Глава 30

Через неделю я начала бояться спать.

Сны приходили каждую ночь, и я вновь и вновь возвращалась в усадьбу на склоне холма. Ещё не превратившуюся в почерневшие руины, а прекрасную, величественную, ту, в которой хочется жить.

Видела я и счастливую семью, обитавшую в этом доме.

Мать звали Дэя, и была она самой нежной, доброй и любящей, о которой можно только мечтать. Помню, как почувствовала горечь, когда она впервые приснилась мне, ласково обнимающая восьмилетнего Стэна, своего старшего сына, который упал с лошади и ушиб руку.

Стэн уже был взрослым и знал, что мужчины не плачут. Поэтому просто позволял матери себя утешать, при этом изо всех сил сдерживая слёзы. Лекарь уже осмотрел мальчика и сообщил, что ушиб не слишком серьёзный. И Стэн был очень горд, что сумел не расхныкаться как маленький.

А вот его младшая сестрёнка Лайона была настоящей плаксой, и ей не разрешали подходить к лошадям.

Глава семейства, герцог Миллетский, старался казаться строгим. Но я даже во сне знала, что он обожает жену и детей.

Поначалу мне нравилось смотреть картины счастливой жизни неизвестной семьи, хотя я и не понимала, почему они снятся именно мне, и что хотят этим сказать.

А потом пришёл огонь…

Пожар начался с большой гостиной, окна которой выходили на открытую террасу. Головешка выскочила на ковёр. Такое случается. Пламя быстро перебежало в другие помещения. Была глубокая ночь, члены герцогской семьи и слуги крепко спали в своих постелях. Их не разбудил ни гул огня, ни громкие разговоры мужчин в чёрных масках, которые выносили из дома ценные вещи.

Я подумала, что сон обитателей дома был магически наведённым. Подумала утром, а тогда, бродя по комнатам второго этажа в теле маленькой девочки, плача и зовя своих родных, чувствовала только ужас ребёнка в охваченном огнём доме.

Проснулась я от собственного крика. Долго сидела в кровати, невидяще глядя перед собой, снова и снова переживая тот давний кошмар.

После первого же сна я расспросила Трину и Вереса о тех руинах. Но они мало что смогли мне рассказать. Дело в том, что старый граф Гринвуд, дед Шейна, предпочитал жить отшельником и с соседями не общался больше необходимого.

Поэтому слуги знали только, что по соседству жил герцог Миллетский с семьёй. Жил не постоянно, приезжал на несколько месяцев в году.

Я уже поняла, что, побывав в руинах, разбудила нечто, прежде дремавшее там, и теперь мне являлись картины когда-то произошедшего кошмара.

Вот только почему именно мне?

Через несколько дней после нашего похода за травами я расспросила Эдну. Ей ничего подобного не снилось.

Оставалось только недоумевать, почему же я каждую ночь теперь брожу по охваченному огнём дому, пытаюсь разбудить хоть кого-то, зову на помощь и просыпаюсь от собственного крика.

– Что с тобой происходит? – спросила Тина, заходя ко мне в комнату без стука. Она застала меня в самый неподходящий момент, ещё часто дышащую, взмокшую от пота, вцепившуюся пальцами в край одеяла.

– Я не знаю, – ответила честно, потому что объяснить происходящее просто не могла.

– Тебе снятся кошмары? – подруга не отставала. Пришлось признаться, что вижу во сне картины из жизни соседней усадьбы. И гибели тоже.

После разговора легче не стало. Тина ничем не могла мне помочь, только кидала жалостливые взгляды, которые чем дальше, тем больше меня раздражали.

А ещё она сговорилась с остальными, и меня освободили от большинства работ, не понимая, что труд отвлекает от тяжёлых мыслей и воспоминаний о кошмарных снах.

Но, как ни удивительно, с работой они и правда неплохо управлялись и без моего участия. Огород и теплица были засажены, парк почти освобождён от упавших веток и стволов. Полным ходом шла уборка яблок и заготовка на зиму.

Мальчишки собирали позднюю вишню, с помощью лестницы забираясь на самые высокие ветви. После недавнего дождя в лесу появилось множество грибов. И Верес каждый день теперь уходил на пару часов, принося с собой полную корзину.

Обе кухни были увешаны верёвочками с сушащимися полосками боровиков и дольками яблок. Трина оказалась настоящей мастерицей в приготовлении пастилы и варенья. Нейт и Нолан самостоятельно сушили на солнце выловленную в озере рыбу.

Бернет оказался отличным плотником. Он построил ещё один сарай поближе к дому. Туда перенесли кур и козу. Малыш пока предпочитал ночёвки под открытым небом, но на зиму и он переберётся в тепло.

Всё вокруг дышало подступающей осенью. В парке начинали желтеть и опадать отдельные листочки. И хотя большая часть листвы ещё оставалась зелёной, было уже понятно, что первых заморозков ждать не слишком долго.

Каких-то несколько недель…

Я старалась заготовить как можно больше трав. Правда, в лес ходить теперь не решалась, а на лугу не встречалось такого разнообразия.

Однажды, возвращаясь домой, я заметила в только начинавшей отрастать траве двора лиловую орхидею. Было просто удивительно, как столь капризный цветок сумел выжить в запущенной усадьбе.

Я присела рядом, погладила нежные лепестки и вдруг поняла, что буду делать дальше. Радостная, что могу наконец отвлечься от гнетущих мыслей и занять себя чем-то по-настоящему важным, я развила кипучую деятельность.

Вазоны у крыльца и по периметру двора были тщательно вычищены и заполнены землёй. Я аккуратно выкопала найденные в траве и отмеченные ветками цветы и заново засадила клумбы.

Несколько цветков нашлись в разрушенной оранжерее у южной стены дома. Их тоже пока пришлось рассадить по вазонам. К сожалению, деньги у меня закончились, так что о восстановлении оранжереи речи пока быть не могло. Но цветы я смогу укрыть на зиму в вазонах и сохранить до лучших времён.

Спала я теперь совсем мало, ложась позже всех и просыпаясь обычно до рассвета. Зачастую от собственного крика. Но несмотря на это, я находилась в каком-то лихорадочном возбуждении, которое давало мне новые силы и помогало оставаться на ногах, когда другие уже падали от усталости.

В углу двора я обнаружила колодец, засыпанный мусором и скрытый от глаз разросшимися кустами, полусгнившими досками и прочим хламом. Моей радости не было предела. Ведь дождевой воды нам всем не хватало и приходилось каждый день запрягать Малыша и возить бочку к озеру. Купалась мужская часть нашей усадьбы там же. Но мы все понимали, что вскоре вода остынет, и тогда начнутся настоящие затруднения.

Поэтому найденный колодец значительно поднял мне настроение.

Правда, от расчистки меня сразу же отстранили. Бернет с мальчиками взяли это на себя. И я опять осталась не у дел.

Наблюдать за работой не хотелось. В последнее время мне всё труднее было находиться в обществе других людей. И я ушла на луг, легла в траву, глядя на поблекшее небо.

«Ты пришла, ты пришла», – раздался вокруг меня радостный шёпот.

Я молчала, позволяя травинкам гладить мои ноги, и наслаждаясь этой лаской.

«Почему ты грустишь?» – шёпот не исчезал, не позволяя мне отмолчаться, уйти в себя.

И я начала говорить, сначала о чёрных руинах, потом о снах, превратившихся в кошмары, о том, как устала, бороться с ними.

«Ты истощена».

«Ты похудела».

«Ты стала совсем бледной».

Я даже усмехнулась сквозь слёзы, так похож был этот шёпот на заботливое кудахтанье мамы-курицы, собиравшей цыплят под своё крыло.

«Старая усадьба нашла тебя», – раздалось рядом сочувственное.

– Почему она искала меня?

«Ты всё узнаешь в своё время».

– Я устала. Я не могу спать, – вздохнула, повернувшись на бок и глядя расфокусированным зрением на тонкий стебелёк.

«Мы поможем».

«Мы прогоним сны».

«Ты ещё не готова».

– Да, я ещё не готова, – вынуждена была признать, хотя и не понимала, к чему мне нужно готовиться.

Глаза закрывались сами собой. И я не заметила, как уснула. Мне не снилось никаких снов, и это было по-настоящему прекрасно.

Проснулась я от тёплого дыхания у меня на лице. Распахнула глаза и отпрянула в ужасе. Прямо надо мной склонился кто-то огромный, полностью заслонив небо.

– Малыш, ты меня напугал, – оттолкнула наглую морду, обнюхивавшую моё ухо. Сердце всё ещё отчаянно колотилось отголоском прежних кошмаров.

Я приподнялась, садясь прямо, и услышала зовущие меня громкие голоса.

– Эби!

– Госпожа Эби, где вы?!

– Эби, пожалуйста, отзовись!

Уже вечерело. Долго же я проспала.

Поднялась на ноги и двинулась к усадьбе. Недалеко от ворот встретила Тину, которая сразу же рванула ко мне.

– Я нашла её! – закричала она в сторону дома, бросаясь меня обнимать. – Как же ты нас напугала.

– Прости, я уснула на лугу.

Чувствовала я себя на удивление хорошо. Отдохнувшей и выспавшейся.

Впервые за долгое время с аппетитом поужинала, поймав на себе умиленный взгляд Трины. Помогла убрать со стола. Проверила свои травы, чтобы сохли равномерно, и нигде не подобралась плесень.

Все уже ушли спать, а я продолжала хвататься то за одно дело, то за другое. Всё тянула время, боясь снова встретиться со своими кошмарами. Стояла уже глубокая ночь, в доме царила тишина. Я обозвала себя глупой трусихой и решительно вошла в свою спальню, но, постояв немного у кровати, развернулась.

У меня появилась идея.

Вдруг я так хорошо спала на лугу, потому что меня окружали те травы, сочетание которых прогоняло кошмары? Что если попробовать собрать их и поставить у себя в спальне?

Я вышла за порог и спустилась с крыльца. Тьма стелилась плотно, сверкая звёздами. Полночь давно миновала. Едва удержала вскрик, когда из полутьмы ко мне метнулась крупная тень.

– Малыш, ты опять за своё? – прошипела рассерженно. Но конёк не проникся упрёком, ткнувшись мягким носом мне в плечо.

Я сняла с крюка надвратный фонарь, который Верес продолжал зажигать на ночь, и двинулась за ворота, испытывая облегчение от того, что эта наглая рыжая морда увязалась за мной. Темноты я не боялась, по крайней мере, раньше, до появления кошмаров. Но всё равно, вдвоём было веселее.

Я интуитивно, почти на ощупь нашла место, где спала днём. Сорвала по стебельку от каждого вида. Фонарь давал слишком мало света, приходилось подносить его чуть ли не к самой травинке.

Малыш то и дело норовил откусить от растущего букета и я, смеясь, срывала стебельки и для него. Вернувшись домой, поставила цветы в кувшин и разместила его у самого изголовья кровати.

И снова крепко спала, не видя ни единого сна за всю ночь.

* * *

Возвращение домой прошло для Шейна весьма мучительно. Хотя бы потому, что он не помнил ни этого самого дома, ни людей, которые называли себя его семьёй. Да и само имя – Шейнон Гринвуд – ему сообщили.

Своего имени он тоже не помнил.

Мать относилась к нему очень нежно, и Шейн старался быть учтивым, хотя перед ним находилась незнакомая женщина. То же самое было с отцом, сестрой и братом.

Каждое утро Шейна будил камердинер, помогал совершить омовение и одеться. Потом нужно было спуститься к завтраку, и это оказалось самым сложным испытанием. Ведь за столом собиралась вся семья, и на него устремлялись взгляды, одинаково исполненные надеждой. И не вспоминая этих людей, Шейн чувствовал вину.

Как будто обманывал их ожидания.

День проходил за днём. Взгляды родных становились всё тревожнее.

Отец приглашал в гости его друзей, девушек, которых когда-то даже прочили Шейну в невесты. Несколько раз приезжал его величество, смотревший почему-то виновато.

Шейнон так никого не вспомнил.

Постепенно он учился жить иначе. Заново узнавал своих родных и знакомых.

И уже был почти готов смириться с этой новой жизнью. Позволить отцу привлекать себя к управлению герцогством, без всякого отторжения принимая мысль, что когда-нибудь он и сам унаследует этот титул, женится на достойной девушке, чтобы родить наследника.

Вот только было внутри него нечто, чего Шейнон не понимал и не смог бы дать названия. Но это нечто звало его куда-то, тянуло, заставляя впадать в беспокойство. Как будто ему нужно было сорваться с места и немедленно куда-то нестись.

Вот только куда, Гринвуд не помнил.