Глава 22

Всадники окружили нас, прижав к обочине. С лошадей они не слезали, сохраняя стратегическое превосходство.

– Что вам угодно? – холодно поинтересовался Шейн, выступая вперёд. И испуганным он не выглядел, скорее, рассерженным.

Лэп окинул Гринвуда злым взглядом и посмотрел на меня.

– Мисс Эби, возвращайтесь-ка домой. Хозяйка на вас уже не сердится. Попросите прощения и будете жить как раньше.

Лэп вёл себя вызывающе нагло, игнорируя Шейнона, тем самым будто подчёркивая, что не боится его и готов хоть сейчас помериться силушкой. Но при одном взгляде на этого здоровяка становилось ясно – Лэп может потягаться с целым отрядом. И какой-то хлипкий господин Гринвуд ему не страшен, пусть накануне и заставил его замереть непонятным способом. Но это Лэпа только разозлило, вызвав желание поквитаться.

В памяти зашевелились какие-то невнятные видения, заставляя тревогу прокатиться по коже волной мурашек. Я непроизвольно поёжилась, хотя предложение тётушки и было по-своему щедрым. Если она готова простить мою ошибку и позволить мне жить прежней жизнью…

– Моя жена никуда не поедет, – перебил мои размышления голос Шейнона.

И я словно очнулась. Действительно, о чём только думаю? Кто помешает тётушке переменить решение, когда я уже окажусь в её власти?

– Я останусь с мужем, – уверенно посмотрела в маленькие глазки Лэпа, затем перевела взгляд на сопровождавших его мужиков.

Лица мне были знакомы, а вот имён я не знала. Они не выглядели злыми, просто исполняли приказ своей хозяйки. Я их понимала, но пойти с ними не могла – вырвавшись из-под власти тётушки на свободу, не хотела снова оказаться зависимой от чужой воли и переменчивого настроения.

– Возвращайтесь домой, – попросила мужиков.

Лэп дёрнул свою коренастую лошадку за узду, заставляя переступить с ноги на ногу и продвинуться вперёд, к нам с Шейном.

– Отдай девку, – зло насупился, пугая уже самим зверским выражением лица.

Я дрогнула. Привыкнув к тому, что в усадьбе ко мне относятся с теплом, если не любовью, не ожидала подобной агрессии. Но, если тётушка приказала меня вернуть, эти здоровенные деревенские мужики приложат все силы, чтобы исполнить её волю. Что им страдания какой-то Эбилейль Клэптон, если на кону собственные жизни, жёны, матери, дети…

– Эби, в лес! – приказал Шейнон, не оборачиваясь.

Я замешкалась. Всё же оставлять супруга с пятью рассерженными мужиками было боязно. Хотя и не представляю, чем сумела бы помочь ему. Разве что попытаться убедить…

– Эби! – рявкнул Гринвуд. – Живо в лес! – и убедившись в моей неспособности быстро подчиняться приказам, обратился к своему коню: – Гром!

Тот понятливо переступил копытами и помчался в чащу. Я только и успела, что крепче вцепиться в узду и сжать ноги, чтобы не свалиться на землю от быстрой скачки.

Впрочем, конь бежал недолго, всего несколько минут, а потом резко остановился на небольшой полянке и как ни в чём не бывало начал жевать зелёную травку.

– Вот ведь… лошадь, – раздражённо буркнула я и попыталась соскользнуть на землю, держась за луку седла.

Мне это удалось со второй попытки, вот только на ногах не удержалась, бухнулась в траву. Да так и осталась лежать, глядя снизу вверх на неодобрительно косившего глазом Грома.

Впрочем, у меня тоже были к нему претензии, поэтому немым укором я не прониклась. Полежав несколько минут и придя в себя, поднялась на ноги, которые немного подрагивали от пережитого стресса.

– Надо идти к нему на помощь, – сказала я коню.

Тот презрительно фыркнул и вернулся к пощипыванию травки.

– Как ты можешь оставаться таким равнодушным? Там остался твой хозяин. Один против пятерых! – укоризненно произнесла я и тут же покачала головой: дожили, уже с конём разговариваю.

Тем более что упрямое животное не прониклось грозившей Шейну опасностью и продолжало мирно пастись на лесной полянке.

– Ну и оставайся здесь! – рассердилась я и потопала в обратную сторону, легко ориентируясь по обломанным жеребцом веточкам.

Вслед мне раздалось неодобрительное ржание, но я не поддалась и продолжила шагать вперёд. А вскоре расслышала за собой шелест веток – Гром не выдержал и двинулся следом.

Радость от этой маленькой победы длилась недолго, потому что через десяток ярдов прямо передо мной из кустов вынырнул мой муж. Вот только радость при виде него быстро сменилась растерянностью и даже испугом, потому что он мне явно не обрадовался.

– Я что сказал? – спросил и тут же сердито ответил сам себе: – Ждать меня в лесу!

– Но я хотела помочь… – даже растерялась такому напору.

– Чем? – с сарказмом спросил он, и я опустила голову, признавая свою глупость, но при этом чувствуя обиду.

Я тут волнуюсь за него, а он… а он…

Горячие слёзы выступили на глазах и тут же скатились по щекам вниз, уступая место новым.

– Вы раньше не кричали на меня, – с укором произнесла я.

Но Шейнона это не проняло.

– А вы раньше не давали мне повода, – буркнул он, как мне показалось, немного смущённо, но тут же добавил: – И вообще, жена должна слушаться мужа. Во всём.

Я только вздохнула, рассматривая Шейна. Выглядел он, честно признаться, не очень. Из рассечённой брови сочилась кровь, которую Гринвуд то и дело стирал рукой, размазывая по лицу. Один глаз заплыл, наливаясь синяком. Разбитая губа лопнула. И ещё я заметила, что он бережёт левую руку и немного прихрамывает.

– Надо промыть раны, – неуверенно произнесла я, ожидая, что Шейнон снова начнёт ругаться, но он только устало кивнул.

И это молчаливое согласие напугало меня гораздо больше, чем недавняя ругань.

Мы двинулись обратно на полянку. Гром, обрадованный возвращением хозяина, по пути всё тыкался носом ему в плечо. Муж гладил довольную морду, но шёл устало, то и дело прикрывал глаза и пошатывался.

– Ми… Шейнон, – негромко позвала я, – давайте остановимся ненадолго, и я осмотрю ваши раны.

– Чуть позже, Эби, – после паузы отозвался он, – нам нужно уйти подальше от дороги.

Деревья шептали мне, что неподалёку течёт лесной ручей. И я пошла вперёд, показывая путь. Больше получаса мы двигались в напряжённом молчании. Я снова и снова переживала всё случившееся, начиная от момента пробуждения в доме кузнеца и до этого похода вглубь леса.

За один день со мной произошло больше событий, чем за все предыдущие годы. А уж напереживалась я ещё на много лет вперёд.

Сзади что-то зашуршало и упало, похожее на большую ветку. Я оглянулась. Гром стоял у куста, обнюхивая что-то лежавшее на земле среди высокой травы, Гринвуда нигде не было видно.

В груди сжалась невидимая пружина, и я похолодела. Куда он мог исчезнуть? Неужели новоиспечённый муж бросил меня в лесу?

Нет, он бы так не поступил. Почему-то я была уверена в этом.

Шейнону вовсе не зачем заводить меня в лес и тут бросать, достаточно было просто оставить у тётушки. К тому же он не мог уйти без Грома. Я заметила, что они привязаны друг к другу.

– Шейнон, – позвала нерешительно, боясь зверей или преследователей, которые могли меня услышать.

Никто не откликался. И я осторожно двинулась назад, к коню, который нетерпеливо переступал ногами и фыркал.

Жеана!

Я бросилась на колени, склоняясь над лежавшим в траве Гринвудом. Кажется, он был без сознания.

– Шейнон, – осторожно затеребила его, пытаясь привести в чувство. Но его глаза по-прежнему были закрыты.

Я не позволила панике завладеть мной. Хотя бы один из нас должен находиться в ясном уме. И речь сейчас не о Громе, который всё равно ничем не мог помочь своему хозяину. Значит, это я должна быть сильной.

Стащила с коня седельные сумки. Достала флягу с водой и попыталась напоить Шейна. Получилось не очень – большая часть стекала по губам и подбородку. Поэтому я набрала в ладонь и обмыла его лицо. Потом сделала из сумок подобие подушки, подложила Шейну под голову, чтобы лежать было хоть немного удобнее, и начала осматривать.

Ощупав голову, обнаружила рану на затылке с уже запекшейся кровью. Немного помедлив, всё же расстегнула рубашку, сразу заметила наливавшийся на рёбрах синяк. Хотела стянуть и штаны, но не решилась. Как-то это было чересчур для меня.

Но даже и то, что увидела, не обнадёживало. Гринвуду крепко досталось.

В голове гулко пульсировало, ладони увлажнились, и я отёрла их о бёдра. Если Шейн умрёт, что будет со мной? Я ругала себя за эгоистичные мысли, ведь заботиться нужно было не о себе, а о нём. Но стоило только подумать, что я останусь одна, как по коже катилась ледяная волна паники.

Нет, он не умрёт!

Я этого не допущу. Не знаю как, но не допущу.

«Иди сюда», – позвал тихий шорох. – «Иди, я помогу».

Надежда взметнулась крылатой птицей. Я отёрла плечом слёзы, которые, оказывается, всё это время текли по щекам. Снова застегнула все пуговицы, накрыла Шейна одеялом и решительно поднялась.

– Сторожи его и никуда не уходи, – велела Грому, – я скоро вернусь.

Через каждые несколько шагов оборачивалась, чтобы запомнить дорогу назад. Куда иду, я не знала и вряд ли сумела бы объяснить это внутреннее чувство, которое толкало меня вперёд. Поскольку, что ещё можно сделать, я не представляла, послушно пошла вглубь леса, повинуясь шороху у меня в голове.

Через десяток шагов снова обернулась, но ветки уже закрыли Грома, и я не видела его укоризненного взгляда, словно бы говорившего: «Почему ты нас бросаешь?»

И если бы не эта внутренняя убеждённость, что мне нужно идти, я непременно бы осталась.

Деревья слегка шумели, вытягивали ветви, указывая направление. И я шла, почти бежала, перепрыгивая через корни, отводя иголочки, настойчиво коловшие меня в щёки, словно уговаривая поспешить.

Лес становился всё темнее и гуще. Среди частых стволов, куда не было пути солнцу, царили сумерки.

Не знаю, сколько прошло времени. Оно будто остановилось здесь, в глубине леса, не в силах пробиться сквозь плотные кроны.

Я прошла ещё несколько шагов и остановилась, поражённая открывшимся мне чудом.

Деревья расступались, образуя небольшую круглую поляну. Здесь было намного светлее, потому что в центре свободного пространства рос цветок, увенчанный бутоном, который испускал золотистое сияние.

Словно завороженная я шагнула вперёд, выходя из-под сени деревьев, и меня тут же окутало тепло. Чем ближе к цветку я подходила, тем жарче становилось. Да и сам цветок с каждым моим шагом менялся. Сначала начал расти бутон, жёлто-золотые лепестки увеличивались в размере, постепенно раскрывая чашечку, которая наконец распустилась, и поляну залил яркий золотой свет.

Мне пришлось зажмуриться и прикрыть глаза рукой, чтобы не ослепнуть. А потом ждать, когда золотистые пятна под веками успокоятся и сменятся ровной серостью. Только тогда открыла глаза. И сразу потянулась рукой к цветку, настолько прекрасен он был.

Чашечка с чуть подрагивающими лепестками поднялась в воздух и спланировала мне в ладонь. Даже дух захватило, настолько это было прекрасно. Я чуть сжала пальцы, скрывая цветок, и сияние исчезло.

А внутри появилось тревожное осознание, что мне необходимо спешить назад, к мужу.

Обратно меня вело то же чувство. И если бы не оно, дорогу я вряд ли нашла. А ещё цветок в руке приятно грел пальцы, и я держала его бережно, осторожно, боясь измять сияющие лепестки.

Гром при виде меня радостно заржал, будто и не надеялся снова увидеть. Я склонилась над Шейном, который дышал тяжело, прерывисто, чуть постанывая, и видно было, как под веками двигаются глазные яблоки.

Я положила ладонь на лоб и почти сразу отдёрнула, такой горячей оказалась кожа с выступившими бисеринками пота.

Надо поспешить.

Вот только что делать дальше?

Сварить отвар – у меня не было котелка, да и удастся ли развести костёр, я тоже не была уверена. Заставить Шейна проглотить цветок? Но сможет ли он?

Других вариантов всё равно не придумала, поэтому решила попробовать.

Я раскрыла пальцы, и всё кругом осветилось ровным золотистым сиянием. Поднесла цветок к полураскрытым губам Шейна и застыла, чувствуя себя неумелой идиоткой. Как он будет жевать это и глотать, если находится без сознания?

Может, развести в воде? Точно у меня же есть фляга, нужно положить волшебный цветок внутрь и напоить мужа.

Гром внимательно наблюдал за моими действиями, а потом толкнул мордой в плечо и фыркнул. Я отмахнулась от назойливого коня, не до него сейчас.

Достала флягу из сумки и поднесла к горлышку цветок, собираясь сунуть его внутрь. Но нахальный жеребец сильно толкнул меня в левую руку, и бутыль улетела в траву, разбрызгивая воду.

– Гром! – разозлилась я. – Что ты делаешь!

Вода намочила подол платья и брюки, а ещё попала на грудь Шейну. Гром снова фыркнул, и в этом звуке мне послышалось презрение. Как будто он сомневался в моих действиях. И так нервничая, распереживалась ещё больше, потому что вода из фляги вытекла, и как теперь использовать цветок, я совершенно не представляла.

– Ну и глупый же ты конь! – зло сообщила я Грому.

Он снова фыркнул, а потом тоненько заржал, ткнувшись носом в грудь Шейна.

– Так я и хочу ему помочь, а ты мешаешь.

Гром опять фыркнул и попытался откинуть носом одеяло, прикрывавшее грудь Гринвуда. Не до конца понимая, что происходит, но захваченная каким-то чувством, очень напоминающим откровение, я помогла, убрав одеяло.

– Что дальше? – спросила, глядя на сосредоточенную морду. И не выдержала, усмехнулась нервно: – Я разговариваю с конём.

Гром опять фыркнул и ухватил зубами одну из пуговиц, дёргая в сторону.

– Расстегнуть ему рубашку?

Положила цветок на траву. И тут же распахнула полы сюртука, начала одну за другой расстёгивать пуговицы рубашки Шейна. Пусть слушать советы коня и было глупо, вряд ли об этом узнает кто-то, кроме нас с Громом. А он уж точно никому не расскажет.

Снова подняла цветок и положила на раскрытую ладонь.

– Что дальше, Гром? – спросила шёпотом, но конь чего-то ждал, больше не делая подсказок.

«Пыльца, золотая пыльца», – зашептало у меня в голове.

И подумав ещё пару секунд, я подняла ладонь над грудью мужа, глубоко вдохнула и сильно подула на лепестки. С них сорвалась золотистая вьюга, тут же опускаясь на Шейна и покрывая его грудь, плечи и лицо мельчайшими искорками. Пыльца быстро впиталась в кожу, не оставляя и следа.

Я затаила дыхание, ожидая чуда. Гром рядом со мной тоже затих.

И Шейнон задышал ровнее, с его кожи быстро сходили синяки и ссадины, лицо стало спокойным и даже умиротворённым. Похоже, теперь он просто спал – крепким здоровым сном.

– Получилось. У нас получилось! – я вскочила на ноги и обняла Грома. И он прижал ко мне голову, ненадолго прикрывая глаза. Как будто от облегчения.

Хотя почему как будто. Ведь он и подсказал мне, что нужно делать. Сама я вряд ли бы догадалась, пытаясь сунуть цветок во флягу с водой и напоить Шейна.

При мысли о воде тут же захотелось пить. Я подняла флягу, перевернула, и на язык упало несколько капель.

– Это была вся наша вода, – укоризненно сказала Грому. Он снова фыркнул и переступил с ноги на ногу. А я задумалась, что делать дальше.

Неподалёку струился ручей. Я слышала шепотки клёнов, которые росли почти у самой воды. Надо перевезти Шейна туда. Но все попытки разбудить мужа и уговорить его забраться на коня завершились неудачей, он продолжал крепко спать.

Сама я его вряд ли сумею поднять.

А что если…

Мы с Громом переглянулись, и я придумала. Достала из сумки нож и отошла от места стоянки на несколько ярдов, туда, где рядком росли высокие разлапистые ели. Попросила прощения, объяснила необходимость и, получив разрешение, срезала несколько крупных веток, связала их вместе. Разделила верёвку на две части и завязала концы на ремнях, крепивших седло.

Теперь самое сложное – переместить на эту импровизированную волокушу Шейна.

Он никогда не казался мне крупным. Мой новоявленный муж был высок, плечист, но довольно худощав. И только сейчас я обнаружила, насколько же он тяжёлый. Пока перекатывала его на ветки, вспотела и несколько раз вытерла стекающие со лба капли.

Умница Гром стоял, не двигаясь, ожидая, когда я управлюсь, а потом пошёл спокойным ровным ходом. Мне только и оставалось, что придерживать Шейнона, не позволяя ему скатиться на землю.

До ручья мы добирались почти час. И когда вдруг передо мной расступились деревья, и раздалось звонкое журчание бегущей воды, я чувствовала себя выжатой как выполосканная в речке простыня.

Первым делом устроила постель для мужа, и пусть расстеленное на еловых ветках одеяло не было самым удобным ложем, но Шейн продолжал спокойно спать.

А я расседлала наконец Грома и отпустила к ручью. Спутывать не стала, сегодня он показал себя достаточно разумным, чтобы не наделать глупостей. После и сама отправилась искупаться.

Ручей был резвым и достаточно глубоким – мне по колено. Вода – почти ледяной. Я разделась и прошла на самую глубину, ощущая, как кожа мгновенно покрывается мурашками. Поплескалась, смывая с себя пот и пыль, и быстро обтёрлась грубой холстиной. Зубы стучали от холода, но чувствовала себя посвежевшей, а ещё очень голодной.

Съела один из собранных Тиной нам в дорогу бутербродов, раздумывая, как бы развести костёр. На лес уже опускались сумерки, и становилось неуютно.

Но все попытки высечь искру и разжечь огонь ни к чему не привели. А Шейн, который наверняка мог бы это сделать, спал и, похоже, видел хорошие сны, потому что выражение его лица было спокойным и безмятежным.

Что поделать, придётся ночевать без костра. Я надеялась, что дикие звери сейчас достаточно сыты, чтобы обойти нас стороной. А в случае опасности деревья разбудят меня. Поэтому оставила рядом нож и легла на одеяло в нескольких дюймах от Гринвуда, накрывшись тем же одеялом, поскольку больше у нас не было. А стелившийся по земле свежий ночной воздух взывал прислушаться к голосу разума.

Я думала, что близость мужа будет смущать, но на удивление тепло от лежавшего рядом человека согревало и успокаивало, и совсем скоро меня сморил сон.

Тепло всё нарастало.

Становилось жарко, и сквозь дрёму я шевельнулась, скидывая одело. Тяжёлая ладонь скользнула по моей руке, переместилась на грудь, погладила, сжала, притягивая ещё ближе к себе. А сзади в меня вжималось крепкое мужское тело. Шею согревало тёплое, слегка щекочущее дыхание, сменившееся лёгкими влажными поцелуями.

Раньше мне не снились такие сны. Жаркие. Обжигающие. Непозволительные. Но я не противилась. Сон был смущающим, но приятным.

И пусть прикосновения сбивали дыхание, пробуждали истому, собиравшуюся в тугой клубок внизу живота. Я почувствовала, как настойчивые пальцы расстёгивают мелкие пуговки на платье, пробираясь к коже. Чуть шершавое прикосновение плеснуло огнём в кровь. Я выгнулась, и рваный выдох перетёк в стон.

Тут же меня перевернули, и пересохших губ коснулись твёрдые мужские губы, пробуя на вкус, пробуждая во мне что-то новое, неведомое ранее, заставлявшее стыдом алеть щёки и ожидать большего. Хотя я и не знала, что может быть больше этого.

Сон вместе с поцелуем пил моё дыхание. Движения ладони становились всё более откровенными и постыдными. И я уже выгибалась навстречу, желая прижаться, потереться, застонать от удовольствия.

И вдруг услышала ответный стон. Распахнула глаза. И тут же замерла, а потом забилась, вырываясь и пытаясь отползти в сторону.

И замерла снова, загипнотизированная тёмным, почти чёрным взглядом Шейнона, который был так близко, что я ощущала пряный мужской запах его кожи.

Несколько секунд Гринвуд смотрел на меня, а потом его взгляд стал осмысленным. В нём плеснулась досада и… разочарование. А сам он откатился в сторону, выпуская меня из крепких объятий. И мне вдруг стало непереносимо холодно и ещё безумно одиноко.

– Простите, мисс… то есть Эби, – прохрипел он куда-то в сторону, – я не сообразил со сна, что это… вы.

В груди заледенело. А кого он тогда думал, что обнимает?

Гринвуд поднялся и ушёл в сторону ручья, а я начала приводить в порядок одежду дрожащими пальцами. На глазах то и дело выступали слёзы, которые я отирала плечом.

И чего ты плачешь глупая? Он же извинился. Сказал, что спутал тебя с кем-то. Всё в порядке.

И разревелась.

Дремавший неподалёку Гром, скользнул по мне рассеянным взглядом, тут же снова прикрывая глаза. Он не видел причин для слёз. И я их тоже не видела. Вот только отчего-то было очень горько.

А слёзы всё продолжали катиться по щекам.

Я привела в порядок одежду и тоже пошла к ручью, отойдя несколько ярдов выше по течению, чтобы не столкнуться с Шейном. Умылась, попила холодной воды. А потом просто сидела на берегу, боясь вернуться в лагерь и встретиться лицом к лицу с человеком, который был теперь моим мужем и имел право и на поцелуи, и на смелые обжигающие прикосновения, но почему-то не хотел им воспользоваться.

И от этого было безумно горько.

* * *

Шейн трусливо убегал.

От нежности атласной кожи, от сладости поцелуев, от собственной распаляющей несдержанности. А самое главное – от полного разочарования взгляда, которым посмотрела на него Эби, когда он отстранился.

Шейн был уверен, что это сон, но, оправдываясь перед ней, не смог признаться, что такие сны стали привычными для него за последние недели. И произнёс другое, чем, кажется, обидел её ещё больше. Теперь его жена будет думать, что он мечтает о другой женщине.

Насколько проще было бы дать волю своим желаниям и завершить начатое, сделать её своей женой по-настоящему.

Но Шейнон не мог так поступить.

Через полгода, если брак не будет консумирован, Эби сможет обратиться к королю, заявить, что муж недееспособен, и потребовать развод. Сам Гринвуд поможет ей получить свободу, приобрести дом там, где она пожелает, обеспечит её деньгами и покоем.

Эби заслужила.

Вот только… всё это имеет смысл, если она всё ещё невинна. А в этом Шейн сомневался, хотя и запрещал себе. Но червячок сомнения после того, что произошло в Прайс-хаусе, всё же прогрыз себе право на существование и поселился в мыслях.

Что если Эбилейль состояла в любовной связи с молодым Бессоном?

Тогда у неё не будет иного выхода, как смириться с навязанным браком. Шейн не хотел её принуждать, не мог отказаться и боялся узнать правду.

В общем, младший граф Грринвуд ещё никогда так отчётливо не ощущал себя трусом. Причём трусом, совершенно запутавшимся в собственных мотивах.

* * *

Не знаю, сколько я так просидела. Солнце поднималось над лесом, освещая деревья и поблёскивая в проточной воде. Дальше тянуть время уже не представлялось возможным. Не хотелось, чтобы Шейнон отправился меня искать.

Я надеялась, что успокоилась уже достаточно, чтобы встретиться с ним лицом к лицу и не начать снова позорно плакать.

Он собирал вещи. Всё-таки вовремя я вернулась – сумела сохранить лицо. Ему не пришлось меня искать, а мне оправдываться.

Гринвуд окинул меня нечитаемым взглядом и отвернулся, закрепил седельные сумки. Я подошла ближе, очень нервничая и не зная, что сказать. Шейн тоже молчал, проверяя крепость подпруги.

Только Гром приветливо фыркнул, протянул ко мне морду. Очень хотелось его погладить и ощутить хотя бы такую поддержку, но я не решилась подойти ближе. Так и стояла, ожидая… не знаю чего.

– Садитесь, – наконец произнёс Шейн и подставил руки, чтобы я могла опереться и запрыгнуть в седло.

Уже собиралась расслабиться, но тут муж забрался следом и уселся позади меня.

– Так будет быстрее, – пояснил он моей вмиг напрягшейся спине.

Мы двинулись в путь. Я очень остро ощущала руки, расположившиеся вдоль боков, и грудь, к которой почти прижималась спиной при тряском беге коня. И в такие моменты мне почему-то хотелось ещё больше откинуться назад, но я, конечно, сдерживалась. А когда почувствовала тёплое дыхание у самого затылка и услышала прерывистый вдох, будто Шейн втягивал запах моих волос, решила, что показалось.

Действительно, зачем ему это? Утром он ясно дал понять, что на уме и в сердце у него совсем другая женщина.

Верхом мы двигались намного быстрее, но этого всё равно было недостаточно. Пришлось сделать пару привалов. Грому, несшему на себе двойной вес, нужен был отдых.

Когда вокруг начали сгущаться сумерки, я решила, что вот-вот Шейнон объявит вторую ночёвку, но он только пришпорил коня, заставляя двигаться быстрее.

И всё равно к жилью мы выехали в полной темноте. Я даже не сразу поверила, когда вдалеке показались огонёчки, которые спустя час превратились в фонари на воротах.

Здесь нас не ждали.

Шейн долго стучал в металлическую створку. Сначала кулаком, затем ногой, но тёмный, за исключением огней на воротах и центральной двери, дом оставался всё так же безмолвен.

Я осторожно сползла по боку Грома и застонала. От быстрой езды и тряски болело всё тело. Пользуясь темнотой и отсутствием любопытных глаз, выполнила несколько упражнений, разгоняя кровь.

Уже выпрямившись, заметила, как Шейнон ловко взбирается вверх по стене и исчезает по ту сторону ворот. Спустя пару минут одна из створок, безумно скрипя, поползла назад. И мы с Громом ступили на территорию Гринвуд-холла.

В темноте дом казался мрачным. Фонари у двери позволяли рассмотреть три этажа и портик входа, к которому вели три ступеньки. Больше ничего не было видно.

Шейн размашистым шагом двинулся к дому и, взлетев по ступеням, принялся колотить в дверь.

Спустя несколько минут одно из окон осветилось свечой. Потом снова погасло. Я запаслась терпением и не зря, потому что дверь Гринвуд-холла не спешила открываться. А ещё через какое-то время чей-то высокий и не слишком приятный голос поинтересовался с той стороны:

– Кто там припёрся так поздно?

– Хозяин приехал, – ответил Шейн резко, – открывай.

За дверью застыло молчание. И прошло ещё несколько минут, прежде чем она открылась, и лицо Гринвуда осветилось подрагивающим пламенем свечей.

Толстый человечек, державший в руке подсвечник, рассмотрев Шейнона, низко поклонился. И свечи полыхнули от движения воздуха.

– П-проходите, м-милорд г-граф, – почему-то заикаясь, предложил он и добавил: – З-здравствуйте.

– Я приехал с супругой, распорядитесь подготовить для нас покои. Мы очень устали. Коня почистить, напоить и накормить.

– Д-да, м-милорд, – человечек снова поклонился.

А Шейнон обернулся ко мне и совсем другим голосом, из которого исчезли приказные нотки, произнёс:

– Идёмте.

Я с сожалением оставила Грома, которого за эти дни начала считать чуть ли не другом, и двинулась к мужу. Ну не могу же я ночевать на конюшне. Хотя там бы точно так не нервничала.

Я ступила под совершенно тёмные своды. Человечек поклонился, приветствуя меня, и произнёс:

– Добро пожаловать, госпожа графиня. Меня зовут Джонас Вейт, я управляющий, буду счастлив услужить вам.

Разговаривая со мной, он уже не заикался. В его речи появились льстивые нотки.

– Спасибо, ничего не надо, только комнату и ещё воды.

– Немедленно будет исполнено, – человечек снова поклонился.

Он привёл нас в гостиную, оставил на столе подсвечник и с очередным поклоном удалился, пообещав приготовить всё необходимое в самые кратчайшие сроки.

Мы с Шейном остались в тишине и полумраке гостиной, ожидая обещанную воду и комнату.

Когда управляющий вернулся, я уже клевала носом в большом мягком кресле. Супруг стоял у окна и хмуро смотрел в темноту тихой ночи.

– Прошу, милорд, следуйте за мной.

Он повёл нас по тёмным комнатам к лестнице, забрав со стола подсвечник. А я удивлялась, почему управляющий не поручил это дело служанкам. Видимо, хотел угодить хозяину, продемонстрировать своё уважение.

Впрочем, сам Вейт объяснил это, стоя на пороге спальни, куда пригласил нас пройти:

– Прошу прощения, милорд, но сегодня у слуг увольнительный. Я не ожидал вашего появления. Обещаю, что утром мы всё устроим, как полагается.

Он успокоился и перестал заикаться.

– Не страшно, Вейт, – Шейнон тоже уже отошёл от не слишком радушного приёма и не сердился. Тем более мы и правда очень устали. – Завтрак подайте в восемь, а потом жду вас в кабинете, покажете мне дела.

– К-конечно, м-милорд, – заикание снова вернулось. – К-как п-прикажете.

Управляющий выскользнул за дверь, оставив нас с мужем наедине. Я снова занервничала.

– Идите первой в ванную, – решил Гринвуд, и я быстро сбежала, с облегчением закрыв за собой дверь.

Прихваченная с собой свеча помогла найти ведро с водой, наполненное лишь наполовину. Подумав о муже, я зачерпнула немного ковшом, несколько раз облилась. Ванну приму утром, когда вернётся прислуга. Грязную одежду обратно натягивать не хотелось, но выйти обнажённой я бы не осмелилась.

Вернулась в комнату, уступая место мужу. Быстро разделась, оставшись в сорочке, и нырнула под одеяло. Было очень страшно. Я ждала Гринвуда и была уверена, что от застывшего внутри напряжения не сумею заснуть.

Но уснула, как только голова коснулась чуть влажноватой и пахнувшей сыростью подушки, так и не увидев, как Шейн вышел из ванной и забрался на кровать с другой стороны. Полежал так несколько секунд, прислушиваясь к моему дыханию, а потом придвинулся ко мне вплотную, вдохнул запах моей кожи, обнял осторожно, уткнулся носом в волосы и тоже уснул.

А утром нас ожидал сюрприз.