутил кран, чтобы побыстрее набрать горячей воды в джакузи. Вернувшись в спальню, он еще раз проверил пульс замученной им до полусмерти девушки, а потом начал раздеваться. Когда он подхватил Марьяну на руки и понес в ванную, она лишь на миг открыла глаза, но тут же сонно их сомкнула и безвольно уронила голову ему на плечо. Было приятно снова ощущать ее обнаженное тело в своих руках, тяжесть ее головы, трепет дыхания и легкое прикосновение длинных волос к коже, по которой разбегались обжигающие искры, воспламеняющие все тело. Ник облизнулся, сглотнул и задышал чаще. Забравшись в ванну, он осторожно опустился на дно, удерживая девушку у себя на руках. Набирающаяся вода уже приятно охватывала ноги и бедра, а вампир вновь вонзил зубы в собственное запястье, на этот раз сделав два аккуратных глубоких отверстия и прикладывая руку к ее губам. Она вздрогнула, испуганно открыла глаза и подалась назад, упираясь затылком в подставленное им плечо. Мужчина знал, что она не спала и не теряла сознания, просто особых сил сопротивляться у нее не было. А еще, когда она осознала, где они вместе находятся и ощутила наготу их тел, он почувствовал в ней слабую вспышку возбуждения, которая затеплилась внизу ее живота, заставляя сердце слегка ускориться.

— Пей, — прорычал он, раздражаясь. — Ты должна выпить как минимум сто пятьдесят миллилитров крови. Выпила ты от силы двадцать пять. Хочешь получить все это рот в рот?

Насколько могла отчаянно, она помотала головой и закрыла глаза, с отвращением сглатывая и морщась.

— Отпусти. Я не смогу… — чуть не плача, пробормотала она.

Ник терпеливо вздохнул.

— Сможешь, Марьяна… Кровь не хуже той дряни, которую кололи твоей сестре. Разве она когда-нибудь жаловалась?

Расчет был верным. Марьяна часто задышала, нахмурилась и стиснула зубы, а он вновь укусил свою руку и приложил к ее рту. На этот раз девичьи губки сами крепко прижались к его коже, даже как-то зло… По телу прошла волна странного упоения. Он закрыл глаза и откинул голову и свободную руку на закругленный бортик ванны. Ее сладкие нежные губы и обжигающий язычок бесконечно долго причиняли изощренную пытку. Кажется, проснувшаяся в ней хищница быстро привыкала… Ему нравилась эта хищница, и он расслабился, попытавшись вновь сконцентрироваться на воспоминаниях.

Темный, суровый, какой-то размазанный и неопределенный образ отца возник снова, хоть Никита и не мог вспомнить его лицо. Казалось, что он был всесильным и безжалостным, но мальчика все равно непреодолимо к нему тянуло как к надежной опоре, которая могла защитить, заполнить собой вдруг возникшую пустоту и боль. Только отца никогда не было рядом. Он вечно был занят делами, отсутствовал или держался на расстоянии, разговаривая с сыном разве что по делу, когда хотел осведомиться о его учебе. Смерть жены ничего не изменила в его привычках.

Огромная усадьба, которая раньше была полна любопытных загадок, тайн и приключений, разом потеряла для Никиты всю свою привлекательность. В ней царила смерть, и из нее хотелось бежать. Старый сад тоже больше не радовал своей пышущей роскошью. Его красота и буйный цвет теперь казались кощунственными. От беленых бесконечных стволов рябило в глазах, а от беспощадного палящего солнца нельзя было укрыться под полупрозрачными ажурными тенями. Никита убежал во флигель, где обитали слуги и где как всегда царила жизнь, а еще там его поили парным молоком на кухне, кормили земляничным вареньем, медом и свежей сдобой. Сейчас есть не хотелось, но здесь по крайней мере нашлись нежные женские руки и теплые слова, чтобы обогреть и успокоить. Мальчик сам не заметил, как уснул в углу на лавке у теплой печки на кухне, совершенно позабыв про время и про похороны, на которых он должен был присутствовать вместе с отцом. К тому же во сне мама была жива, смеялась и бегала по залитому солнцем цветущему саду вместе с ним, играя в прятки.

Из сладко-обманчивого сна ребенка вырвал бешеный окрик отца, уже одетого в торжественный траур и вспомнившего о сыне лишь в последнюю минуту. Собственно, о спящем в углу мальчике из-за всеобщей беготни все забыли, тогда как открытая коляска, запряженная двумя вороными, ждала у парадного входа главного особняка, как и вся погребальная процессия, собравшая весь свет провинциального общества. Схватив сына за ухо, отец выволок его на улицу и, продолжая отчитывать, зло шипя, потребовал к себе слуг, няню и гувернантку, чтобы сонного и еще толком ничего не соображающего восьмилетнего недотепу одели и привели в порядок за считанные минуты.

Остальные события того дня обрушились на Ника в один момент. От них стало тошно, но вскоре накатило привычное равнодушие, ведь с тех пор утекло столько лет… Вспомнив про Марьяну, Ник вздрогнул и открыл глаза. Вода уже дошла ему до груди, приятно омывая и согревая девушку в его руках. Их тела едва заметно колыхались в невесомости, невольно соприкасаясь, ласкаясь и наполняясь страстью. Она, конечно же, почувствовала его окаменевший член бедром и потому вдруг попыталась вырваться. В этот момент, всплеснув воду, Никита сомкнул объятья — крепко, властно, горячо, потому что почувствовал, как ее до сих пор прохладное и обессиленное тело накрыло жаром и желанием, а сердце заколотилось с удвоенной силой. Его губы тронула улыбка. Все-таки, она ожила.

— Не сопротивляйся мне. Ты еще не достаточно выпила, — прошептал он ей в губы и тут же снова почувствовал ответный приступ желания, смешанного с гневом. Девушка изо всех сил уперлась ему в грудь, пытаясь выскользнуть из его рук.

— Не смей меня трогать… Ты чуть меня не убил… — горячим шепотом опалила она его лицо, задыхаясь от волнения. Похоже, прежние силы начали к ней возвращаться.

— Не трону, глупая зайка, — мягко улыбнулся он. — Обещаю.

Она недоверчиво взглянула в его глаза — вся раскрасневшаяся, взволнованная, немного испуганная, живая и чувственная прежняя Марьяна. Не собираясь дожидаться ее согласия, он припал к ней крепким поцелуем, делясь с ней еще одной дозой необходимой крови, пока она отчаянно мычала и пыталась вырваться. Стоило ему ослабить захват, как девушка метнулась на другой конец ванны, вся сжавшись, как запуганный зверек. Еще бы не дрожать от страха, когда он сотворил с ней такое.

Ничуть не смущаясь собственной наготы, Никита встал, вылез из ванны на мягкий махровый коврик, взял со стойки аккуратно сложенное полотенце и прошелся им по телу. Затем отбросил свое полотенце на пол и взял еще одно чистое. Все это время она следила за ним внимательным настороженным взглядом существа, в любой момент готового к нападению.

— Вставай, — привычным приказным тоном потребовал он, разворачивая полотенце перед ней.

— Я и сама в состоянии вытереться, — все еще запинаясь пролепетала она упрямо. — Просто выйди.

— Мне кажется, ты переоцениваешь свои силы, — ничуть не удивившись, заметил он, продолжая держать перед ней полотенце. — Голова может закружиться в любой момент. Ты еще очень слаба. Не хотелось бы иметь дело еще и с переломом или сотрясением.

Немного поколебавшись, она медленно встала, держась за бортик и прислушиваясь к своим ощущениям. Видно было, что ее состояние действительно пока что далеко от отличного, и ее шатает. Пытаясь перешагнуть через борт, она вдруг качнулась, но Ник вовремя оказался рядом, чтобы подхватить ее под мышки, завернуть в полотенце и вынуть из ванны, прижав к себе.

— Голова кружится… — выдохнула она, едва стоя на ногах и уткнувшись лбом ему в грудь. Ноги подгибались, все тело дрожало. — И тошнит…

Ник убрал волосы с ее лица и мягко развернул ее к ванне, из которой вода уже сбегала в канализацию. Ее плечи дрожали, а через секунду она уже осела на махровый коврик на колени, приникая к бортику ванны, а потом ее вывернуло кровью, что она пила. Ник вздохнул, включил кран, умыл ее и вытер лицо полотенцем. Она даже не сопротивлялась, снова почувствовав слабость.

— Пойдем в постель, — сказал он, подхватывая ее на руки, завернутую в полотенце. — Я введу тебе свою кровь внутривенно. От переливания тоже могут быть неприятные ощущения, но все же лучше, чем это.

— Никогда больше не хочу пробовать кровь на вкус… — слабо пробормотала она, уткнувшись лицом ему в грудь и расслабляясь. Ник снова невольно улыбнулся и почему-то поцеловал ее в лоб. Это был какой-то странный порыв нежности и заботы, а вовсе не похоти, какую он испытывал к ней обычно практически постоянно. Девушка подняла на него усталый, измученный, но все же тоже удивленный взгляд. Затем быстро покраснела и тут же зажмурилась, будто ребенок, считающий, что его никто не видит, стоит ему лишь закрыть глаза. Глупая зайка…