Глава 31

Хоть ждали и готовились, а всё равно заморозки случились внезапно.

Вот только вечером я смотрела из окна на зелёные, лишь кое-где тронутые желтизной листья, а уже утром траву вместо росы накрыл тонкий ледяной узор.

Все следующие дни мы собирали урожай, который хоть и не баловал излишним изобилием, но был и не так плох. Лучше всего уродились кабачки и тыквы. Ими заполнили несколько пустых комнат на втором этаже. Мальчишки старались и выкладывали рыже-зелёные узоры. И казалось, что полы в комнатах покрыты причудливыми объёмными коврами.

С картофелем было похуже – не успел пойти в рост. Собрали лишь немногим больше, чем посадили. Но и за то я была благодарна – всё же слишком мало времени было у него, чтобы вызреть.

А вот кипрей зацвести не успел, но того я и не ждала. Срезала зелёные верхушки, связала пучками и повесила вдоль печи. Весной ещё посадим, а потом и сам начнёт возрождаться.

Теплицу пока решили оставить, должна была выдержать первые не слишком крепкие морозы. Но всё ж по вечерам уже жгли посередине сухие ветки, чтобы прогреть воздух и помочь плодам дозреть.

С приходом осени зарядили дожди. И начались другие проблемы – в разбитые окна третьего этажа попадала вода. По дому потянуло сыростью.

Я перекладывала по столу оставшиеся медные монеты, прикидывая и так и этак. По всему выходило, что на стёкла и стекольщика не хватит. Придётся справляться своими силами.

По дому и флигелям Бернет с сыновьями начали собирать всё, что хоть немного могло сойти за доски. Обрабатывали, соединяли вместе и прилаживали ставни. Перезимовать – перезимуем, а там видно будет, что делать дальше.

Топить теперь приходилось не только кухонную печь, но и в спальнях. Для экономии дров всё семейство кузнеца решено было на зиму собрать в хозяйских покоях первого этажа.

Нейт и Нолан поерепенились для виду, но, когда под утро замёрзли в нетопленных комнатах так, что зуб на зуб не попадал, перебрались под крылышко родителей.

Я предлагала забрать Эдну к себе в спальню, для меня одной здесь было много места. Но Тина, отведя меня в уголок, напомнила, что я здесь хозяйка, а они прислуга, и негоже нам в одной кровати спать.

– Глупости, Тина… – я попыталась спорить, но подруга не позволила.

– Это сейчас нам тяжело приходится, все вместе только справляемся, вот и не так заметны различия. Но настанут и другие времена. Нам не следует забывать своё место и тебе тоже.

Спорить было бесполезно, и я не стала. Если желают ютиться в одних покоях, пусть ютятся. Тем более что мальчишки, спросив у меня разрешения, вытащили из гардеробной большой шкаф и устроили себе почти отдельную спальню.

А у Тины вдруг как-то резко начал расти живот. И она стала медлительной и осторожной.

Я запретила ей поднимать тяжести. Уборкой дома теперь мы занимались вдвоём с Эдной, а Тина только готовила.

Однажды, проснувшись утром, я увидела, что всё вокруг замело снегом. Правда, красота лежала недолго. К обеду снег почти растаял, добавив земле ещё больше слякоти.

Дорога после дождей и так пришла в негодность. Теперь, чтобы добраться до города, придётся потратить в два-три раза больше времени. А значит, туда и обратно за короткий зимний день нам не обернуться.

Надо ждать, когда зима вступит в свои права, скуёт грязь морозом, да занесёт сугробами. Тогда можно будет поставить тележку на полозья. А пока до города нам не добраться. Мы практически заперты в усадьбе.

Но меня это не слишком расстраивало. Я уже давно перестала ждать. Обида на Шейна перешла в глухую тоску. И я не позволяла ей вырываться наружу. Жива, здорова, свободна, хозяйка целой усадьбы – чего ещё желать?

И всё же она вырывалась…

Букет у изголовья пришёл в негодность. В запасе у меня оказались лишь некоторые травы и цветы. Поэтому мои давешние кошмары не вернулись, но превратились в беспокойные сны, где было место и особенно чёрным на фоне снега руинам, и обещаниям Шейнона позаботиться обо мне, и одиночеству, которое с приходом зимы, как будто очнулось ото сна, выпустило клыки и когти и вцепилось прочно в нежную плоть моей души.

Теперь я не просыпалась от собственного крика, но часто поутру находила подушку мокрой от слёз. И во сне я то пыталась догнать убегающую хохочущую девчушку, то исчезающего в тумане Шейна.

К счастью, жуткий пожар мне больше не снился, но картины мирной жизни до него я видела постоянно и отчётливо. И чем больше узнавала обитателей сгоревшей усадьбы, тем больше проникалась к ним тёплыми чувствами. Иногда мне казалось, что я всегда знала Дэю. Что это меня обнимают её ласковые руки, и это моё сердечко переполняется ответной любовью.

После таких снов тоска становилась и вовсе нестерпимой.

Однажды утром я оделась, взяла с собой ломоть хлеба и сказала тяжело опускавшейся на лавку Тине, что иду прогуляться. Может, не будь она в тягости и сосредоточена на том, кто растёт внутри неё, и заметила бы что-то, подскочила ко мне, обняла, заставила бы сесть рядом и рассказать, что творится у меня на душе.

Но движения Тины были теперь слишком медлительны, как и мысли. И она успела только поднять взгляд, когда я уже выходила в дверь. Так даже и к лучшему. Мне хотелось побыть одной, поддаться своей тоске.

Я запахнула старенькое пальтишко и двинулась сквозь парк к озеру и дальше вдоль него к еле заметной тропке, уходящей в лес.

Грязь радостно хлюпала под ногами, но сапоги не проваливались глубоко. Всё же лесная почва была покрепче пахотной. А вот трава пожухла и желтела по бокам жалкими мокрыми ленточками.

Природа засыпала. И травы и деревья больше не говорили со мной, согревая ласковым шёпотом. До весны я осталась совершенно одна.

Не знаю, какая сила тянула меня в лес. Но сейчас, когда я приняла осмысленное решение и желала того сама, не испытывала никакого дискомфорта. Не было ни сдавленного дыхания, ни вырывающегося из груди сердца.

Я чувствовала, что поступаю правильно, иду туда, куда нужно.

И это наполняло меня покоем.

В лесу лежал снег. Идти здесь приходилось труднее, сапоги вязли в пусть и неглубоких, но слежавшихся сугробах. Каждый шаг стоил усилий. И, когда поднялась на холм, я вспотела, расстегнула пальто и стянула с головы платок.

Руины были скрыты снегом. И оттого картина передо мной дышала мирной идиллией. Казалось, ещё немного, и на склоне холма послышатся детские крики, а там и сама ребятня с уханьем понесётся вниз на отполированных до гладкости деревяшках.

Давно ли и я сама была такой?

И была ли?

Я вспомнила своё детство. Пустой провал вместо памяти, попрёки тётушки Прайс, щипки кузины Анны, презрение Юлии, равнодушие Алекса. Я никогда не каталась с горки, потому что у меня всегда было много дел, и страх, что не успею, не справляюсь, и последует наказание.

И даже мой день рождения…

Я подсчитала дни, прошедшие после отъезда из Прайс-хауса. Не поверила себе и пересчитала заново. Потом ещё раз. И усмехнулась, смахивая со щеки скатившуюся слезу.

Сегодня мой день рождения. Сегодня мне исполняется восемнадцать. Сегодня я становлюсь совершеннолетней и могу самостоятельно принимать решения о своей жизни. Теперь мне не нужен опекун.

Забавно, что свой день рождения я встречаю у руин сожжённой усадьбы неизвестных мне людей.

Когда подошла ближе, то заметила, что не одна здесь. Кто-то ещё решил почтить память погибшей семьи герцога?

Я не хотела мешать, развернулась и пошла вправо, обходя руины. Но человек услышал скрип снега под моими сапогами и поднял голову. Это был пожилой мужчина с выбивавшимися из-под шапки длинными седыми волосами.

Наши глаза встретились лишь на мгновение, но после я не смогла отвести взгляд. И мужчина смотрел на меня так, словно увидел привидение. Не меньше.

А потом он поднялся с камня, на котором сидел, и сделал то, чего я никак не могла ожидать – поклонился мне.

Что происходит?

– Госпожа?.. – голос мужчины задрожал, мне показалось, в глубине глаз блеснули слёзы. – Госпожа, это вы?

– Здравствуйте, – вежливо ответила я. Мужчина не показался мне опасным, он просто ошибся и принял меня за другую. Нужно объясниться и уйти. Видно же, что этот человек потерял в пожаре кого-то дорогого. – Меня зовут Эбилейль Гринвуд, я хозяйка Гринвуд-холла. Простите, что помешала вам, я уже ухожу.

– Госпожа, неужели вы живы? Кто бы мог подумать… – мужчина продолжал бормотать что-то непонятное и смотрел на меня с восторженностью, которую я приняла за сумасшествие и тут же пожалела, что решилась прийти сюда сегодня. Поэтому развернулась и быстро, насколько позволял снег, зашагала обратно к лесу, слыша за спиной совсем уж безумные слова: – Какое счастье, что вы живы. Мы уж и не думали. Это волшебство, не иначе. И так похожа на мать, одно лицо. Я сначала так и подумал, что госпожа Дэя явилась, а потом пригляделся, нет, малышка Лайона, но совсем взрослая…

Дальше мне не было слышно, но и этого оказалось достаточно. Я спешила, почти бежала, изо всех сил перебирая ногами по рыхлому снегу, пока окончательно не выбилась из сил. Но и после того продолжала идти, боясь, что этот сумасшедший последует за мной. Догонит и продолжит говорить немыслимое.

Ведь этого не может быть. Это невозможно. Я не могу быть маленькой Лайоной, потому что она, как и вся её семья, погибла в пожаре. Том самом, который устроили люди в масках, чтобы обокрасть их дом.

Я не просто не хотела верить даже в саму возможность подобного, я отрицала её всеми фибрами души. Ведь это немыслимо, обрести семью и прошлое только для того, чтобы тут же узнать, что все мертвы.

Это слишком жестоко.

Поэтому я цеплялась за факт, который делал слова незнакомца ложью – маленькая Лайона умерла, сгорела в том же пожаре, даже несмотря на то, что не уснула вместе со своими родными.

Я это знала точно.

Или не точно?

Пришлось вспоминать свои кошмары. Смерти девочки я не видела ни разу. Она всегда лишь бродила по дому и звала родных. А потом я слишком испугалась этих снов и ухватилась за первую же возможность их не видеть – возле моей кровати всегда стоял букет, прогоняющий эти жуткие видения. И даже сейчас, пусть не в полном составе, но сбор не позволял мне видеть пожар и гибель семьи герцога.

Я должна была знать наверняка.

Мне нужно было убедиться.

И пусть эта правда будет слишком болезненной, но я не могла от неё прятаться. И даже если я не маленькая Лайона, у неё остались люди, которые её любят и помнят. Они заслуживают того, чтобы узнать правду.

Я пошла ещё быстрее, окрылённая новой потребностью. Я больше не боялась кошмаров. Эта встреча всё изменила.

Вернувшись в свою комнату, я вытащила букет из кувшина и бросила его в печь. Пламя недовольно затрещало, облизав мокрые стебли, но потом приняло жертву. Букет сгорел, и больше ничто не могло защитить меня от ночных кошмаров.

Но теперь я и не нуждалась в защите. Я сама шагала навстречу своим страхам.

* * *

Копыта глухо стучали по утрамбованной дороге.

Лайона, игравшая с цветами у самой ограды, вышла за ворота. Конечно, мамочка не разрешала ходить одной, но она ведь только посмотрит и вернётся обратно, если это кто-то чужой.

Но человек был ей знаком. Это же партнёр её папочки, мистер Прайс. Он всегда находит для Лайоны время, показывает фокусы и дарит игрушки.

Наверняка и сейчас привёз что-нибудь интересное.

Лайона выбежала на дорогу, размахивая руками и выкрикивая приветствие мистеру Прайсу.

Мужчина остановил коня и легко спрыгнул на землю. Он был невысоким и крепким, в волосах уже пробивалась седина, но сил ещё хватало, чтобы подкинуть шестилетнюю девочку в воздух и поймать на лету.

Лайона завизжала от восторга. На её крик за ворота выскочила испуганная пожилая нянька Варина, задремавшая было в тени. И мистер Прайс передал ей ребёнка.

Лайоне хотелось ещё поиграть со своим другом, но папочка говорил ей не задерживать мистера Прайса, ведь сначала дела, потом – развлечения. И Лайона не смела перечить, она была послушной девочкой.

Но когда мистер Прайс прошёл в дом, она заявила няньке, что захотела кушать. Старушка была очень доброй, она воспитывала уже второе поколение детей в герцогской семье и, улыбнувшись, протянула маленькой госпоже ладонь.

Лайона засмеялась, проигнорировала руку и побежала к крыльцу. А Варина, бормоча о неугомонности некоторых девочек, побрела за ней.

Пока нянька на кухне собирала поднос с едой, девочка подбежала к дверям герцогского кабинета. Не то что бы она собиралась подслушивать, просто хотела удостовериться, что мистер Прайс ещё там. И позже, когда он поговорит с папочкой, она сможет с ним поиграть.

Дверь была совсем немного приоткрыта, и Лайона прижалась к ней, заглядывая в щель.

Папочка сидел за столом, а мистер Прайс нервно ходил по комнате. Он на что-то злился и сердито выговаривал папочке.

– Колин, мы же друзья и партнёры. И хотя твоя доля в деле больше моей, но мы оба знаем, что богатеешь ты во многом благодаря моим идеям. Я не понимаю, почему ты не хочешь пойти мне навстречу и одолжить денег?

– Послушай, Юджин, – папочкин голос, напротив, звучал ровно, как будто он совсем не волновался и лишь желал отговорить друга от совершения глупости, – сейчас не время выходить в море, пираты совсем распоясались. Нужно переждать лишь этот год. К следующему лету королевский флот разобьёт эти бандитские корабли и очистит пути. А сейчас нам не стоит рисковать…

– Ты просто не хочешь, чтобы я зарабатывал, – грубо перебил мистер Прайс. И Лайона удивилась, она никогда не видела папочкиного друга таким злым. – Тебе нравится, что я завишу от тебя и вынужден существовать твоими подачками.

– Полно, Юджин! – тут уж и папочка рассердился. – Ты зарабатываешь достаточно. Я уж не говорю о том, что ты провозишь контрабанду на моих кораблях!

– Да как ты смеешь, Колин! – теперь оба мужчины стояли по разные стороны стола, с вызовом глядя друг на друга.

– Хорошо, Юджин, – папочка отступил первым и снова сел в своё кресло. – Если я не могу тебя переубедить, поступай, как знаешь. Я дам тебе денег, но это предприятие слишком рискованное, и мне нужны гарантии.

– Я оставлю в залог Прайс-хаус, – его голос был хриплым, а глаза смотрели с надеждой.

Папочка тоже какое-то время смотрел на своего партнёра, а потом кивнул.

– Хорошо, Колин, я пошлю за нотариусом, он подготовит документы. А пока давай отобедаем, друг мой…

* * *

– Эби! Эби! – кто-то дёргал меня за плечо, и я застонала от разочарования. Ведь оставалось совсем немного, и я смогла бы разгадать тайну сгоревшей усадьбы.

– Что случилось? – повернулась к Тине, тормошившей меня.

– Там… приехали.

– Кто приехал? – я была раздражена тем, что меня разбудили так не во время. А ещё приходилось клещами вытаскивать из Тины объяснение.

– Я… не знаю, – призналась она испуганно. – Это к тебе.

Я тоже испугалась. Кто может приехать ко мне? Я никого не ждала. Неужели Шейнон всё-таки вспомнил обо мне и приехал утверждать своё право мужа?

Я похолодела. Разумом понимала, что Шейн не такой, что он не станет меня неволить и принуждать к чему-то, но внутри всё замирало от страха. Почему я так уверена? Разве я знаю своего мужа достаточно хорошо, чтобы это утверждать?

Нет, не знаю. И не могу быть уверенной.

– Пригласи их в гостиную, – велела Тине, – я сейчас подойду.

– Там не на чем сидеть, – возразила она, и я сразу проснулась.

– Точно, тогда пригласи в кухню и подай… чаю?

– Хорошо, – Тина кивнула и, внимательно глядя на меня, будто я могла дать объяснения происходящему, вышла из комнаты.

Что происходит?

Я умылась, тщательно расчесала и заплела волосы, надела приличное платье, которое с самого лета пылилось без дела, и, глубоко вдохнув, отправилась выяснять, что происходит.

В кухне сидели люди.

– Доброе утро, – я вошла, окидывая всех сразу внимательным взглядом. И тут же узнала мужчину, встреченного вчера у руин.

Гости поднялись мне навстречу и дружно поклонились.

Все четверо были мужчинами разного возраста и внешности, но каждый смотрел на меня жадным, внимательным взглядом, словно впитывая черты моего лица.

– Приветствую вас, господа, чем обязана визиту? – я старалась, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно, но к концу фразы всё же сбилась на фальцет. И закашлялась, чтобы скрыть волнение.

– Госпожа Лайона, – вчерашний незнакомец выступил вперёд и снова поклонился, – меня зовут Дарен Стрейтон, а это мои соседи – Милтон, Гордон и Трудит. Мы пришли, чтобы выразить вам своё почтение, уплатить арендную стоимость ваших земель, которые мы занимаем, и узнать, чем мы можем быть вам полезны.

После этих слов каждый из мужчин подошёл к столу и положил на него по два мешочка, громко звякнувших в наступившей тишине.

Из двери в кухню заглядывали мои домочадцы, и у каждого на лице застыло удивление. Я тоже не верила в происходящее. И не понимала, почему Дарен Стрейтон пришёл сюда и принёс мне деньги, как хозяйке, ведь я и сама не была уверена, что он явился по адресу.

– Мистер Стрейтон, – я посмотрела на мешочки, которые могли разрешить большинство наших проблем, и, глубоко вдохнув, покачала головой: – Я не могу принять ваши деньги.

– Но почему? – удивился он. – Мы долгие десять лет платили королю, пока думали, что все Миллеты погибли в огне. Но теперь, когда мы знаем, что вы живы, эти деньги по праву ваши.

И Стрейтон подвинул мешочки ко мне.

Я оторопело наблюдала за его движением, было слышно, как позвякивают внутри монеты.

Но нет. Я не могу принять эти деньги. Это будет нечестно по отношению к этим людям, которые с такой надеждой смотрят на меня.

Я покачала головой.

– Простите, но я вовсе не уверена, что вы не ошибаетесь. У меня нет никакой убеждённости, что я Лайона Миллет, а не Эбилейль Клэптон, как привыкла считать. Сказав так, я солгу, потому что не помню своего прошлого… – заметила, что Стрейтон хочет возразить мне, и подняла руку. – Даже если вам сейчас кажется, что всё сходится, это может быть лишь совпадением.

– Не слишком ли много совпадений? – подал голос один из пришедших со Стрейтоном мужчин, кажется, Милтон.

– А вы бы хотели, чтобы хозяйкой герцогства стала самозванка? – я резко повернулась к нему и взглянула с неведомой мне раньше силой, которая заставила мужчину опустить взгляд.

– Эби… – неуверенно начала Тина, и я знала все её доводы, потому что за эти несколько минут обдумала открывающиеся нам перспективы, но отмела их одним кивком головы.

– Заберите свои деньги. Пока я не уверена, что являюсь той, за кого вы меня принимаете, я не смогу принять эту плату. Простите, но иначе нельзя, – я невольно смягчилась, заметив, как смотрит на меня Стрейтон – с сожалением и одновременно восхищением.

И тут же смутилась.

И от этого взгляда, и от собственной вспышки. Раньше я никогда не была так резка с людьми. И это лучше всего демонстрировало, как изменило меня всё произошедшее с лета.

Мужчины забрали мешочки, поклонились и ушли.

А через два дня усадьбу наводнили плотники, стекольщики и другие рабочие.