История давняя, про́клятая

В начале лета приключилась вся эта история с князем и его дружинниками. Долго еще в Богатыреве рассказывали, как осерчал лесной хозяин, как вышвырнул дружинников из леса, а самого князя запер где-то в непролазной чащобе, как пытались два десятка воинов в ту чащу прорваться, не слушая ничего и никого. Без всякого успеха, конечно, пытались. И как появился потом вдруг откуда ни возьмись сам князь – целехонький, хоть и болезненно-бледный, молчаливый и задумчивый. Как велел первым делом Велину чащу заповедной считать и никогда и никому в ней не охотиться. А потом собрал своих дружинников – и только его и видели.

Прибегала после того к Ягенке подружка Василинка с вестями – расстроенная, едва не в слезах.

– И не взглянул на меня толком-то, представляешь? – изумлялась она. – А сам – черный весь, страшный, глянет – как по коже ножом полоснет…

– Так уж и страшный? – смеялась Ягенка. – Что, не о таком ты красавце мечтала?

– Ну… – закусив губу, Василинка косилась в сторону, добавляла шепотом, – не урод он вовсе. Хотя старый какой-то, по-моему, даром что молодой князь. Только смотрит страшно очень, да чернявый еще, как галка… Ну да я ведь знаю, это мне сейчас все только так кажется. А что знакомиться не стал – так, видно, нам судьба еще раз встретиться, по-другому как-то… От судьбы-то все равно не убежать. Ни ему, ни мне.

Ягенка только улыбалась про себя и отмалчивалась. Она-то знала – князь нашел, что искал. А что Василиса в воду глядела – так мало ли… ну мало князей, что ли, на свете, в конце-то концов? Имени-то вода не скажет. На Кащее ведь свет клином не сошелся. Вон – он ей и не понравился даже.

– А ты бы сердце свое послушала, Василисушка. Что оно говорит?

– Сердце… – подруга тяжко вздыхала. – Глупое оно у меня, Ягусенька, девичье, сердце-то. Замирает да колотится почем зря. Ведь я – вещунья премудрая, как мне сердца глупого слушаться?

…А может, и вовсе ошиблась вещунья. Ну ведь может и вещунья хоть раз ошибиться?

А рассказывать о своем, о сокровенном, Ягенке отчего-то никому не хотелось. Даже милой подружке. Почему-то казалось – то ли обидится Василиса, то ли не поверит, а то и осудит. Да нет, глупости все это – просто не хотелось ей пока ни с кем делиться тем теплом, что поселилось где-то в глубине души. Пусть побудет это пока – только ее.

И знала отчего-то – князь тоже не станет никому говорить обо всем, что тогда с ним случилось. Просто… просто осенью он весточку пришлет, а там…

Что «там», она предпочитала пока не загадывать – не спугнуть бы, счастье-то.

Так и вышло, что никто во всем свете не знал, где и с кем провел князь Кащей те самые несколько дней в начале лета.

* * *

Заходил и Иванушка в лесную избушку после. Молчал, сидел в углу, насупившись, прихлебывая травяной отвар. Ягенка не мешала – знала, как сложно бывает порой собрать мысли, сказать вслух то, что мучает.

Хлопотала по хозяйству, перекладывала травы – а сама про себя удивлялась: надо же, каким чужим он здесь кажется. Углы широкими плечами задевает, все старается не уронить что-то – да не в этом дело даже. Сразу видно, что не место ему здесь. Будто краской на картинку капнули, кляксу поставили, да вовсе по цвету даже неподходящую, глаз режет. А ведь вроде бы и свой почти, деревенский. То ли дело – князь: и одет не по-здешнему, и выглядит иначе – а окажись он сейчас здесь, так и казалось бы, что тут ему и есть самое место. Как будто к той картинке только несколько черточек пририсовали – и сделалась бы она целой, законченной.

Наконец, отставив кружку в сторону, Иван глубоко вдохнул.

– Ты ведь дружишь с Василисой, – это был не вопрос – скорее утверждение.

– Дружу, – кивнула Ягенка, не прерывая своего занятия – она толкла в ступке свежевысушенные травы. – Так ведь ты и сам ей вроде не чужой и не враг.

– Сама она себе враг, – мрачно ответил Иванушка, все больше хмурясь, и неожиданно наклонился чуть вперед, будто его только что осенила какая-то идея. – А ты можешь мне погадать? Ты ведь ведьма!

– С этим уж не ко мне, – усмехнулась Ягенка. На «ведьму» она давно привыкла не обижаться. Да и на что тут обижаться? По людским меркам – ведьма и есть. – Это Василиса у нас Вещунья. А я, если хочешь знать, Привратница. А при каких Вратах – то знать тебе необязательно. В общем, говори уж давай, с чем на самом деле пришел-то?

– С тем и пришел, – Иванушка мотнул головой, взъерошил волосы и наконец снова пристально уставился колдунье в глаза. – Люблю я ее, Василинку, понимаешь? Люблю. А она – я ведь вижу, и я ей нравлюсь. А только все равно отталкивает, слова доброго сроду не скажет. Шаг ко мне сделает – и два назад тут же. Вот ты с ней дружишь – так, может, ты мне скажешь – чем я ей не люб?

– Ох ты ж, Иванушка-дурачок ты наш, – Ягенка, вздохнув в свою очередь, отставила наконец ступку в сторону и положила локти на стол, разделявший ее с собеседником. – А чем ты ей люб-то должен быть? Ну что она о тебе знает? Появился незнамо откуда, живешь у кого-то там приживалом, ни семьи, ни дома, ни кола, ни двора… Василинка – девка хозяйственная, ну и сладится у вас – куда ты ее возьмешь? По миру с ней вместе странствовать пойдете?

Неспроста Ягенка задавала такие вопросы. Чуялось ей, будто не так прост Иванушка-дурачок, как кажется. А чутье колдунью редко подводило.

– Нет, – юноша передернул плечами. – Не по миру. Я, если хочешь знать… Поклянись только, что Василинке ни слова не скажешь!

Был Иванушка и впрямь не из этих мест, и постранствовать по миру ему довелось. Не от бедности – охота, говорят, пуще неволи, а ему мир повидать хотелось. Вот отец его и отпустил – на один год. А был Иванушка-дурачок ни много ни мало княжичем – младшим сыном правителя одного из соседних княжеств. Всякое с ним в пути случалось – в том числе и лихих людей повстречать довелось, и за хлеб работать приходилось. А потом попал однажды в неприметное село Богатырево, повстречал красавицу с русой косой – да и потерялся в васильковых ее глазах. И понял, что отсюда без нее уже никуда не уйдет. И не надо ему больше целого мира. Можно и домой возвращаться – только бы она с ним вместе согласилась ехать.

Вот только говорить Василинке о том, кто он такой, Иванушка наотрез отказался.

– Ты пойми, – горячо втолковывал он Ягенке, – ведь я хочу, чтоб она самого меня полюбила. Меня, понимаешь? А не княжича. Ведь я ее увидел – не знал, что вещунья она, просто девушку увидел – и влюбился. Вот и она… Вот как скажет – люблю, мол, тебя, на край света за тобой пойду, будь ты хоть бродяга распоследний – вот тут я и буду знать, что впрямь – любит. Тогда и раскроюсь ей. А до тех пор – не скажу. И ты помалкивай! Обещала.

Ягенка слушала и улыбалась про себя. Вот ведь, думала она, сложностей себе навыдумывали. Что Иван, что Василиса. А ведь все так просто на самом деле! Вот как у них с князем Кащеем. И неважно – кто кого ждал и кто ты такой есть на самом деле.

Однако ей и впрямь пришлось поклясться Ивану не раскрывать его тайну до времени.

* * *

Лето тянулось бесконечно долго, будто нарочно растягивая ожидание. Впрочем, ждать Ягенке тоже было радостно.

Липень выдался в этом году на диво знойным, так что девушка день – через день бегала купаться к маленькому озерцу, скрытому в густой тени лесных деревьев. Вода здесь почти всегда оставалась прохладной, так что можно было ненадолго отдохнуть от вечной жары. А заодно порой и поболтать немного с приятельницами – водяницами.

– Хорошо у вас, – говорила она, расчесывая волосы после купания. – Только здесь и можно отдохнуть. А то весь день так душно, мне даже дурно делается…

– Надо же, а по тебе не скажешь, – хихикали водяницы, – прямо светишься вся, зарумянилась, даже вроде поправилась…

Поправилась? Ну да русалкам ведь лишь бы что сказать да похихикать, они болтушки известные.

Возвращалась домой задумчивая, что-то считала про себя, загибая пальцы.

Дома наклонилась к бадье с водой, долго придирчиво рассматривала собственное отражение. А затем, улыбаясь, положила наконец ладони на живот.

– Ну здравствуй… маленькая княжна.

* * *

Серпень был на исходе, и ожидание сделалось уже почти нестерпимым. Листья были еще зелеными, жара и не думала спадать, но в воздухе чуялось уже дуновение предстоящей осени, дождливой, листопадной. И небо сделалось по-осеннему синим-пресиним – как глаза молодого князя.

Вот в такой-то ясный синий день пришла на порог лесной избушки беда.

Бегущего, спотыкаясь, Иванушку Ягенка приметила в окошко издалека. Вышла на крыльцо – встречать. Про себя подумала – уж не заболел ли кто? Надо же, а ведь на Ване-то лица нет – и о ком бы пришлому княжичу здесь так переживать? Кольнула беспокойная мысль: неужто… Василинка?

– С Василисой беда! – задыхаясь, выкрикнул Иванушка, еще не добежав до крыльца. Сделал еще несколько шагов, остановился, наклонился, уперев руки в колени, пытаясь отдышаться. В правой руке у него была какая-то бумага. Письмо? Да кому бы его писать-то? И зачем?

Грамоте в селе немногие были обучены – поп да дьякон, да еще вот колдуньи, Василинка и Ягенка, да мать василисина.

– Что случилось?

– Увезли Василинку… Приехали люди князя Заозерного, велели собираться. Вот, только письмо тебе и успела написать, забрали ее…

Ягенка быстро подскочила к Иванушке, ничего не спрашивая, выдернула бумагу из его руки, впилась глазами в прыгающие строчки.

«…сватов прислал. Еду к нему, к судьбе своей, и что будет – знаю, а понять не могу.

Боязно мне, милая. И знаю, что полюблю его, счастливы будем, деток наплодим. А все одно боязно. Ведь он и не взглянул на меня, когда приезжал. Неужто все равно ему? Разве может так быть?

…Ягенка, не серчай на меня. Я и на тебя в воду смотрела. Я знаю все. А только ведь с судьбой и ты не поспоришь. Ну какая из тебя княгиня, ты ведь и сама знаешь – как тебе без леса твоего, без Врат? И ты Врата не оставишь, и князь земли свои не бросит. Мне, мне судьбой самой предназначено – венец княжий носить. А тебе – Врата хранить. Сама знаешь, верно же? Да и забыл тебя князь поди, коли столько времени вестей не слал. Я на тебя зла не держу, было – да и было. И прошло, быльем поросло. Чужую ведь судьбу все одно не отнимешь. И ты на меня не серчай.

…А только боязно мне все же, все знаю, а сил нет, как боязно.

А тут еще Иван…

Выручай, подруженька. Без тебя – не знаю, что и делать. Я с него слово взяла, что за мной не пойдет, пока тебе письмо не доставит. Без тебя, мол, ему все равно не справиться.

Ведь он за мной ехать собрался, Кащея на смертный бой вызывать. Ну куда ему, мальчишке, дурачку деревенскому, с князем биться? Ведь это погибель верная. Да и у земли-матери я спрашивала – не одолеть Иванушке Кащея в честном бою.

Если он умрет, я в воду кинусь, все одно не жить мне тогда.

Не дай пропасть, милая. Сонным зельем опои, скажи что угодно – только задержи его, не пусти на верную смерть. Выручай, Ягусенька. Пусть забудет обо мне Иванушка. Ты ведь можешь такое!

А за меня не волнуйся. Я знаю, я счастливая буду, и князь меня больше жизни полюбит. Деток трое у нас будет, помнишь? Дочку в твою честь назову…».

Неровные буквы расплывались перед глазами. Счастливы… дочку.

Было чувство, будто кто-то сильно ударил – так сильно, что даже уже не больно, просто все чувства куда-то ушли, словно свечка погасла, да еще дышать стало вдруг трудно. Вот, значит, какую весточку он готовил…

«Так, выходит, ты и есть здешняя колдунья?» – «Ты слышал обо мне?» – «Немного слышал»… Мысли тяжело толкались в голове. Дура, какая же дура! Ну что, что мог слышать князь о безвестной лесной колдунье, откуда? Вещунью он искал, вещунью премудрую, невесту свою. С такой княгиней всякая земля процветать будет, при ее даре и приданого никакого не надо. И все равно ему было – конечно, Василисушка, все равно, какая же ему, князю, разница… Чай не старуха, не уродина – да и ладно. Не ошиблась, выходит, вещунья на этот раз – да ведь и никогда не ошибается. Увидит князь незнакомку с васильковыми глазами – удивится, может, попервости, а там, глядишь, и обрадуется. Будет у них дом – полная чаша, любить друг друга будут пуще жизни, деток… деток трое будет. Счастливыми будут князь с княгиней.

Подняла глаза, облизнула разом пересохшие губы. Иван стоял перед ней, все еще тяжело дыша, смотрел отчаянно и с надеждой. Дурак. Какие уж тут надежды. На кой ты нужен ей, младший княжич, со своей глупой любовью, со своими песнями и преданными глазами. Вещунья править захотела, а тебе… так ты ведь даже и не наследник. Даже сознаться, что по доброй воле едет, она тебе не решилась отчего-то. Бедный, бедный, глупый Иванушка. Откуда-то из живота поднималась темная злость – на предателя-князя, которому все равно, на подругу-соперницу, которая знала все, на себя саму, даже на этого дурака Иванушку.

– От меня чего хочешь? – не сказала, прокаркала. Собственный голос показался чужим, надтреснутым.

– Так ведь… Василиса сказала, ты поможешь. Ты ведь ведьма! Сделай что-нибудь! Она через три дня уже у князя будет. А там – свадьба… сделай что-нибудь! Я… я с ним биться стану, вот только… успеть бы! Хоть совет дай, что ли… – непоследовательно закончил он наконец, опустив плечи.

– Три дня, говоришь? – Ягенка недобро усмехнулась. – Вот через три дня и приходи. Да не бойся – успеешь. Если не передумаешь. Я ведь ведьма, сам сказал.

Развернулась и, не глядя больше на Иванушку, метнулась к дому, рванула дверную ручку. Ни к чему ему сейчас видеть ведьму. Никому этого видеть не стоит. Пусть все знают – ведьме все равно, что ей до княжьей свадьбы!

Споткнулась о собственный порожек, едва успев ухватиться за дверной косяк. Оглянулась украдкой – Иван так и стоял, потерянно опустив плечи и невидяще глядя перед собой. Герой, тоже еще! Драться с князем он собрался… А вот падать ей сейчас уж точно ни к чему. Ей-то – что теперь! Какая, в общем, разница, что с ней будет… никому никакой разницы. А вот Врата нельзя без присмотра оставлять. Вот родится наследница Врат – не княжна, конечно, никакая, просто новая лесная ведьма-Привратница, подрастет немного – тогда и впрямь все равно, хоть бы и в воду. Только бы дожить до этого, только бы сердце свое глупое усмирить, успокоить – вон как колотится, и ведь не объяснишь ему…

* * *

Три дня спустя лесная колдунья сидела у окна, сгорбившись, и вертела в пальцах длинную иголку. Было невыносимо больно. Всего-то и надо – уколоть палец заговоренной иглой, а решиться на это оказалось не так-то просто.

После этого, она знала, больше не будет так больно. Никогда. Просто умрут в ней все чувства, умрет любовь ее глупая, умрет сама память о темноволосом князе с глазами, как осеннее небо. Как не было его никогда в ее жизни. Больше не вспомнит о нем Ягенка, сама не будет знать, чью дочь под сердцем носит. Так будет куда легче, так… правильно будет. Так она сможет жить дальше.

Вот только оказалось, что совсем не хочется забывать тех нескольких дней в начале лета. Вспоминать о них было больно – но и сладко же. И чудилось, что какую-то самую важную часть самой себя придется убить заговоренной иголкой. Глупость, конечно, несусветная – ведь собой она была и до этого лета, и прежде, чем о князе Кащее услышала даже. Просто надо решиться.

Воспоминания, любовь – их ведь тоже можно заменить, если очень постараться. Холодностью, покоем, равнодушием. Только не делают такого Привратницы, запретная это волшба – душу коверкать. Да разве остался у нее другой выбор?

Впрочем, прежде есть у нее и еще одно дело. Убив в себе и любовь, и саму память о ней, она уже не сделает того, что должна, того, что так хочется. Темная, иссушающая злость, копившаяся в душе все эти дни, искала выхода. Этой злости тоже не станет, стоит лишь уколоть палец, но прежде… прежде лесная колдунья восстановит справедливость.

Все же ошиблась на сей раз вещунья, не учла, что Привратницам законы мира неписаны, и никакие предсказания им не указ. Не будет Василиса с князем счастлива, не будет! Плюнув на свою любовь и растоптав чужую – не будет! Хоть в воду ей, значит? Не победить Иванушке князя в честном бою? Ну так выходит, так тому и быть. Пусть на себе почувствует подруженька, что значит – любовь свою навсегда потерять. Князь, может, и пощадит дурака – но уж Василиса-то должна сполна понять, каково ей пришлось!

Иван вошел без стука – знал, что его ждут. Сейчас он вовсе не был похож ни на потерянного мальчишку, что прибежал к ней три дня назад с письмом, ни просто даже на одного из сельских парней. Одет иначе, отстраненно отметила про себя Ягенка, и меч при нем, но главное – решительное выражение лица, плотно сжатые губы, злые серые глаза – все это решительно не вязалось с привычным уже образом Иванушки-дурачка, что таскался повсюду за Василисой и пел ей песни. Сейчас в лесную избушку вошел воин, почти богатырь… младший княжич.

Ягенка рассматривала его, прищурившись и не переставая вертеть в руках длинную иголку. А все же не победить тебе его в честном бою, думала она, про себя усмехаясь. Но коли ты, милый друг, так уж смерти ищешь, будет тебе… что захочешь.

– Ты ведь знаешь, что тебе Василиса нагадала? – спросила на всякий случай, понимала – не отступится. Но ведь Иван-то перед ней ни в чем не виноват.

– Знаю, – Иван смотрел в глаза, не отворачивался. И впрямь – знает.

– Что ж… ну тогда на себя пеняй, коли что не так, – Ягенка встала, положив, наконец, иголку на стол. Иванушка проследил глазами за ее жестом. – Помогу я тебе.

– Что это? – спросил негромко, не отрывая глаз от иглы, по которой проскакивали теперь красноватые искорки.

– Это? – колдунья усмехнулась. – Про это тебе знать необязательно, – и, отвернувшись, чуть слышно добавила, – смерть это кащеева… или моя смерть.

Так подумалось теперь вдруг: иголка – чтобы умер князь в ее душе и больше не тревожил… вот только сможет ли она сама себя живой считать после этого?

Иван, кажется, не услышал последних слов – впрочем, они и не были для него предназначены. Просто решительно шагнул вперед.

– Что мне делать?

– Тебе? Просто стой где стоишь. Впрочем, нет – как я скажу, шагни еще. Очутишься там, где Василинка сейчас. А ее я сюда заберу. Жив останешься – вернешься к ней.

– Вернусь, – юноша кивнул и положил правую руку на рукоять меча. – Пусть и не победить мне, – он вдруг как-то неприятно усмехнулся, – в честном бою.

Ягенка протянула руку, схватила Ивана за левую ладонь, слегка скосила глаза.

– Давай! – резко рванула к себе – и уставилась в испуганные васильковые глаза бывшей подруги.

* * *

Князь Кащей Заозерный сам вышел встречать долгожданную невесту. Стоял на ступенях крыльца, сложив на груди руки, слегка про себя улыбаясь. Кругом столпились дружинники, челядь и домочадцы – так что, когда подъехала и остановилась повозка, шум во дворе княжьего терема стих не сразу.

Из повозки, опираясь на руку одного из сопровождавших ее дружинников, вышла девушка. Странно. Князь нахмурился. Даже отсюда, издалека, было видно, что волосы девушки куда светлее, чем он помнил, да и ростом она как будто пониже. Может, подругу или сестру с собой прихватила? Но… нет, в повозке больше никого не было. Он решительно сделал несколько шагов вперед, все больше хмурясь. Где же его невеста… настоящая невеста?

Незнакомка, подойдя ближе, склонилась в поклоне.

– Кто ты такая?

Девушка подняла голову. В васильковых глазах плескались удивление и настороженность. Красивая… но не она!

– Василиса Премудрая, невеста твоя… ведь ты сватов за мной сам прислал!

– Нет, – князь решительно мотнул головой, с ужасом осознавая, что произошла безумная ошибка. Но ведь наверняка все можно еще исправить! – Ты не…

В этот момент воздух вокруг девушки вдруг задрожал, будто закружился ветер. На какое-то мгновение мелькнули знакомые зеленые глаза, рыжие волосы, – а через миг исчезла девушка, а на ее месте стоял светловолосый юноша, едва ли намного старше нее. В руках он сжимал тяжелый меч.

* * *

– Зачем?! – голос Василинки дрожал, в глазах стояли слезы. – Зачем ты это сделала? Он же… он умрет! Он, может быть, сейчас умирает!

– Зачем? – со злостью повторила Ягенка. Ответ на этот вопрос она много раз повторяла про себя. Но сейчас заготовленные слова вылетели из головы. Хотелось просто сделать бывшей подруге побольнее. Как можно больнее! – А чтобы ты любовь свою навсегда потеряла. Чтоб на своей шкуре почуяла – каково это. Править тебе захотелось, княжий венец примерить? Ну так примеришь еще! А любовь я у тебя отниму. Отниму!

* * *

Кто таков этот мальчишка, почему нападает? Впрочем, подумать об этом и выяснить все у Кащея будет еще время. На него не впервые нападали и не впервые покушались на его жизнь. Можно было сразу позволить дружинникам скрутить наглеца, но сейчас злость рвалась наружу – из-за этой глупой ошибки, чужой невесты, своих обманутых ожиданий, да и самого этого невесть откуда взявшегося противника. Впрочем, противник из него, если честно, был так себе – слишком молод, неопытен, слишком горяч. И меч-то у него не по руке – тяжеловат ему, пожалуй. И все-таки князь сделал знак своим людям не вмешиваться. Он сам обезоружит мальчишку, а затем допросит по всем правилам. И не только его, но и тех, кого посылал за своей невестой.

* * *

– Да будь же ты проклята! – Василиса кинулась на бывшую подругу и вцепилась ей в волосы. Ягенка попыталась отшатнуться, неловко взмахнув рукой и смахнув со стола глиняную чашку – та упала на пол и раскололась, хоть это никого не волновало сейчас – и обе девушки, сцепившись, как кошки, упали и покатились по полу.

Несколько мгновений они молча яростно боролись, беспорядочно нанося друг другу удары и не давая подняться. В какой-то момент, попытавшись отстраниться от навалившейся на нее Василисы, Ягенка мотнула головой – и скривилась от резкой боли, напоровшись щекой на осколок чашки.

Вид крови на лице бывшей подруги будто на мгновение отрезвил Василису. Она замерла, опираясь одной рукой о пол и все еще нависая над Ягенкой. А затем медленно подняла вторую руку и мазнула пальцем по щеке лесной колдуньи. Поднесла окровавленный палец к глазам, посмотрела внимательно, а затем слизнула кровь.

– Будь ты проклята, – медленно и четко, со странным спокойствием повторила она. – Во веки веков. Не будет тебе счастья ни в этой жизни, ни в новой, ни в той, что за ней, ни за самой гранью жизни. Ни тебе и никому, в ком течет твоя заклятая кровь.

* * *

Еще одно движение – и меч светловолосого юноши отлетел в сторону. Князь опустил собственное оружие и собрался что-то сказать – но тут мальчишка вдруг, подобравшись, прыгнул на него. От неожиданности Кащей на секунду оступился и тут же почувствовал едва ощутимый укол в шею – будто иглой царапнуло. Тут же восстановил равновесие и отшвырнул мальчишку от себя. Интересно только, отчего тот смотрит теперь так торжествующе?

* * *

Девушки сидели на полу, тяжело дыша, облокотившись спинами о ножки стола. Говорить, казалось, больше не о чем. Куда-то делись и злость, и ненависть, пару минут назад переполнявшие обеих.

– Дай хоть проститься с ним, – глухо проговорила наконец Василиса, по-прежнему не глядя на Ягенку.

Та, скривившись, пожала плечами. Проститься, значит? Ну… пусть. Отчего бы и нет. Да и самой, пожалуй, хочется… хоть в глаза князю взглянуть – шевельнется в них что-то, нет ли?

Тяжело опираясь на стол, поднялась на ноги. Стол… вроде бы на нем должно было быть что-то еще. Игла? Должно быть, упала вместе с чашкой? Взглянула на Василису. Мотнула головой, отгоняя какие-то мысли, и, наконец, скосила глаза.

* * *

Колени Кащея неожиданно подогнулись и он рухнул, как подкошенный. Кто-то кинулся ему на помощь, кто-то схватил дерзкого мальчишку. И тут снова вдруг задрожал воздух, взметнулись ветры – и вот уже на месте русоволосого юнца стоит девушка с рыжей косой. Всем хорошая да пригожая девушка, вот только одежда на ней мятая и рваная, да на щеке глубокая царапина.

Змеей выскользнув из цепких рук дружинников, опешивших от очередного внезапного превращения, Ягенка подскочила к князю, упала перед ним на колени. Ресницы Кащея дрогнули.

– Князь мой…

– Ты… – на мгновение разом осунувшееся лицо князя осветила улыбка. А затем он моргнул пару раз, и радость на его лице сменилась удивлением.

Князь встал, на ходу отряхивая одежду, и оглянулся вокруг. Одной рукой потер шею там, где выступила крохотная капелька крови. А затем обратил внимание на девушку, так и сидевшую на коленях у его ног. В дрожащих руках она вертела длинную иголку, подобранную с земли. Нахмурился, будто пытаясь что-то вспомнить, но тут же мотнул головой.

– Кто ты? – спросил без особенного интереса, как спрашивал бы о том, откуда взялся на дворе незнакомый конь или чужая собака.

– Я… – Ягенка сглотнула, отчаянно глядя в глаза князя, стараясь запомнить навсегда каждую черточку его лица, такого чужого теперь. Тяжело поднялась, опустив веки. – Я никто. Теперь никто.

* * *

И снова долго судачили в Богатырево – Иванушка-то дурачок, хахаль Василисин, заезжим княжичем оказался, даром что держался со всеми запросто да никакой работы не чурался. Говорили, будто Василису он у самого князя Кащея отбил, едва сам жив остался. А как сказался, кто он есть, так и забрал вещунью да и уехал к отцу-князю на поклон, в соседние земли. От прохожего-мимоезжего люда порой слухи доходили – благословил их князь, душа в душу живут младший княжич с молодою супругой. Только в родные края Василиса отчего-то все носу не кажет – ни с матерью повидаться, ни с подружками. То ли зазналась, то ли еще что? Кто ее теперь разберет.

* * *

– Не хотела я такого, видит лес, не хотела! – Василиса не поднимала глаз на бывшую подругу – страшно было. Времени прошло немало, а стыд-то – стыд никуда не деть и теперь было. Виноваты-то обе, а расхлебывать полной ложкой теперь только одной… да еще дочке ее, той, что спала сейчас сладко в кроватке возле печи и ни о чем не знала пока. И… уж точно ни в чем не была виновата.

– Знаю, – Ягенка невесело усмехнулась. – Мне-то теперь что с того?

Встала, налила в две кружки травяного отвара, одну поставила перед Василисой и села рядом.

– Снять сможешь? – после недолгого молчания спросила хозяйка дома. – Не хочу, чтобы моя дочь, как я…

– Не могу… – Василиса наконец подняла глаза, в которых плескалась тоска. Такая тоска, какая может быть только от вечной, неизбывной вины. – Ты же знаешь – слово вещуньи.

– Знаю, – снова кивнула Ягенка.

– Я могу… попробовать смягчить. Поставить условие. Тогда ты или твоя дочь сможете сами снять проклятие.

– Давай. Мне терять уже нечего, а ей, – Ягенка мотнула головой в сторону детской кроватки, – все три жизни еще жить.

Василиса поднялась со стула, прошлась вдоль полок, время от времени беря в руки какие-то мешочки с травами, принюхиваясь к их содержимому. Ягенка не подсказывала – чай, сама разберется. Да и знала бывшая подруга, где что в ее доме хранится, едва ли не как сама хозяйка.

Гостья взяла с одной из полок широкую глиняную чашу, плеснула в нее воды из бадьи, поставила на стол, сыпанула каких-то трав. Молча подняла нож, молча же взяла в ладонь безжизненно лежавшую на столе руку Ягенки. Уколола ей палец самым кончиком ножа, – та не проронила ни звука, – сцедила несколько капель крови в чашу. Затем склонилась и зашептала что-то на воду, а после опустилась снова на табурет.

Вода в чаше казалась теперь черной, как ночное небо, и в ее глубине мерцали точечки – звезды. Василиса глубоко вздохнула и сгорбилась на табурете.

– Жениха найдет до первой смерти – и снимет проклятие. Ну и замуж за него, само собой, пусть выходит.

– Любого жениха? – Ягенка приподняла брови.

– Не любого. Ей одной самой судьбой предназначенного.

– Ишь, как все просто, – усмехнулась лесная колдунья.

– А тебе надо посложнее? – почти со злостью бросила Василиса. – Так скучно? Надо, чтобы он венец самоцветный на нее надел или кольцо рубиновое? В янтарном вине умыл? Золотую рыбку на блюде поднес? Или… – распалившись, Василиса не сразу заметила ужас, отразившийся на лице бывшей подруги. А заметив, осеклась.

– Я не… это не… – Василиса замотала головой. Поздно.

По воде в чаше пошла рябь и где-то в глубине вспыхнуло маленькое солнце. Вспыхнуло – и тут же погасло. Условие было принято.

* * *

Вот с этих самых пор ни одна из женщин рода Ягелевых не выходила замуж. Влюблялись – случалось. Бывало, что и взаимно. Только ненадолго. Каждая оставалась в конце концов с разбитым сердцем, под которым билось уже сердце будущей дочери.

Казалось бы – ну и что тут такого, подумаешь, не выйти замуж! В конце концов, и счастье ведь бывает разным. Даже в любви можно быть очень даже счастливым без всякого там официального оформления отношений. Не говоря уже о том, что многие люди вполне счастливы и вовсе без всякой любви. Кто-то счастлив успехом, кто-то – работой или творчеством, кто-то – дружбой, кто-то – детьми…

Вот тут как раз собака и порылась. Подлянка Василиса не сказала «не будет тебе счастья в браке» или там «в любви». Она сказала просто – «счастья». Вот и нет его – счастья для нашей семьи. Никакого. Все женщины нашего рода обречены всю долгую жизнь, все три свои долгие жизни быть несчастливыми. Не находить счастья ни в чем вообще. Всю жизнь – одни лишь разочарования, скука, обиды и горе. И постепенно, с годами и столетиями стервенеть, озлобляться на весь мир, начиная понемногу ненавидеть всех и вся. Всех тех, кто так бессовестно и банально имеет право быть счастливыми.

Ну и маленьким бонусом, вишенкой на торте – фатальное семейное невезение. Там, где кто-то может вляпаться в неприятности, а может и не вляпаться, любая тетка из Ягелевых обязательно вляпается по самые уши, да еще и окружающих за собой утянет. Мы наступаем на все брошенные кем-то банановые шкурки и на все лежащие грабли. Мы спотыкаемся на ровном месте. Все кирпичи с небес летят только на наши головы. Все светофоры показывают нам красный.

И остановить все это можно только одним способом. Выйти замуж, хотя бы одной из нас, всего-то навсего. Исключительно по любви, большой и чистой. И, разумеется, при соблюдении всех идиотских василисиных условий, чтоб им пусто было, иначе брак все равно не срастется. Ну и, конечно, успеть до первой смерти.

Ерунда, правда? Вот и Ягенка так думала. И еще много поколений Ягелевых после нее. И до сих пор ни одной из нас сделать это не удалось.

К слову, никогда прежде в нашей семье так быстро поколения не сменяли друг друга, живем-то мы долго… то есть жили бы. Если бы не проклятие. Я, кстати, по нашим меркам засиделась-таки в девках… в смысле, долго уже тяну, ни разу не умерев. Большинство в нашем роду теперь до первой смерти меньше обычной человеческой жизни протянуть успевает.

Весь род Ягелевых стал с той поры усыхать. Проклятие на крови – страшная штука. Семь Врат стерегли в былые времена женщины семи ветвей нашего рода. Но проклятие означало, что не будет счастья не только Ягенке и ее потомкам – а всем, в ком течет та же кровь. Всем ее двоюродным и троюродным сестрам, тетушкам и племянницам. Всем. Их всех стали преследовать несчастья, одно за другим.

Одна из них жила на краю поселка. Однажды ночью она уронила масляную лампу, просто уронила. Выгорел весь поселок, со всеми жителями. Детьми, стариками – всеми. Ее муж тоже был в числе погибших. Она стала первой, кто не выдержал – и сама оборвала свою ветвь рода. Утром на пепелище она убила себя. Три раза подряд. И с ее третьей смертью закрылись навсегда Врата, которые она хранила.

Потом были и другие. Кому-то так не везло, что они умирали по глупой случайности, не успев оставить дочерей. Три жизни – это очень немного, если фатальной для тебя может оказаться любая нечаянная мелочь. Кто-то не выдерживал и уходил сам. В конце концов в роду остались только три ветви – и столько же Врат.

Крепко слово вещуньи.

* * *

– Bordel de merde[9], – пробормотала Жюли, глядя на меня расширенными глазами. – Даааа, наворотили дел твоя прабабка с подружкой… Это ж сколько умищи-то? На двоих-то так много не бывает…

– Знаю, – я скривилась. В нашей семье обеих подружек из этой истории какими только словами не поминают – и ни одним добрым. – Только… знаете, я вот все думаю. Ну по сколько им лет-то было, девицам на выданье? Семнадцать, восемнадцать? Может, и меньше. Даже по человеческим меркам – девчонки. И у каждой – первая любовь, первые страсти великие… и силы немеряные, – я вздохнула.

– Слушай, – Арису сидела, поставив локти на стол и положив подбородок на сцепленные руки, – я одного не поняла. Она ведь, выходит, все-таки ошиблась – Василиса твоя? Ну, Иван ведь был младшим сыном, не наследником? Как она могла стать княгиней?

– Никакая она не моя, – я отхлебнула коктейль из бокала. – Вот сразу видно, что ты русских сказок не читала.

– Еще чего! И зачем бы?

– А вот затем. Младший-то младший… два брата у него было. Если верить сказкам – старшие братья были плохие ребята, пытались Ванюшу убить и ограбить, за что сами жестоко поплатились и покрошены были в капусту. Историю-то победители пишут. А победителем у нас оказался Ваня. Как уж там на самом деле было – кто его теперь разберет, да я и не интересовалась как-то. Но, в общем, трон или что там у них князю полагалось Иванушка-таки унаследовал. Вещуньи, они, Алис, не врут.

– А мне вот другое интересно, – медленно проговорила Жюли. – Если я поняла все верно в твоей histoire d’horreur[10], каждая из них намеренно использовала свой дар во зло. Хуже того – стремилась причинить как можно большее зло, причем не кому-нибудь, а близкому человеку, подруге… такое ведь не могло не аукнуться, верно? Ну прабабка-то твоя за свое зло уж точно расплатилась – да и ты по сей день расплачиваешься. А подружка ее что? Замуж выскочила по любви, детишек нарожала, еще и княгиней стала. Верно?

– Стала, – неохотно ответила я. – Не особенно надолго, правда. Это в сказках все заканчивается, когда герои поженились и стали править. На самом-то деле этим все только начинается. Там… мутная история, в общем, вышла. Поначалу-то, когда Иван только стал князем, его любили все, Василису премудрой княгиней звали. А потом… однажды вещунья начала ошибаться. Не бывает такого вообще-то – а она начала. И Иван тогда не очень-то хорошим правителем оказался. Не слишком дальновидным, не слишком мудрым. Тогда и вспомнили историю со старшими братьями, много недовольных было. У них же тоже еще сыновья остались, а у сыновей – дядья, матери, всем править хочется. В общем… смута была большая, кучу народу поубивали. Я, если честно, не знаю даже – жива ли Василиса с детьми осталась, но мужа ее точно укокошили в итоге. О новых вещуньях в наших краях с тех пор точно не слышали. Может быть, просто с тем проклятием иссякла сила ее рода. Сама знаешь – по дарам и спрос. Всегда.

– Всегда, – эхом откликнулись обе мои собеседницы одновременно, и над столом на пару минут повисло молчание.

– Нам скоро ехать, – наконец произнесла Арису. – Давайте, девчат, выпьем, что ли… за счастье! Каким бы оно ни было.

Мы подняли бокалы – на сей раз с шампанским – и чокнулись.