ГЛАВА 30

Барон рвал и метал. Рану дико жгло, и боль в руке отдавалась пульсацией в висках. Кажется, эта сука реально чуть не вырвала у него зубами кусок мяса и, возможно, прокусила вену, потому что футболка быстро пропиталась кровью. А еще она изуродовала ему рисунок татуировки… Шрамы, наверняка, останутся кривые и уродливые. Все-таки док у него не пластический, мать его, хирург. Хуй бы с ним, с этим шрамом, но Барона больше всего злила ее непокорность. Кто она такая, эта мелкая сучка, возомнившая, что ей все может сойти с рук?! Еще и претензии ему предъявлять смела… Впрочем, он сам виноват — обозначил ее особый статус, прощал ее проколы, возился тут с ней, как с королевой, а не как с шестеркой, которой она, по сути, и являлась. Ничего… он за все с ней расквитается… Когда этот кровосос будет схвачен и нейтрализован, а док займется переливанием крови и обращением ее сестрички, у него будет много времени на то, чтобы позабавиться с этой стервой. Жаль, что он сам не был у нее первым… но его она тоже не забудет никогда. Собственно, он, пожалуй, сделает из нее свою личную рабыню, пока не надоест. Будет держать в клетке, на поводке, и ебать, когда пожелает. Она будет жрать у него с рук, скулить, тереться у его ног и умолять о милости и снисхождении. Возможно, иногда он действительно будет к ней снисходителен и будет разрешать ей кончить… Только ради этого ей придется очень, очень постараться… Барон хищно ухмыльнулся в предвкушении… Воспоминания о той Марьяне, сладкой, робкой и покорной, которую он целовал и лапал в бассейне, почему-то не давали покоя. Она ведь хотела его… вся горела и дрожала… и так волнительно отвечала на его поцелуй, что хуй сводило болью, да и сейчас так и не позволила в нее кончить. Ничего… скоро он сделает из волчонка послушного дрессированного щенка, который будет вылизывать руки и благодарно заглядывать в глаза…

— Виктор Аркадьевич, — подошел, точнее подбежал, к нему замначальника охраны. Вид у него был не очень, какой-то ошалелый и совершенно не внушающий уверенности в его адекватности. — Мы потеряли двадцать два человека, шестеро ранены. И… Капшук убит…

Капшук как раз являлся начальником охраны, и Виктор побагровел от ярости.

— Значит, ты теперь за него, — рыкнул он, грубо отталкивая подчиненного в сторону. — Черт! Где док?! — заорал Барон так, что присутствующие рядом охранники тут же вздрогнули и потеснились, давая ему проход. Он несся через холл к лифту, чтобы лично спуститься в подвал, отведенный под клинику. Однако, двери лифта раскрылись перед ним сами, и навстречу вышел тот самый врач, который ухаживал за Настей и недавно разговаривал с Марьяной. Барон встретил его диким воплем. — Ты где, блядь, ходишь?! Давно к твоей семье не наведывались?!

Здоровой правой рукой он схватил врача за халат на спине, как за шкирку, и потащил к ближайшему столу, швырнув его в этом направлении, затем плюхнулся на стул и уложил на столешницу руку, сняв с нее самодельную повязку. От вида рваной все еще кровоточащей раны и насквозь пропитанной кровью ткани его замутило, но он и виду не подал.

— У тебя пять минут! Че завис, блядь?!

На доли мгновения растерявшийся врач тут же собрался, поставил на стол укладку с медикаментами, раскрыл, натянул стерильные перчатки, вскрыл одну из капсул с обезболивающим и наполнил шприц.

— Быстрее, твою мать! — снова нетерпеливо зарычал Барон.

— Еще раз дернетесь, будете зашивать себя сами! — не выдержал врач, огрызнувшись. Глаза Барона потемнели, челюсти сжались, но он все же заткнулся, понимая, что выхода у него нет, даже если пристрелит этого типа на месте. Во-первых, он был хорошим специалистом, лучшим из того, что у него было, и никому другому он бы свою рану не доверил. Во-вторых, он все-таки был онкологом и мог хотя бы оценить состояние девчонки…

Промыв и обработав рану, врач принялся за работу, а Барон глазами подал знак одному из вооруженных людей, с которым какое-то время беседовал новый начальник охраны, прежде чем уйти.

— Ну? — нетерпеливо рявкнул Виктор.

— Те, кому удалось убежать, говорят, что видели человекоподобного монстра. Он очень изменился… Какие-то метаморфозы… И сильный, сука…

— Ты какого хуя мне несешь?! Такой сильный, что пули, блядь, не берут?! И ни одна рукожопая скотина не может попасть в него из инъектора?!

Охранник замялся…

— Зотов говорит, от одного его приближения все будто с ума сходят. Паника, приступы удушья… бросают оружие и бегут… А он догоняет и… Пиздец полный…

Барон готов был снова взорваться бранью, но почему-то сдержался, на несколько секунд замерев, будто в раздумье.

— Ты лично его видел? — поинтересовался он наконец, вдруг совершенно успокоившись.

— Нет, босс… Но я пока ни одного выстрела реально не слышал… Ну, может, из инъекторов, конечно, пробовали…

Барон нахмурился и сглотнул. По спине пробежалась волна холода. Учитывая ситуацию, ему отсутствие звуков выстрелов тоже показалось странным.

— Долго ты еще, блядь, будешь возиться?! — зарычал он на врача.

— Последние стежки, — на сей раз совершенно невозмутимо ответил тот, продолжая сосредоточенно работать. — Если не хотите заработать себе инфекцию, еще нужно будет наложить плотную повязку и проколоть антибиотики. Человеческие укусы довольно токсичны.

Огрызаться Виктор уже не стал, даже выдержал еще одну паузу, потом поднял на медика глаза, прожигая его пытливым взглядом.

— Ну и что ты думаешь обо всем об этом, док? — со всей серьезностью произнес он наконец.

— О чем именно? — невозмутимо уточнил тот.

— О панике, блядь.

Мужчина чуть приподнял брови.

— Вероятно, он умеет как-то ее вызывать.

Барон неспешно кивнул и вновь замолчал, покорно ожидая, пока ему перебинтуют руку.

— Что ж, значит, доза мета(2) во время охоты мне не помешает. Как считаешь?

Врач лишь пожал плечами, а Барон бесшумно рассмеялся, тут же встал, стремительно направился через холл к выходу, по дороге вырвав из рук одного из охранников ружье-инъектор.

— Я этого сучонка лично на тряпки порежу, — злорадно прошипел он себе под нос, искривляя рот в ехидном оскале. — А ты, — ткнул он пальцем в сторону врача, — проследишь, чтобы у меня не поехала крыша.

***

Кровь… Сейчас она застилала Нику глаза. Ее вкус на языке пьянил, хоть и не мутил сознание, напротив, прояснял и озарял. Каждый мускул, все органы чувств, все нервные окончания были в тонусе. Он снова был в своей стихии хищника, беспощадного, необузданного, ненасытного. Сейчас можно было спустить с тормозов все дикие инстинкты, не ограничивать себя нормами морали, наплевать на последствия. Вокруг не было людей, были лишь враги и ничтожества, ни во что не ставящие жизни других. Они являлись для него дичью, мясом, так что охота была объявлена, и Ник шел без страха и сомнений, сея перед собой панику и оставляя за собой кровавый след. Жадно втягивая носом пропитавшийся кровью воздух, он пытался отыскать всего лишь одного человека — того, кто убил близкого друга, кто вторгся в его дом, в его замкнутый и тщательно оберегаемый от внешних воздействий мир, и забрал ту, что по непонятной причине за такой короткий срок их знакомства стала ему дорога.

Ник пока не тешил себя иллюзиями о любви. Навалившиеся на него в последнее время воспоминания заглушили способность глубоко воспринимать чувства еще больше, чем одинокая и пустая жизнь до этого. Он вообще сейчас не пытался их анализировать. Он просто подчинился бушующему внутри порыву, отдался ему с наслаждением и упивался вкусом кровавой расправы.

Да, были времена, когда один неопытный, недавно обращенный, вечно голодный вампир мог постепенно полностью истребить небольшую деревню, гипнотизируя людей ужасом, без труда пресекая любые попытки сопротивления, не попадаясь на глаза властям. Потом он уходил, оставляя после себя слезы выживших… и гробы, много гробов.

А еще когда-то один охмелевший от своей безнаказанности и обретенных способностей вампир прибыл в Петербург, явился в роскошный особняк своего отца и поведал ему свою историю долгих скитаний. Конечно, детали об обретенных способностях и кровавых пристрастиях в пище он опустил и на следующее же утро проснулся героем, который уже около двух лет считался погибшим на Кавказской войне, но вдруг вернулся домой живым. Молодой обер-офицер, наследник многомиллионного состояния и княжеского титула, красавец, по которому вздыхали все незамужние юные особы из известнейших и богатейших аристократических семей столицы. Свет сулил ему самую блестящую партию, он был вхож в самые блистательные круги Петербурга.

Но что такое любовь, если любая самая красивая, утонченная и благовоспитанная барышня по одной его мысли, по одному его взгляду могла стать его верной рабыней и покорной шлюхой на одну ночь? Таких ночей в его жизни было множество, он и счет потерял, и не было нужды останавливаться на достигнутом и стеснять себя узами клятв и обещаний, тем более, когда перед тобой вечная жизнь и вечная молодость… Даже слухи о наглых похождениях беспринципного повесы, казалось, не портили его репутацию, а лишь задирали цену до небес, как и бурный ночной образ жизни, идеально вписывающийся в привычки молодого, еще не нагулявшегося аристократа. Ему сулили лучшую карьеру при дворе, а женщины существовали на свете для утех, а не для скучной семейной рутины. Теперь он стал умеренным и осторожным в охоте, но ненасытным в похоти. Однако, протрезветь все же пришлось, ведь не век ему было плыть по течению и не знать забот…

В один прекрасный день, после очередного скандала, отец ворвался в его спальню, приказав выломать запертую дверь и настежь распахнув шторы и окна. Нещадные лучи солнца осветили лицо беспробудно спящего молодого мужчины, постепенно выжигая на бледной щеке красное клеймо, будто отметину от пощечины. Старый князь никогда не отличался терпением, да и такой мелочи, как ожог, он и не подумал придавать значения. Отличаясь небывалой силой для своего возраста, он схватил хмельного повесу за грудки и без особых усилий потянул его в ванную, чтобы там облить ледяной водой. Яркие солнечные лучи полосовали кожу вампира в прорехах порванной разгневанным отцом рубашки, сначала вызвав красноту, потом жуткие желтые волдыри. Вырвавшись из крепкой отцовской хватки, молодой человек метнулся в темный угол, за шкаф, прикрывая руками лицо и сползая на пол спиной вдоль стены. Из груди начало вырываться звериное рычание. Князь отступил, изумленный диким поведением сына и только теперь заметил ожоги на его руках…

Кажется, именно с этого случая и началось разоблачение его тайны… К нему был призван лучший врач, с которого была взята клятва о неразглашении, но сплетни о странной болезни одного из самых завидных женихов Петербурга уже было не остановить… Все, будто сговорившись, тут же припомнили и другие особенности в его поведении… Он практически не ел, еще меньше — выпивал, он никогда не выходил на улицу днем, у барышень, с которыми он развлекался, очень часто обнаруживали недуг, вроде малокровия… Отец, конечно, не верил во всякую мистическую чушь и призывал его к ответу, но Ник молчал, по сути не зная, что говорить… Его жизнь была на волоске, его репутация, его перспективы, его светлое будущее… Кем он теперь мог стать?! Вечным кутилой?! Как военная, так и государственная служба требовала полной отдачи, постоянной доступности двадцать четыре часа в сутки… Даже выгодный брак теперь едва ли ему светил, если все сочтут, что он страдает от какого-то тяжелого наследственного заболевания… На что ему была нужна вечность, если он никак не мог ей насладиться?!

Пока ожоги бесследно не излечились, молодой князь днями не покидал своих всегда плотно зашторенных покоев.

По ночам же мрачной тенью слонялся он по огромному особняку, ввергая в ужас слуг, иногда уходя куда-то и возвращаясь через пару часов. Отец избегал его, даже уехал по делам в другой город, но когда вернулся и потребовал к себе Никиту, в его надменном взгляде читалась решимость. Он уже договорился о женитьбе сына на молодой графине, чье приданое исчислялось миллионами, крупными земельными владениями, роскошным загородным имением и дворцом под Петербургом. О более выгодной партии и мечтать было нельзя. К тому же она была юна, красива и еще не выходила в свет и не прониклась его пороками. Никита выслушал его с полным безразличием, а затем встал и двинулся к выходу, лишь коротко бросив через плечо: «Делайте, что пожелаете, отец».

Дело не стали откладывать в долгий ящик. Уже через пару дней сумрачным морозным утром молодой князь с отцом нанесли визит вдовствующей графине и ее дочери. Первые два часа Никита откровенно скучал, попивая чай в салоне высокомерной, слишком открыто для утреннего часа разодетой дамы, поглядывающей в его сторону с неприличной заинтересованностью. Любительница балов, маскарадов, скачек и прочих видов увеселения, включая флирт и интрижки с самыми блистательными мужчинами высшего общества, она, казалось, ловила взгляд молодого князя, пытаясь угадать в нем те же признаки порока, которые источали ее глаза. Но молодой человек упрямо отводил взор, держался строго и неприступно, мало говорил, ничего не ел, откровенно скучал.

— Что ж, — наконец, произнесла она мягким, тягучим голосом, — вижу, молодой князь заскучал. Думаю, пришло время познакомить его с невестой. Как вы считаете, Ваша Светлость? — обратилась она к отцу Никиты. Тот едва заметно царственно кивнул. Никита с трудом подавил зевок.

Прошло еще не меньше получаса, когда в залу наконец-то вошла юная особа в бело-розовом облаке роскошного, как и у матери, не слишком целомудренного платья. Возможно, она успела взглянуть на Никиту, пока тот сидел боком и не обращал на нее внимания, но, стоило ему повернуться, она резко опустила голову и больше не поднимала взора ни разу, даже когда прошла на свое место, уселась рядом с матерью и вполне сносно отвечала на вопросы отца о своем образовании, умениях и интересах. Тоска и безразличие еще не отпустили Никиту совсем, но любопытство и похоть уже начинали подниматься внутри, заставляя нервно сглатывать, облизывать губы и подавлять чуть сбившееся дыхание. Наверняка, многоопытная и искушенная мамаша заметила его интерес. Именно поэтому, спустя некоторое время, она вдруг заявила, что не против оставить молодую пару наедине. Никита почувствовал, что краснеет. Нет, вовсе не от смущения. Оно давно было ему неведомо. Возбуждение обуяло его с такой силой, что невозможно было дышать. В мыслях невольно всплывали самые пошлые желания и фантазии, горло перехватило, губы пересохли. Это была лихорадка, от которой била внутренняя дрожь, и излечить которую можно было только одним способом — полностью овладев предметом похоти и познав с ним все грани разврата.

Едва двери закрылись за родителями, девушка испуганно вскочила с дивана и метнулась в сторону, но все же остановилась, замерев трепещущим на ветру нежно-розовым цветком пиона посередине огромной залы. Видимо, смогла почувствовать, в какую опасную ловушку угодила. Никита тоже встал, неторопливо приблизившись и обходя свою новую добычу кругом. Стук его каблуков об инкрустированный паркет гулко отдавался в огромном помещении, как и сладостный звук ее учащенного горячего дыхания в его голове. Свет пасмурного зимнего утра, льющегося в огромные окна, слегка слепил и раздражал глаза и кожу, но все же не вредил всерьез и не мешал рассматривать это совершенство. Он окутывал ее серебристой прохладой, превращая в полупрозрачную куколку из фарфора. Стянутая корсетом и откровенно декольтированная грудь юной графини, совсем еще молоденькой девушки, буйно вздымалась, белые обнаженные плечи чуть дрожали, тонкие изящные руки сжались спереди в замок, щечки пылали. Ее темно-шоколадные густые волосы даже не были убраны во взрослую прическу, их просто разделили на прямой пробор и завили крупными локонами, которые тяжело пенились, обрамляя шейку.

— Ты очень хороша, — прошептал Никита, бесцеремонно проведя тыльной стороной ладони по ее руке, затем по шее. Кожа оказалась прохладной и бархатистой. Девушка вздрогнула, как от ожога, когда его пальцы коснулись груди над вырезом. Видимо, хотела отпрянуть, но не посмела, лишь ниже наклонив голову. Никита улыбнулся и убрал руку, но сам не отодвинулся. — Что ты думаешь о нашем браке, запланированном родителями?

Юная графиня сглотнула, не в состоянии ответить сразу из-за спазма в горле.

— Я считаю, что этот брак разумен и выгоден, Ваша Светлость, — учтиво выговорила она, как по шпаргалке.

— Для тебя или для меня?

— Для нас обоих.

Никита рассмеялся.

— Очень разумный и взвешенный подход для ребенка, которому едва исполнилось восемнадцать… Уверена, что это твое мнение, а не твоей маменьки?

— Вы думаете иначе? — слишком быстро отреагировала она, кажется, задетая его смехом и скептицизмом.

— Я думаю, мужчина, с которым ты собираешься ложиться в постель, должен тебе хотя бы нравиться, а ты за все время нашего разговора ни разу на меня не взглянула. Тебя и правда интересует лишь мой титул?

— Нет, что вы… — В на доли секунды поднятых на него темных, как сливы, глазах заметался страх, что она что-то сделала не так. — Я многое о вас слышала. Вы чуть не погибли на Кавказе, были серьезно ранены, попали в плен… всегда проявляли небывалую отвагу… и о ваших подвигах ходят легенды.

Никита насмешливо скривился и покачал головой.

— Разве что о моих подвигах известного кутилы и повесы… Надеюсь, тебя и о них поставили в известность, а не забивали тебе голову исключительно романтической чушью… Думаешь, такие, как я, исправляются после свадьбы?

— Я… не знаю… — растерянно пролепетала она.

Никита вздохнул.

— Так посмотри на меня наконец. Готова ты будешь терпеть меня рядом, пока смерть не разлучит нас?

Он приподнял ее подбородок пальцами, с ухмылкой ожидая, когда она отважится одарить его своим взглядом. Спелые, алые ягодные губки дрожали. Щеки стали пунцовыми от смущения. Темные густые щетки длинных ресниц вспорхнули вверх, а густо-карие, почти черные глаза будто заглянули ему в душу, все там перевернув. Сердце почему-то ухало в груди тяжелыми пушечными выстрелами, дыхание перехватило. Ее красота и непорочность ослепляли, будоража самые темные желания. Он хотел ее крови. Прямо сейчас, здесь, немедленно. Озарение пришло в тот же миг. Теперь он точно знал, как должен поступить.

— Ну? Каков будет твой ответ? — с легкой хрипотцой в голосе спросил он, ничем не выдавая свой трепет.

— Вы… меня смущаете… — выдохнула она. Ее трепещущий взгляд хаотично скользил по его щекам, губам, волосам…

— Что ж… уже хороший знак. Но знаешь что? Если мне не понравится тебя целовать, я выберу графиню и получше, — насмешливо заявил он.

— Вы что?! — Она не успела в полной мере выразить свое возмущение, потому что Никита вдруг схватил ее одной рукой за талию, стремительно притягивая к себе, а другой рукой сжал ее лицо под подбородком, приподнимая его вверх, чтобы удобнее было припасть к ее сладким румяным губам, от которых не мог отвести взгляд все время, пока они вели унылые светские беседы. В один миг он вспомнил, как целовал ее тогда, дрожащую и растерянную, и все никак не мог насладиться. Пять? Десять минут? Он тогда будто пытался утолить этим дьявольским, развратным поцелуем всю свою жажду, голод, похоть и одиночество долгих лет… Вкус ее крови пропитал каждую клеточку. Возможно, это и была любовь с первого взгляда, хотя, может быть, всего лишь чувство собственной уязвимости, утраченная уверенность во вседозволенности и всесилии, страх перед вечным одиночеством и безумием…

Прокусив собственную губу и продолжая нежно целовать податливый чувственный ротик, он залечил ее раны и тщательно слизал остатки крови. Скорее всего, эта неопытная девочка и не заметила ничего необычного, потрясенная первой близостью с мужчиной. Он слегка ее отстранил, все еще держа в объятьях. Ее голова была послушно закинута назад, щеки по-прежнему пылали, грудь часто вздымалась, ротик был послушно приоткрыт в ожидании продолжения. Никита облизнулся.

— Боюсь, это был не самый лучший поцелуй в моей жизни, графиня… — прошептал он насмешливо, склонившись к ее ушку. Она тут же вздрогнула и напряглась в его объятьях, но он не отпустил. — Я плохой человек, Лиза. Очень плохой и испорченный. Такой хорошей милой девочке, как ты, лучше никогда со мной не связываться. Поняла?

Его горячий шепот оглушил это нежное создание, впервые столкнувшееся с настоящим пороком. Она задрожала, уперлась ладошками в его грудь, а потом выпорхнула из разжавшихся мужских рук и бросилась к двери, задыхаясь от стыда, унижения, обиды и испытанного бесстыдного возбуждения перед этим чужим, беспощадным и жестоким мужчиной.

— Беги, графиня… — крикнул он ей вслед. — И скажи своей маменьке, что тебе еще нужно немного подрасти и кое-чему подучиться, чтобы соблазнять мужчин и приумножать ее капиталы.

Через несколько минут в комнату ворвался разгневанный отец и осыпал его тирадой претензий, оскорблений и требований. Однако, Никита и не думал менять свое решение. Губить жизнь этой очаровательной девочке он вовсе не собирался. С него теперь хватит и уличных шлюх.

Воспоминания о Лизе нагрянули совсем не кстати, выбив из колеи и заставив невольно сравнить ее с Марьяной. Последней он причинил гораздо больше боли и страданий, не пощадил, не смог вовремя остановиться… От этого понимания зверь в нем буквально захлебнулся в слепой ярости на себя и на все, что его сейчас окружало. Он пробирался по мрачному утреннему саду, направляясь напрямик к огромному дому, и собирался стереть с лица земли его хозяина, который точно не заслужил никакой пощады. На пути ему встретился человек в форме спецназовца, который сидел на коленях, крепко прижав к себе обеими руками ружье, словно ребенка, которого нужно было защитить, и покачивался взад-вперед, как умалишенный.

Ник кровожадно ухмыльнулся. Иногда его зов мог быть не таким уж нежным… Все-таки он был предназначен для охоты и самозащиты в большей степени, чем для совращения строптивых девиц… И в обоих случаях он как правило нес с собой смерть… Корчащийся на земле мужчина даже не смотрел в его сторону, он зажмурился и обоссался, продолжая качаться и что-то бормотать… Вампир приблизился, одним рывком поднял его на ноги, вдавил спиной в толстый ствол дерева, вонзил когти ему в горло, а зубы в лицо. Теплая кровь потекла по руке и заклокотала в горле. Впрочем, он уже не был голоден. Вампир разжал пальцы и позволил трупу сползти на землю.

Больше ему никто не встречался. Охрана этого ублюдка разбежалась во все стороны, как кучка нашаливших детишек. Тех, кто не смог или не успел убежать, он беспощадно растерзал. При некоторых ему даже попадалось холодное оружие из серебра. Неужели эти идиоты искренне верили, что смогут его применить?

Дождь так и не перестал моросить. Все вокруг пропиталось влагой, и запахи крови быстро растворялись во влажном воздухе. Оно и к лучшему — ничто не отвлекало от основной цели. Деревья парка кончились, и Нику поневоле пришлось выйти на открытое пространство перед домом. В замысловатом лабиринте каналов, изрезавших благоухающий цветами и кустарниками сад, от дождевых капель пенилась и вздувалась пузырями вода. Сам он промок до нитки, но это не имело никакого значения. Влага приятно охлаждала бурлящую кровь, тем более хмурая погода была ему на руку. Небо заволокли темные обложные тучи, надежно закрывая солнце. Он все равно чувствовал лучи вступающего в свои права восхода, они его раздражали и слепили, но не так чтобы сильно тревожили.

На веранду дома первого этажа вышел какой-то человек с ружьем. Пока что он был еще слишком далеко, чтобы Ник мог распознать его по запаху. Если когда-то где-то ему уже довелось учуять его след, он обязательно его вспомнит, но сейчас дождь уменьшал расстояние, на котором он мог чуять. От чужой крови, забрызгавшей ему лицо, ему щипало глаза, а еще мокрые волосы прилипли к коже, раздражая и отвлекая. Ник присел на корточки возле канала, зачерпнул воды и хотел умыться, но заметил, что и руки у него по локоть в крови, как и потемневшая от красных пятен белая футболка. Не выпуская человека на крыльце из поля зрения, он, не спеша, вымыл руки, потом лицо, потом зачесал назад непослушные пряди волос. Неторопливо поднявшись на ноги, он продолжил свой путь к дому, слегка размял шею, повел плечами и позвал. Зубы, когти, мускулы ответили на этот очередной призыв к охоте и убийству, и Никита ускорил шаг. Только человек с ружьем почему-то никак не отреагировал. Он стоял, широко расставив ноги и держа в руках ружье, как-то нетерпеливо топтался на месте, а затем принялся ходить туда-сюда в каком-то нервном возбуждении, будто зверь, загнанный в клетку и сходящий с ума от невозможности вырваться на свободу. По его дерганным движениям и излишней активности Ник понял, что тот под кайфом. То ли просто тупой нарик, то ли решил, что доза его взбодрит и защитит от внушения. В принципе он был прав — на пьяных и обдолбанных зов либо действовал плохо, либо не действовал вообще… Только кто сказал, что это его спасет? Пасть вампира искривилась в ухмылке и ощерилась острыми, как шипы, зубами.

Хорошо рассмотрев приближающуюся фигуру, мужчина на крыльце, наконец остановился, поднял в воздух обе руки, держа в одной из них ружье, и издал дикий радостный победный вопль типа «Ю-у-у-ху!». Ник очень надеялся, что доза, которую тот принял, уже достаточно разжижила его мозги, чтобы он не смог хорошо прицелиться. Все же риск, что тот попадет, существовал… Ему непременно нужно было успеть вступить в ближний бой — тогда у этого типа не будет никаких шансов. Опережая его нехорошие опасения, обдолбанный тип на крыльце приложил ружье к плечу. Его всего передергивало от мощной встряски нервной системы, возможно, даже донимали глюки, поэтому дуло ружья истерично потряхивало в его руках. Если бы у Ника спрашивали мнение, он бы сказал, что с дозировкой этот дебил явно перестарался… но это, конечно же, были не его проблемы… Готовясь к выстрелу, вампир ускорил шаг и перешел на бег, дико жалея, что оказался на узкой дорожке между двумя каналами, на которой невозможно было лавировать, чтобы в него труднее было попасть. Чувствовать себя мишенью, находящейся на мушке у какого-то психа, было крайне неприятно, но еще хуже оказался запах, который донес до него порыв ветра. От гаденыша пахло девчонкой… его девчонкой, его собственностью, его добычей… а еще от него разило кровью, сочащейся из раны, которую она ему нанесла… Ее аромат, малейшие его оттенки, он не перепутал бы ни с чем… как и вонь того, кто посмел ворваться в его дом, наследить и уйти с тем, что принадлежало только ему. Сопоставив очевидные факты и поняв, что эта тварь сделала с его девочкой, за сотые доли секунды, зверь в нем ослеп от бешенства и негодования и ускорил бег.

Первый, выпущенный из ружья дротик с раствором, просвистел мимо его уха, только вызвав новый прилив раздражения. Пока его противник возился с перезарядкой ружья, Ник рассчитывал преодолеть расстояние в пятьдесят метров. До желанной и ненавистной цели оставалось совсем немного, внутри клокотала ярость, граничащая с безумием. Он уже представлял себе, как превратит его нагло ухмыляющуюся рожу в кровавое месиво, как разорвет артерию на его шее и насладится бьющей фонтаном теплой кровью ублюдка, когда увидел вновь вскинутое дуло ружья, направленное ему в грудь практически в упор, а потом дернувшееся чуть выше. Вылетевший дротик впился ему в шею, заставив захлебнуться болью и отчаянием от осознания собственной беспомощности. Онемение разлилось по мышцам практически тут же, затуманивая и сознание. В следующий миг он совершил последнее усилие, чтобы броситься на врага и повалить его, но смог лишь схватиться за куртку на его плечах, а потом сползти к его ногам без чувств.

По пустому парку разнесся победоносный вопль и полусумасшедший радостный смех.

— Я пристрелил его, блядь! Сука, нах! Я его поимел!