ГЛАВА 24

Зайдя в спальню, Ник обнаружил, что постель испачкана кровью, как и прикроватный коврик. Пришлось отнести свою ослабшую пациентку на диван, натянуть джинсы, перестилать чистое белье и заниматься уборкой. Когда дело было сделано, он обнаружил, что Марьяна задремала. Будить ее сразу было жаль, но оставлять в мокром холодном полотенце тоже было чревато. Температура ее тела и так упала ниже нормы. Ее необходимо было согреть и держать в тепле постоянно. Склонившись над ней, вампир осторожно взялся за полотенце, сантиметр за сантиметром стягивая его с девичьего тела. Когда девушка уже снова лежала перед ним почти обнаженной, ее глаза вдруг распахнулись, а сама она вздрогнула, подалась назад и сгруппировалась в защитной позе.

— Ч-чего тебе? — выпалила она, но голос у нее сорвался. Получился лишь осторожный испуганный шепот. Страх в ее глазах как-то болезненно кольнул в груди, бередя воспоминания о собственном зверстве.

— Постель готова, — ровным тоном оповестил ее он, распрямился и протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Марьяна выдохнула и, все еще прикрываясь, попыталась сесть. Даже сидя ее покачивало, очевидно, мутило, а перед глазами шли круги. Не став дожидаться, пока она придет в себя или свалится, Никита подхватил ее на руки, не обратив никакого внимания на возглас недовольства и страха. — Извини, но чем быстрее уляжешься, тем быстрее отдохнешь. И, кстати, я уже разглядел тебя голой с ног до головы. Можешь не скромничать. — С этими словами он уложил ее на постель и накрыл одеялом.

В одном из ящиков комода отыскались одноразовые шприцы и жгут. Мужчина присел на диван, уложив руку на подлокотник и сам взял у себя кровь. Марьяна наблюдала за ним с пугливой осторожностью, тщательно кутаясь в одеяло, будто оно могло ее от чего-то защитить…

— Ты уверен, что это нужно? — встревоженно уточнила она, когда вампир приблизился к ней со шприцем, полным темно-бордовой жидкости.

— Уверен, Марьяна, — невесело, но уверенно подтвердил он.

— Я чувствую себя лучше. — Девушка слегка приподнялась на подушке, пытаясь сесть, будто хотела ему что-то доказать, но, если честно, вид ее пока что оставлял желать лучшего. Мертвенную бледность немного скрашивал румянец смущения, но выглядел он пока что как-то нездорово.

— Тебя шатает и ты десяти шагов не пройдешь самостоятельно, — не обращая внимания на ее наивные аргументы, Никита приблизился и сел на край постели. — У тебя замедленное сердцебиение, пониженное давление и температура. Хочешь свалиться где-нибудь на улице?

— Вызови мне скорую, — не унималась его упрямая пациентка.

Он раздосадованно покачал головой.

— Ты хочешь неделю проваляться в больнице?

— Мне все равно. — Марьяна поджала губы и отвернулась, сцепляя на груди руки.

— Зато мне не все равно. — Никита протянул к ней ладонь, ожидая, что она вложит в нее свою руку. — Я сделал это с тобой и хочу исправить то, что натворил.

Девушка нервно облизала пересохшие губы.

— Звучит так, будто твоей помощи мне никак не избежать. Лучше бы попросил прощения, чем опять принуждал меня к чему-то.

— Если ты тогда позволишь сделать тебе инъекцию, прошу прощения.

Она горько ухмыльнулась и покачала головой.

— Только и умеешь, что шантажировать. Ты в этом своем каменном мешке сам стал как камень. Разучился чувствовать, общаться с людьми и вообще… — она неопределенно махнула рукой, — жить!

Кажется, эта кукла никак не хотела понимать, что он — не человек, поэтому почти все человеческое ему чуждо, как и сами люди, к которым он обычно не испытывал ни сострадания, ни симпатии. То, что становится для тебя едой, едва ли может вызывать сильные чувства. Однако на этот раз он не стал читать ей нотации и тем более открывать душу.

— Прости меня, Марьяна, — более мягко и серьезно произнес он. — Я поступил как последний выродок, каковым я, собственно, и являюсь.

Зависла пауза, в которую она внимательно всматривалась в его лицо. Потом из ее груди вырвался выдох капитуляции, глаза опустились, а рука вытянулась вперед ладонью вверх. Никита неторопливо и мягко взял ее в свою и уложил на постель, подкладывая под локоть валик из одеяла. Жгут затянулся на плече, а его пальцы потерли кожу на сгибе, отыскивая вену. Только почему-то от этих чутких прикосновений бросало в дрожь, как от очень интимной ласки. Марьяна зажмурилась и чуть отвернулась, хотя обычно никогда не трусила при сдаче анализов.

— Мне не кажется это нормальным — вот так переливать кровь друг другу. Это небезопасно, — запоздало залепетала она и ойкнула, когда игла вошла в вену.

— Расслабься, — посоветовал ее личный врач, сам же доведший ее до такого состояния. — Небезопасно было соваться в мой дом, оставлять здесь следы крови, потом приходить повторно и пытаться меня поймать… А теперь доверься мне. Ты уже знаешь, что когда я хочу убить, веду себя по-другому…

Да уж, она знала…

И совсем не была уверена, что ему не захочется сделать это снова, когда проголодается или просто будет в плохом настроении. Жгут на ее плече ослаб, а в руке появилось жжение, которое начало разливаться по всему телу вместе со страхом.

— Мне жарко… Так должно быть? — встревоженно глянула она на невозмутимо сидящего рядом вампира.

— Так должно быть… Заодно испытаешь, чему ты собираешься подвергнуть свою сестру. Хотя ей я сделаю полноценное переливание. Тебе, я думаю, все-таки хватит еще двух кубиков. Посмотрим.

— Откуда у тебя навыки медбрата? — решила полюбопытствовать она, чтобы отвлечься и не думать о том, что ей вводят в вену кровь совершенно чужого и незнакомого ей человека. Даже нет, не человека… Какого-то существа из потустороннего мира, из старых страшных сказок мрачного средневековья, в котором обитали твари и похуже. Может быть, инквизиция действительно пыталась избавить мир от ведьм, и вся ее жестокость была хоть чем-то оправдана?

— Я каждый день делаю себе инъекции донорской крови. Не могу ее пить. Вызывает отвращение как… как несвежая еда…

Марьяна на какое-то время потеряла дар речи.

— Наверное, это ужасно…

Никита лишь скривил красивые губы в усмешке. Они надолго замолчали, пока он по миллиметру вводил свою кровь ей в вену, а она пыталась осмыслить услышанное. Когда он наконец-то вынул шприц и перебинтовал ей руку эластичным бинтом, девушка села повыше и озадаченно изучила стоящего у комода вампира, которого будто увидела впервые. Он показался ей напряженным. Вовсе не таким самовлюбленным и самоуверенным снобом, каким выглядел до сих пор.

— Что-то случилось? — в итоге нахмурилась она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты… ведь не просто так на меня набросился… Что-то произошло до этого?

— Убили… одну мою знакомую… подругу…

— М-мне жаль… но… При чем тут могла быть я…

Никита, не торопясь, направился к ближайшему креслу и сел, откинув голову на спинку и разложив руки на подлокотниках.

— Ее сначала вырубили тем же веществом, которым ты вырубила меня. Я нашел шприц в ее шее… и отнес его на экспертизу… это раствор нитрата серебра… Потом ее проткнули серебряным кинжалом.

Марьяна на какое-то время разучилась дышать, но все же снова пролепетала:

— Мне очень жаль. Это ужасно… Я… я правда никому не рассказывала про этот метод и… не говорила, как ты оказался без сознания…

— Но кто-то явно это выяснил сам. Я даже знаю кто… как и ты, думаю, догадываешься…

Девушка и так побледнела, желая с головой уйти под одеяло. В горле рос ком, сердце настойчиво пыталось проломить ребра. Кабан… он все-таки выяснил, что произошло на самом деле и все передал Барону. Какая же она наивная дура, если посчитала, что хоть кому-то можно доверять…

— Чувствую, тебе лучше… Сердцебиение приходит в норму, даже ее превышает… — холодно констатировал вампир и встал. — Мне нужно уехать. Но сначала я закажу тебе ужин. Постарайся все съесть. Хочу вернуть тебя родителям завтра утром целой и невредимой.

— И желательно не голой, — довольно холодно добавила она, вдруг тут же запоздало осознав, что он, конечно же, догадался — она переодевалась для него и хотела ему понравиться. Унизительно было осознавать такое… Но Никита и не думал насмехаться.

— Прости за платье… Оно было… — он не договорил и вышел, будто смутившись. Марьяна облегченно выдохнула и расслабилась. Черт, как же ее трясло в его присутствии, она только сейчас это осознала. Вспоминая все произошедшее, она постоянно возвращалась к тем моментам, когда он был, словно одержимый. Он будто стал кем-то другим, зверем, чудовищем, не человеком… В его желтых глазах плавилась ярость и ненависть, будто раскаленный добела сплав каких-то металлов, готовый выплеснуться на нее в любой момент, проглотить и превратить в прах, не оставив ничего, даже жалкого призрака. А еще она вспомнила, как он, словно одержимый, впился зубами в ее шею без всякой нежности, какую он дал ей познать раньше, жестоко и больно. Ей тогда хотелось поскорее потерять сознание, чтобы не терпеть эту боль, но главное, чтобы не видеть и не чувствовать его таким монстром. Этот монстр будто прятался где-то в глубинах его подсознания, как таинственный мистер Хайд, и вырывался на свободу, не желая подчиняться Нику, которого она знала. Это ему она собиралась доверить свою сестру?!..

Марьяна прижала ладони к губам. Кажется, пару часов назад она чуть не умерла… чуть не умерла по вине человека, вампира, который потом ее спас. Можно ли такое вообще простить?! Можно ли такое принять?! Даже пусть он и потерял друга… Из глаз потекли слезы, прорвались, будто где-то внутри нее в щепки разлетелась плотина. За что ей это все? Она ведь по сути никому не делала зла… Да, воровала… Но она пошла на это из отчаяния. У нее ведь не было выбора! И сейчас его, кажется, нет.

Минут через сорок вернулся Никита. Марьяна поспешно отерла щеки, но невольно всхлипнула, выдав себя. Да, впрочем, он и так всегда видел ее насквозь. Странно, однако сейчас он не подал виду, что замечает ее слезы, может быть, лишь замер на миг, принимая какое-то решение, но потом прошел к раздвижным дверям, за которыми оказался обширный гардероб, и начал доставать вещи. Стоя к ней спиной, он без малейшего смущения снял джинсы, представ обнаженным. Девушка невольно завороженно рассматривала перекатывающиеся на широченной спине мускулы, крепкие ягодицы, узкие бедра и стройные сильные ноги. Кожа гладкая, холеная, немного бледная, но не так чтобы это казалось ненормой. Одевался он так же красиво, как и выглядел, будто исполнял какой-то выверенный до мелочей ритуал. Отточенные, уверенные движения, аккуратность и четкость. Ни дать ни взять аристократ — педант и франт. Может, он и правда жил как минимум в девятнадцатом веке… Она вполне могла представить его себе в какой-нибудь светской гостиной или даже на приеме у императора во дворце в тронном зале. Кто знает этих вампиров… Она видела всего двоих, но от обоих осталось ощущение какой-то непоколебимой самоуверенности, посвященности в какую-то тайну и еще будто бы превосходства над миром смертных.

Никита стоял к ней боком, глядя на себя в зеркало. Нельзя было сказать, что он занимался самолюбованием… просто внимательно следил, чтобы все было безупречно… Невольно любовалась в данный момент она, несмотря на то, что после его нападения страсть к нему больше не вспыхивала всепоглощающим пожаром. Скорее она теперь могла быть беспристрастна, помимо того, что постоянно испугана и напряжена.

В комнате раздался звонок и жужжание мобильного, и девушка невольно вздрогнула. Нервы стали совсем ни к черту.

— Привезли твой ужин, — пояснил Никита. — Оставлю его в кабинете. Можешь взять какую-нибудь мою рубашку или футболку. Сомневаюсь, что тебе подойдет что-то еще… Не вставай резко. Ты еще слаба. Хорошенько поешь. Я вернусь часа через три. Думаю, не нужно напоминать, что сбегать было бы глупо.

Поправив галстук и оправив ворот пиджака, он вдруг приблизился и протянул ей ее мобильный.

— Сообщи родителям, что у тебя все в порядке… Буду тебе благодарен, если у нас не возникнет с ними проблем.

Марьяна молча взяла телефон, терпеливо выслушав инструкции и глядя на своего тюремщика исподлобья. Вечерний строгий черный костюм с черным галстуком и черной же рубашкой смотрелся на нем идеально, как влитой. В нем он казался старше и серьезнее. Ослепительно красивый, но холодный и неприступный. Что это? Траур? Чувство, что он ни враг, ни друг, а просто случайный человек, оказавшийся рядом в силу обстоятельств, почему-то невыносимо выжигало все нутро напалмом. Некоторое время Никита смотрел на нее каким-то неопределенным взглядом, будто собираясь что-то сказать, но не решаясь, затем поиграл желваками, отвернулся и почти уже собрался уходить, но вдруг вернулся и сел на край кровати.

— Иди ко мне, — негромко позвал он, не то прося, не то приказывая. Марьяна вся ощетинилась и напряглась, сама не понимая своих чувств. Почему-то желание окунуться в тепло его объятий было непреодолимым, как и боль обиды и предательства. Эти противоречивые чувства рвали на части. И все же, повинуясь порыву, она вынырнула из-под одеяла и скользнула к нему, присев рядом на колени. Их взгляды на несколько секунд сцепились в немой схватке, а потом Никита погладил ее щеку, убирая за плечо волосы, и Марьяна почувствовала, что сдается, подалась вперед, опустила ресницы. Щеки вспыхнули, ощущая огонь его глаз на лице, на губах, на обнаженной груди. Его ладонь легла ей на затылок и притянула, палец свободной руки прошелся по приоткрытым чувственным губкам, а потом их накрыло требовательной нежностью, сладкой лаской, горячей влагой его поцелуя. Ища еще большей близости, она обвила мужчину руками за шею, погружая пальцы в густые длинные локоны и позволяя затянуть себя в омут объятий. Когда безумие прервалось так же быстро, как нахлынуло, она обнаружила себя сидящей у него на коленях. В сердце не было страха, но обида все же была. Он не имел права поступать с ней так, как поступил, потому что она ни в чем не была перед ним виновата.

— Отпусти… — прошептала она, упираясь в его грудь ладонями. Он не сразу ей повиновался, сначала вновь погладил губы, вызывая непрошеный прилив жара внизу живота и легкую дрожь.

— Ты когда-нибудь простишь меня, зайка?

— Я… не знаю… — помотала головой она, а Ник покорно кивнул.

— Мне пора, — шепнул он и наконец-то ее отпустил. Девушка вновь метнулась под одеяло, почему-то опять вспомнив о стыде. В тех местах, где тела касались его руки, даже ткань его шикарного костюма, вся кожа тлела и одновременно обсыпалась ледяными мурашками. Он использовал зов или она сама действовала так бездумно, снова позволив ему к ней прикасаться?! Что-то подсказывало ей, что это была она сама, хотя по сдержанному виду мужчины никак невозможно было определить его тайные замыслы и намерения. Больше не оборачиваясь, он деловой походкой прошел к двери и скрылся. Если бы он не был кровожадным монстром, Марьяна подумала бы, что он терзался какими-то сомнениями… Может быть, его хотя бы немного мучила совесть? Однако вспомнив его злые слова и безжалостные укусы, которые привели ее в полное оцепенение, она тут же отбросила эту мысль.

«Со мной все в порядке. Я у Никиты», — набрала она сообщение сестре, не решившись позвонить.

«Так и думала… Я передам маме… Отец рвал и метал, пока не ушел… Как ты?»

«Хорошо».

«Я рада за вас!» После восклицательного знака шли сердечки. А еще в «Контактах» появился новый номер под именем «Никита».

Марьяна отбросила телефон на кровать рядом с собой. На душе камнем лежал неподъемный груз боли и тоски. За что он с ней так?! Как он мог подумать, что она предала? И что он теперь собирается делать с ней дальше? Переждать немного и развлекаться, как ни в чем не бывало?! От этой мысли к горлу снова подступила тошнота, спазм и ком из кровавого месива, что беспокойно бурлило у нее в желудке. Марьяна подскочила и бросилась в ванную комнату, склонившись над унитазом. Неужели она все еще хочет подвергнуть этому свою сестру?! Нет, не хочет. Но другого шанса спасти ее у нее не будет.

Девушка поднялась на ноги, умылась холодной водой, почистила зубы найденной новой щеткой в нетронутой упаковке и неровной походкой подошла к гардеробу. Набор был в основном классический, хотя она особо не вглядывалась, стянула с полки какую-то белую футболку, нашла носки и немедленно оделась. Она не знала, ушел ли вампир, поэтому из спальни вышла крадучись, долгое время стоя в проходе и прислушиваясь к тишине. К счастью, везде горел приглушенный свет. Она могла бы повключать и здоровенные люстры в каждой комнате, но не хотела. Ужин ждал ее на том же самом журнальном столике. На этот раз все попроще, но калорийное: бульон, гренки, спагетти карбонара, кекс, травяной чай, плитка дорогого горького шоколада. Марьяна предпочла последние две позиции, но много все равно не осилила. Голова все еще кружилась, в желудке было неспокойно.

Она не захотела ложиться и прошлась по комнате. На столе Ника были разложены какие-то бумаги и книги. Девушка взяла одну из них и прочла название: «Дело Бейлиса. Новейшие факты». Читая всякие таинственные истории, когда-то она наталкивалась и на такое. Речь шла о таинственном и резонансном убийстве ребенка в Киеве в начале двадцатого века. Все изначально связывали это преступление с именем еврея Менахема Менделя Бейлиса, якобы совершившего ритуальное убийство. Однако, его вина не была доказана, а другие убийцы так и не были найдены, хоть и имелись подозреваемые. Поскольку труп с многочисленными колотыми ранами был обнаружен значительно обескровленным в пещере в одном из предместий, толки ходили разные, хотя основная волна ненависти, конечно, была спровоцирована антисемитами. Дело считалось известным и громким, а еще пугающе напоминающим все те убийства, которые сейчас связывали с вампирами. Возможно, Никита писал об этом… Он как-то упоминал, что работает над биографией какого-то известного юриста.

Чтобы отвлечься от собственных навязчивых мыслей, Марьяна ухватилась за эту книгу, как за соломинку, которая могла спасти от пожирающей черной дыры одиночества и отчаянья. К тому же ей, наверное, полезно было спуститься с небес на землю и ознакомиться с тем, на что были способны эти чудовища — вампиры. В горле стоял ком и сердце замирало, когда она нетерпеливо пролистывала страницу за страницей, сжавшись в комок под меховым пледом на огромном бархатном кресле в углу комнаты. По спине бежали мурашки, хотя мех согревал до жара… Перелистнув очередную страницу, она вдруг замерла. В книгу был вложен согнутый пополам листок, весь плотно исписанный старомодным каллиграфическим почерком. Читать чужие личные записи или, может быть, письма было крайне недостойно, но вдруг это был черновик статьи или что-то в этом роде… На столе Ника она не нашла ничего подобного. Должно быть, все материалы он хранил в ноутбуке. Этот листок даже мог быть не его. Любопытство взяло верх, и она пробежалась глазами по строчкам. На письмо не было похоже — ни обращений, ни адресата, ни подписи там не было, и Марьяна, зачем-то опасливо оглядевшись по сторонам, начала читать.

«Никак не могу вспомнить лицо своего отца, хотя все остальное — фигуру, выправку, осанку, руки помню в деталях, так же как и громогласный высокомерный тон, которым он чаще всего пользовался при общении. Прислуга его как огня боялась и всегда принимала стойку «смирно» в его присутствии. В обществе его тоже побаивались за грубый нрав, ехидство и злопамятность. Впрочем, отношения с ним старались не портить даже после того, как он попал в опалу за какую-то связь с декабристами. Непосредственная причастность к их тайным обществам установлена не была, поэтому он отделался, можно сказать, легким испугом, хоть это и сказалось косвенно на его репутации. Некоторые знатные семьи на время все же отказали ему в обычном гостеприимстве и закрыли для него двери своих гостиных, другие все же не посмели пойти против властного и своенравного князя, когда-то многим оказавшего множество неоценимых услуг и прославившегося на государственной службе при дворе.

Кажется, именно в то время он вспомнил о моем существовании, решив, что пора восстанавливать репутацию фамилии, воспитав достойного преемника. До тех пор детство мое протекало в глуши нашего загородного поместья, в обществе прислуги, гувернантки, выписанных из-за границы и столицы учителей и двоюродной тети, мрачной старой бездетной вдовы, так и не снявшей траур, которая, конечно, тщательно следила за моим воспитанием и образованием, но едва ли могла заменить мне родителей или ввести меня в светское общество даже провинциального уровня.

Рос я по сути в полном одиночестве, среди скучных взрослых людей. Из детей видел разве что крестьянскую детвору, которой чурался из-за голых пяток, грязных рук и неподтертых носов. В компании отпрысков местных дворян мне было отказано, видимо, из-за отцовской нелюбезности, опасных связей и критических высказываний в адрес властей. Поневоле мне пришлось и самому начать презирать собственных сверстников. Я ушел в себя и сконцентрировался на учебе, чтении, писательстве и верховой езде. Впрочем, только последние два занятия были одной из немногих отдушин.

Отец наезжал крайне редко, в основном, чтобы допросить меня и убедиться, что я знаю хоть что-то из того, что мне полагалось знать. Ни ласки, ни тепла, ни похвалы с его стороны я никогда не получал. Спустя много лет, повзрослев, я понял, что ответ был прост — он не любил мою мать, которая была на тридцать пять лет младше него и никак не могла испытывать искренней симпатии к человеку его возраста и склада характера. Страшно подумать, что представляла из себя их семейная жизнь. Хорошо, что я был слишком мал тогда, чтобы понимать, что означало полное молчание во время домашних трапез и периодические слезы мамы, когда она днями не выходила со своей половины, даже меня предоставив заботам мамушек и нянюшек. Даже странно, что такой заядлый холостяк, старый ворчун и циник вдруг решил жениться в столь преклонном возрасте. Скорее всего, ему просто пришло время обзавестись потомством. Зато то, что этот брак оказался мучением для обоих и закончился трагедией, не удивляло нисколько. Моя мать умерла при родах в возрасте двадцати пяти лет. Ее второй сын также не выжил.

Последний приезд князя в свое имение не затянулся больше пары дней. В первый из них он устроил мне комплексный экзамен, результатами которого остался в целом доволен. Лишь один мой ответ вывел его из себя. Когда он спросил, как я вижу свое будущее, я сказал, что собираюсь стать писателем. «Вздор!» — взревел он, назвал меня болваном, пустомелей и бездельником, пригрозил выпороть, а потом выгнал вон, бросая в спину угрозы, что перепишет наследство на дальних родственников, если я вздумаю заниматься бумагомарательством. Сейчас я почему-то вспоминаю об этой гневной тираде с улыбкой, а тогда я сбежал и прошатался полночи по предместью, весь кипя от злости и ругая вдруг объявившегося отца, на чем свет стоит. За побег меня на следующее же утро действительно выпороли, а всю оставшуюся половину дня паковали мои вещи, чтобы назавтра отправить в Петербург в избранный отцом пансион. Накануне мне исполнилось двенадцать.

Не стану записывать воспоминания о годах, проведенных в пансионе. Скажу лишь, что они не превратили меня в светского юношу или душу компании. Я оставался таким же замкнутым, отчужденным и диким, и, если бы не мои блестящие успехи в учебе, меня вышвырнули бы из этого благородного заведения раньше, чем это сделал бы мой отец, постоянно получавший жалобы от директора, членов университетского совета и почетных членов родителей обучающихся за драки и асоциальное поведение. Избалованные, самовлюбленные и при этом вечно сбивающиеся в кучки сокурсники, казалось, только для того и являлись на занятия, чтобы делать мою жизнь адом. Впрочем, от меня им тоже всегда порядком доставалось, особенно, когда дело касалось вполне допустимых состязаний в фехтовании, стрельбе, скачках или борьбе.

Придя к выводу, что я достаточно самоотвержен и бесшабашен, отец определил, что мою карьеру необходимо развивать на военном поприще, поэтому, по окончании пансиона, я был определен в кавалерийское училище, лучшее привилегированное военное учебное заведение того времени, чтобы после этого немедленно отправиться на военную службу и снискать себе славу воина».

Увлеченная чтением и необыкновенно взволнованная Марьяна не сразу обратила внимание на рев двигателей, доносящийся с улицы. Когда же она вдруг услышала шум и грохот на первом этаже, все в ней обмерло и на миг зависло в головокружительной невесомости. Там был не Ник. В доме явно вышибли дверь и внизу раздался топот нескольких пар ног, а также грубые голоса.